[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » PG (Parental Guidance), G (General) » Freesia (G - Die, Sono [Dir en Grey, Matenrou Opera])
Freesia
KsinnДата: Суббота, 20.07.2013, 21:06 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline

Название: Freesia

Автор: Alice_Redrose (Grey-September)
Беты: kodomo_no_tsuki

Фэндом: Dir en Grey, Matenrou Opera
Персонажи: Die, Sono
Рейтинг: G
Жанры: Слэш, Мистика, Философия, AU
Размер: Мини
Статус: закончен

Описание:
...у Андо Дайске не было в жизни ничего своего. Андо Дайске и сам был чем-то, чего в жизни Андо Дайске не было.

Посвящение:
kodomo_no_tsuki - за Дая для Соно...

Примечания автора:
Matenrou Opera - "Freesia". Вот, что было первопричиной, но от самой песни в этой истории лишь прекрасный цветок и Соно, все остальное - авторское видение притчи о Садовнике и Фрезии.
 
KsinnДата: Суббота, 20.07.2013, 21:08 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
***

Matenrou Opera – Freesia
ADAMS – Boku no Sei
ADAMS – Kimi no Sei
LIV MOON – A Wish


Андо Дайске не любил командировок, но начальство редко считается с мнением подчиненных. Впрочем, начальник отдела, непосредственно стоящий над Андо, никогда не злоупотреблял своими полномочиями и редко отсылал сотрудников за пределы префектуры. Ситуация в этот раз оказалась форс-мажорной - коллега Дайске, который должен был отправиться с инспекцией на фабрику, внезапно подхватил корь. Других специалистов в этой области не имелось, отчего честь (или участь) ехать в пыльное захолустье выпала Андо.
Все бы хорошо, но Андо Дайске никогда не выбирался из дома без сопровождения, отчего предстоящая поездка пугала свалившейся на голову самостоятельностью. Принимать решения, какой бы сложности они ни были, Дайске не умел. С самого детства за него все решали другие. Сначала это была мать, которая воспитывала ребенка в тепличных условиях, боясь, как бы единственный сын не вырос гнилым человеком, не догадываясь, что чрезмерная подкормка и полив портят ростки души так же, как и безразличие.
За матерью настал черед отца. Тот родил себе преемника, которому с малых лет внушал одно: Дайске должен вырасти хорошим человеком, работать на фирме, в которой работал он, не покладая рук, заработать на безбедную старость, жениться и родить наследника. И Дайске подчинился: учился в школе, которую выбрали родители, посещал кружки, которые считали необходимыми для его полноценного развития родители, носил одежду, которую покупала мать, смотрел фильмы, которые любил отец, слушал его пластинки и читал книги из его библиотеки. После окончания школы Андо безропотно сдал вступительные экзамены в университет, который двадцатью годами ранее окончил с отличием отец, начал ухаживать за девушкой, с которой его свела мать, женился на ней спустя пять лет, родил детей, которых по инерции любил, но о которых не умел заботиться, перекладывая всю ответственность на плечи жены, которую (сложно было сказать) любил или просто привык к ней, как привык ко всему, что было в его навязанной жизни.
Устроившись на работу в фирму, где работал отец, завел дружбу с людьми, которых ему в друзья рекомендовал родитель. Те тоже оказывали на него влияние: Дайске начал ходить в бары и рестораны, в которые ходили они, пить пиво того же сорта, что и они, болеть за футбольную команду, которую поддерживали его коллеги по отделу. Этот список можно было продолжать до бесконечности, но в итоге все пришло бы к единственному заключению - у Андо Дайске не было в жизни ничего своего. Андо Дайске и сам был чем-то, чего в жизни Андо Дайске не было.
Подходил к концу очередной квартал, через два месяца истекал срок контракта, и Андо знал, что возобновит его, как возобновлял уже три раза за те пятнадцать лет, что проработал на фирме, занимая должность клерка средней руки, не стремясь к повышению. Ему это было не нужно, ибо амбиций у Андо не было - их ему попросту не привили. Если бы в процессе формирования его личности кто-то из родителей вживил ему в мозг идею, что он должен чего-то достичь на профессиональном поприще, Дайске давно бы занимал пост директора по производству, но этот момент был безвозвратно упущен, и мужчина коротал свои пятьдесят часов в неделю за привычно-нудной, ни к чему не обязывающей работой.
Общаться с людьми Дайске был обучен неплохо, поэтому ему не составляло труда выполнять обязанности инспектора. Только вот поездки его порядком угнетали: в гостиничных номерах, лишенных привычных вещей, было неуютно, незнакомые стены давили на сознание, и Дайске чувствовал себя заживо погребенным в сырой могиле. Он не мог нормально спать, не мог сосредоточиться на чем-то, кроме удушающей необходимости самостоятельно принимать решения. Особенно остро этот вопрос вставал во время завтраков и ужинов, когда Андо открывал меню гостиничного ресторана. Он терялся. Он не знал, что хочет на ужин, потому что его ему всегда готовила жена, на свое усмотрение, а если же Дайске и выбирался в общественное место с приятелями, то всегда заказывал то, что заказывали другие. Оставшись же наедине со своими желаниями, он с отчаянием понимал, что их у него нет. Приходилось напрягать память и вспоминать, что в таких случаях заказывала супруга, или же выбирать блюдо наугад.
Февраль выдался теплым, а начало марта уже вовсю распускало почки на деревьях и разносило по воздуху благоухание первых цветов. Было тепло и сухо, и провести несколько дней вдали от шумного города было мечтой многих тружеников фирмы, но такая честь выпала Андо Дайске, который не видел в этом ничего хорошего.
Собранная женой сумка и приготовленная в дорогу корзинка с продуктами немного грели душу и вселяли надежду на то, что все не так плохо, и три дня пролетят незаметно.
Проверив в сотый раз, что деньги, билеты и документы занимают привычные места, Дайске отправился на вокзал, куда прибыл за десять минут до отправки поезда. Он ненавидел залы ожидания, где кто-то обязательно обращался к нему за помощью, ибо выглядел мужчина аккуратно и не источал флюиды агрессии. Андо всегда отвечал дружелюбно и помогал, если это было в его силах, хоть внутренне и был напряжен и хотел поскорее забиться в свою раковину, где уютно и до боли привычно.
Поезд отбыл минута в минуту, и Дайске, занимавший место у окна, убежал от всего мира, заткнув уши наушниками и опустив глаза в дрожащие строки газеты, купленной в привокзальном киоске. Он всегда покупал именно эту газету и еще пару журналов, касавшихся работы. Хобби или увлечений у мужчины не было, поэтому чем-то отвлеченным он не интересовался, предпочитая или новости из-за рубежа, или бесцельное созерцание стремительно сменявших друг друга пейзажей за мутным окном вагона.
Ехать предстояло восемнадцать часов, но Дайске не любил спать в поездах, отчего всегда брал сидячие места, какой бы долгой ни была дорога. Спящий человек выглядел слишком ранимым, каждый мог подойти и посмотреть на него в тот момент, когда он не подозревает об этом и ничего не может предпринять, чтобы защитить себя от вторжения извне. Андо слишком дорожил своим внутренним миром, в котором было так пусто и тихо, что не желал, чтобы кто-то посторонний - незнакомый и от этого немного неприятный, - прикасался к самому сокровенному.
В вагоне было тепло, но не душно, соседнее место большую часть времени пустовало. Андо читал газеты и смотрел в окно, прокручивая по энному разу "Bitches Brew" Дэвиса*. Он давно перестал вслушиваться в нестройный ряд джазовой композиции. Лет десять как. Он просто жал на "play", чтобы заглушить гул одиноких голосов и грохот колес по истертому металлу рельсов где-то под подошвами ботинок, купленных женой к Рождеству.
На станцию назначения поезд прибыл с опозданием на полминуты. Дайске этого бы и не заметил, если бы не бросил взгляд на экран телефона, включенный им в момент остановки состава, дабы проверить, не звонила ли ему жена или начальник. Никто не звонил, ибо время высвечивало второй час пополуночи. Люди – сонные жуки, встревоженные шорохом чьих-то шагов, - высыпали в прохладную темень перрона. Андо никуда не спешил. Номер в гостинице у него был забронирован, та же находилась чуть ли не под боком. Насколько Дайске мог судить из распечатанной им карты, одна на три деревни гостиница находилась в полу-квартале от вокзальной площади, вниз по течению небольшой смрадной речушки, гонящей свои воды от работавшей неподалеку фабрики. Именно туда в девятом часу утра следующего (а точнее, уже сегодняшнего) дня должен был отправиться Андо в компании толстого портфеля, набитого бланками и документами, которые нужно было заполнить и подписать всеми власть имущими единицами данной организации.
Прогулка от вокзала до гостиницы заняла пятнадцать минут неспешным шагом, за которые Андо успел вдоволь налюбоваться ночными пейзажами, нанюхаться аммиачных испарений, что прозрачным шлейфом тянулись над маслянистыми водами канавы, именуемой здесь речкой, и выпить бутылку теплой, неприятно-кислой колы. Жажду она не утолила, а, смешавшись с гнилостным запахом канала, поселила на дне желудка неприятное чувство тяжести, находящееся в близком родстве с тошнотой.
Надеясь, что не отравился, Дайске отправил бутылку в урну (картонную коробку из-под вафель), пристроенную у входа в гостиницу, и толкнул легкую пластиковую дверь, оказываясь в канонично деревенском фойе.
Сонный консьерж сунул ему журнал, в котором Андо поставил скромную роспись, взял протянутый ключ от номера и по шаткой деревянной лестнице поднялся на второй этаж. Его номер находился в конце коридора, примыкая к подсобному помещению.
Номер был по-спартански скромен: кровать, стол, два стула, шкаф, тумбочка со светильником и видавший виды телевизор, который так давно никто не включал, что кнопки на нем поросли слоем вкусно-жирной пыли. Дайске распаковал багаж и, взяв полотенце, вышел из комнаты. Ванная находилась на этаже, дверь ее была помечена привинченной на уровне глаз табличкой с криво прорисованным умывальником. Судить, сколько постояльцев сейчас принимает гостиница, Дайске не мог, да и не хотел. Постучавшись и не дождавшись отклика, он скользнул в пропахшее антибактерицидным мылом помещение, умылся, обтерся смоченным в холодной воде полотенцем и так же быстро покинул комнату.
Выставив будильник на семь часов, мужчина улегся в кровать, повернул голову к незанавешенному окну и принялся ждать, когда его стекла окрасятся прозрачно-незабудковой акварелью рассветных сумерек. Уснуть на новом месте мужчина не надеялся, даже пытаться не стал, потому что это лишь сильнее выматывало уставший организм, а силы ему еще пригодятся. Но незаметно для себя Дайске уснул. Сон был тревожным и душным, как пропитанный приближающийся грозой августовский день. Мужчине снилось самое обычное место: дом, за ним - запущенный сад. Звуки были приглушены, но Андо мог разобрать в них стрекот цикад. Было лето, было жарко, так, что Дайске потел, отчего чувствовал себя неловко. Он бродил по заброшенному участку, не имея перед собой никакой цели. Просто прогулка по заросшим сорной травой дорожкам, вглядывание в пыльные камни бордюров, углубленное созерцание заплутавших мыслей.
Дайске никогда не бывал в подобном месте прежде, отчего не понимал, почему подсознание отправило его именно сюда. То, что он спит, мужчина осознавал с пугающей ясностью. Ему казалось - он вот-вот проснется, но время убегало вспять, пропуская Дайске в бескрайность "впереди". Там, однако, не было ничего примечательного или символичного. Просто сад, просто дом, просто лето и камни, поросшие ржавым мхом. Ничего пугающего, таинственного или приятного – словно рассматриваешь картинки в книге.
Песчаник, рассыпающийся крошкой под тяжелыми ботинками, да сухая трава были единственными спутниками Андо в его бесконечном скитании. Он шел все дальше и дальше, а сад все не спешил заканчиваться, незаметно наполняясь притягательно-сладким ароматом, что приносило с собой тяжелое дыхание полудня.
Андо не сразу обратил на него внимание. Понадобилась целая минута, чтобы ноздри его наконец-то задрожали, пропуская в легкие сладковатый запах, узнать который мужчина, сколько ни старался, не мог. Это пахли цветы, Дайске был уверен в этом, но он никогда не отличался глубокими познаниями во флористике, поэтому определить вид цветущего растения по запаху не мог, но он манил, давая возможность наконец-то найти цель для своих блужданий. Теперь он искал источник аромата и надеялся, что не проснется раньше, чем раскроет его тайну.
Впервые в жизни, пожалуй, мужчину поймало в свои сети любопытство. Он свернул с дорожки и побрел через сушняк, ломая хрупкие стебли трав, прокладывая себе нестройный путь к невидимой впереди ограде. Там, в тени сухих дубов и неприметных сосенок, собралось облако густого аромата. Словно расплесканные в воздухе духи, оно удушливой поволокой опутывало легкие, заставляя задыхаться.
Прикрыв рот и нос ладонью и стараясь дышать как можно реже, мужчина, в конце концов, преодолел стену мертвой травы и выбрался на застланный гравием пятачок земли. Посреди него, словно сотканная из кружева, к небу возносилась беседка. Несмотря на свою ветхость, она совсем не утратила былую красоту и легкость, вызывая в душе неясный трепет. Позади нее, словно море, лишенное волн, в беспечном спокойствии стелилась сочно-зеленая, совсем еще молодая трава. Ее ковер был маняще-пушистым, и руки так и тянулись к ней, желая ощутить прохладу сочных стеблей.
Сквозь чернь зелени пробивались, словно солнце сквозь грозовые тучи, бутоны незнакомого Дайске цветка. Сочные, матово-восковые их лепестки раскрывались в тени беседки, источая тот самый, сладостно-томный аромат, который так манил Андо. Тот, неловко переставляя ноги, побрел вперед, слыша в себе приглушенный зов. Он не мог сказать с точностью, кому именно принадлежит этот тихий, мелодичный голос: цветам, камням под ногами или небу, но знал точно, что он ему не причудился - слишком отчетливым и реальным он был.
Дайске делал последние шаги, медленно склоняясь к земле, когда сон его начал разваливаться на куски, словно старое здание, подвергшееся разрушительной силе времени. Пошатнувшись, его опоры сломались, и мужчина проснулся, сразу же находя причину своего пробуждения - то противно звенел будильник. Протянув руку к телефону, Дайске уже собрался его выключить, как взгляд его наткнулся на то, чего ночью в номере не было: у настольной лампы в высоком стеклянном стакане, лишенном граней, просыпался тот самый цветок, которого дрожащие пальцы Андо не успели коснуться во сне. Сейчас же он был более чем реален. Его открытые лепестки смотрели в стену, роняя, капля за каплей, неземное благоухание на гладь столешницы.
Дайске, не понимая, проснулся он или ему все еще снится сон, сел в кровати и огляделся по сторонам. Номер был пуст, рассветное солнце ложилось по полу ровными полосами света, а дверь, утопающая в тени, была плотно прикрыта. Откуда в номере взялся цветок, Дайске не брался даже гадать, но сам факт того, что кто-то побывал в комнате и видел его спящим, поселил в душе неприятное чувство, с которым мужчина так долго боролся посредством мучительной бессонницы.
Убедившись, что он, все же, не спит, Андо поднялся с кровати, переоделся, пригладил волосы и, вновь вооружившись ванными принадлежностями, вышел в коридор.
Или же утро было слишком ранним для местных жителей, или же Дайске был единственным постояльцем, но ванная вновь оказалась незанятой. Это открытие порадовало - мужчина не любил стоять в очереди, но еще больше ненавидел осознавать, что кто-то за дверью уборной дожидается, когда ты справишь свои нужды. Это были слишком интимные моменты жизни, и понимание того, что кто-то в метре от тебя прекрасно осознает, чем ты занимаешься в выложенной потертым кафелем комнатенке, вызывало чувство неловкости, смешанное с отвращением.
Проведя привычный ритуал, Дайске вновь пересек коридор, отмечая то, чего ночью не заметил: одна стена, лишенная окон, но прорезанная прямоугольниками наглухо закрытых дверей, была завешана старыми снимками в застекленных рамках. Андо никогда не интересовался фотографией, но эти украденные у времени кусочки прошлого невольно притянули к себе взгляд мужчины, заставляя замедлить шаг и внимательней рассмотреть изображенные на них картины. Снимки, сделанные в разное время и на разные фотоаппараты, в большинстве своем запечатлевали красивые деревенские пейзажи: лес, горы вдалеке, залитые солнцем дороги, телеги с сеном и людей с корзинами, полными редьки. Их лица были размыты и подернуты зернью, так что узнать в них кого-то определенного не представлялось никакой возможности. Впрочем, в этом не было и необходимости.
Чуть дальше по коридору деревенские мотивы сменились снимками разнорабочих в пору, когда фабрика только начала строиться. Заложена она была в начале пятидесятых, отчего люди, чьи лица, уставшие, но улыбчивые, смотрели на Дайске с плохо проявленных снимков, скорее всего, давно превратились в корм для червей.
Андо, относившийся к смерти как к чему-то обыденному, бесстрастным взглядом скользил по портретам, выставленным на всеобщее обозрение, и не обратил бы внимания на один из общей их череды, если бы за спиной портретируемого легкой дымкой не дрожала привидевшаяся во сне беседка.
Приблизившись к стене, Андо вскинул голову и с недоверием, граничащим со страхом, принялся рассматривать фотографию. На той был заснят солнечный день и беседка (белоснежная и хрупкая, дышащая свежестью масляной краски), возле которой опустился на корточки мужчина. Взгляд его был обращен в землю; он к чему-то тянул руку и улыбался. Лицо его было запечатлено в профиль, наполовину скрытый тяжелыми волнами волос, своими кончиками касавшихся плеч. Одет он был по моде пятидесятых и явно принадлежал к числу зажиточных граждан. В его облике не было ничего особенного, но Дайске все всматривался в черты его лица, выискивая в них хоть что-то знакомое. Ему казалось - он вот-вот вспомнит, когда и где мог видеть этого человека, но память изменила ему, не желая давать имя тому, кто жил за стеклом дешевой рамки.
Бросив это бесцельное занятие, Дайске вернулся в номер, нацепил галстук, убедился, что никто ему не звонил, пока он отсутствовал, прихватил портфель и, заперев номер, спустился на первый этаж. На вопрос о ресторане, консьерж удивленно вскинул бровь, а затем, все же, проинформировал, что позавтракать можно в пабе в двух шагах от гостиницы. Говоря это, он не преувеличивал - местное питейное заведение располагалось в соседнем здании, и расстояние от дверей гостиницы до вывески, под которой пряталась скрипучая дверь в паб, составляло два размашистых шага.
В задымленном зале было несколько пустых столиков, один из которых Дайске и поспешил занять. Людей было довольно много, они шумели, быстро глотая омлет и запивая его растворимым кофе. Контингент посетителей на девяносто процентов состоял из мужчин, остаток же прекрасных процентов был представлен обслуживающим персоналом. Одна из девушек (принимавшая заказы от напарницы и подававшая подносы с завтраками) была невысокого роста брюнеткой с короткой челкой и крупными чертами лица. Ее рот беспрестанно улыбался и что-то говорил, но слов было не разобрать из-за стрекочущего вентилятора и радио, так плохо настроенного, что ловило оно лишь шумы и обрывки популярных песен. Вторая же девушка, снующая туда-сюда по прокуренному помещению, была высокой и скромно-худенькой. Тонкие ее руки, однако, были наделены недюжинной силой, что было видно по жилистым предплечьям и вздувшимся венам, прочертившим кожу с тыльной стороны ладоней. Она не улыбалась и большую часть времени молчала, выслушивая пожелания посетителей. Те оригинальностью не отличались, отчего блокнот, заткнутый за пояс фартука в компании тупого карандаша, оставался незадействованным - запомнить, что все будут омлет с сосисками и кофе, было не сложно, даже если в твоем мозгу меньше, чем одна извилина. В мозгу этой девочки было кривых побольше, отчего работа в подобном заведении не вызывала у нее ничего, кроме горькой отрыжки и усталой зевоты, так умело скрываемой за плотно сжатыми губами.
 
KsinnДата: Суббота, 20.07.2013, 21:08 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Андо, вновь оказавшийся перед сложной проблемой выбора, решил ничем не выделяться и заказал фирменное блюдо (омлет с сосисками) и чай. Кофе мужчина не любил, а тем более, то жидко-цикорное пойло, которое здесь выдавали за оное.
Девушка резко кивнула головой и, не испытывая к чужаку ровным счетом никакого интереса, удалилась выполнять его заказ. Андо же, не зная, чем себя занять, снова проверил почту, но ни жена, ни коллеги о нем так и не вспомнили. Сей факт оставил мужчину равнодушным, как и его персона - официантку. Человек, которому плевать на себя, не может вызывать волнения в чужой душе, какой бы внешностью и манерами он не обладал. Взгляды людей притягивает внутренняя сила и харизма, а Андо был пустой оболочкой, хоть и прекрасно вылепленной небесным гончаром.
Спрятав телефон в карман куртки, мужчина пристроил руки на столешнице и начал невольно прислушиваться к звукам, наполнявшим помещение. Мужчины говорили громко, пытаясь перекричать шум радио, не стесняясь посторонних ушей. Им нечего было скрывать - они жили в деревеньке, где все всё друг о друге знали.
Разговор, невольным свидетелем, а, скорее, слушателем которого стал Дайске, касался одного из местных рабочих. Говорившие явно были близко знакомы с мужчиной, отчего его поступок вызвал столько пересуд. Беседа сводилась к тому, что парень по имени Мацуда, женатый, имевший двух детей и проработавший на фабрике добрый десяток лет, ни с того, ни с сего написал заявление об увольнении, сообщил жене, что разводится с ней, собрал вещи, попрощался с детьми и уехал из деревни. Куда - история умалчивала, но поведение мужчины не укладывалось ни в какие рамки. Его действия возымели эффект разорвавшейся бомбы. В захолустье, к которому принадлежало селение, отродясь не происходило ничего из ряда вон выходящего. Разве что кто-то по пьяни утонет в речке или пырнет ножом соседа, который подбивает клинья к его женушке. Но все бы ничего, если бы после Мацуды история не повторилась с ювелирной точностью. На сей раз мужчина даже не удосужился никому ничего сообщить. Взял деньги, документы и сел на первый поезд, остановившийся на станции. И ничего, казалось бы, не объединяло этих двоих: они были знакомы, но никогда не общались, общих интересов, кроме работы на фабрике, у них не было, их жены и дети также не были близки. Но слухи, как это часто бывает, не стоят на месте, и сейчас мужчины с каким-то суеверным трепетом обсуждали один факт, который (как они считали) ускользнул от прочих, но явно послуживший причиной такого поступка двух их приятелей.
Разговор зашел об усадьбе бывшего директора фабрики. Давно разрушенная, она стояла за чертой селения, в полумиле от фабрики, окруженная лесом и забвением. Но, как и любое место, потерянное во времени, она рождала всякого рода истории, приправленные жуткими домыслами и сладковатой полуправдой. Поговаривали, что сын директора, пропавший много лет назад, на самом деле был убит и похоронен на территории усадьбы, после чего та пришла в упадок и, в конечном счете, опустела, а призрак парня до сих пор бродит по ее руинам, заставляя людей совершать безумные поступки.
И Мацуда, и второй мужчина, по словам поедавших омлет рабочих, прежде чем бросить свои семьи-работу и уехать куда глаза глядят, побывали в старом имении. Что они там делали и что с ними там приключилось, никто не знал, но в том, что пребывание в усадьбе помещика повредило их рассудок, никто из мужчин не сомневался.
Дайске никогда не верил в подобное, но мысль о том, что это место, ранее им не виденное, странным образом проникло в его сон, не шла у него из головы, рождая в теле дрожь беспокойства. Мужчина начал нервничать, невольно прокручивая в памяти тусклое, размытое реальностью сновидение и момент пробуждения, когда на его прикроватной тумбочке был обнаружен цветок без названия, но источающий запах, наполнявший воздух таинственной усадьбы.
Додумать ему не дала вернувшаяся с заказом неулыбчивая официантка. Благодарно кивнув, Дайске на время отрешился от тревожных мыслей, полностью погрузившись в процесс поедания омлета. Однако, стоило ему, допив чай и расплатившись, выйти на свежий весенний воздух, как воспоминания о подслушанном разговоре, перемешанные с обрывками сна и засвеченными снимками из гостиничного коридора, вновь встали перед ним и не оставляли до самого приезда на фабрику.
Автобус, полный никогда не унывавших мужчин и женщин в широких рубашках, заткнутых за пояс грубых джинсов, добрые полчаса тарахтел по плохой дороге, отчего Андо, занявший место в конце салона, то и дело подскакивал на продавленном сидении, цепляясь за свой портфель. На него никто не смотрел, словно и не было его здесь.
Наверное, они слышали о моем приезде от начальства, поэтому и ведут себя, как ни в чем не бывало, подумал Дайске, и эта мысль немного его успокоила.
Автобус высадил рабочих, не доезжая добрый километр до фабрики. Рабочий, к которому обратился с вопросом Андо, пояснил со скучающим видом, что дорога дальше настолько плохая, что водитель отказывается по ней ездить, боясь, как бы автобус не перевернулся. Дайске поинтересовался, как же тогда ввозят сырье и вывозят товар, и все тот же парень с кривой ухмылкой сообщил, что есть еще одна дорога, хорошая, но она идет в объездную. Андо понятливо хмыкнул и больше вопросов задавать не стал, вместе с рабочими направившись в сторону фабричных строений, размытых густо-ржавым дымом, вырывающимся из высоких труб.
Шли недолго. С Дайске никто не говорил, да и сам он желанием общаться не горел. Плелся в хвосте и старался не потеряться, ибо местности он не знал, но невольно отстал, стоило дороге плавно повернуть влево, проходя мимо той самой усадьбы. Находящаяся чуть в стороне, у кромки негустого леса, она изъеденным плесенью призраком пряталась за покосившейся оградой из кованых решеток, позволяя рассмотреть чуть больше, чем было необходимо, чтобы утолить жажду любопытства.
Андо замедлил шаг, чтобы лучше разглядеть то, что поросло высокой травой и густой бурой пылью. Дом стоял в глубине участка, перед ним же раскинулись запущенные клумбы, где кусты роз давно переплелись с цепкими лозами дикого винограда, что, стекая с ограды, стелился по земле.
Беседка, видимо, находилась на заднем дворе, поэтому с дороги ее было не разглядеть. Андо еще минуту помялся у ворот, чувствуя непонятное влечение, что вызывало в нем не то само строение, не то нечто, скрывавшееся за ним в прохладной тени высоких сосен, а затем, отбросив от себя эти странные мысли-желания, торопливым шагом бросился следом за удаляющейся вереницей рабочих.
Начальник бухгалтерии и заместитель директора ждали его прихода с нескрываемым волнением. Как выяснилось, особо скрывать им было нечего. Все документы были в полном порядке: ничего не потерялось, не затерлось и не исправлялось.
Дайске компетентно справился с возложенными на него обязанностями, прошелся по производству, посмотрел, как работают люди. Ничего особенного на этой фабрике, кроме двух неожиданных увольнений, не происходило. Мужчина отнял еще полчаса у начальников, а затем распрощался. На выходе ему сказали, во сколько прибудет автобус со второй сменой, который сразу же отправлялся назад, в деревню.
Дайске торопливо покинул ворота фабрики и оказался на пустынной дороге. За спиной гудели огромные трубы, с одной стороны стелился пустырь, исковерканный торчащим из почвы сланцем, с другой - прозрачно-безлиственный лес, порой прорезаемый одинокими соснами, что возвышались над остальными деревьями, словно надзирая над ними.
Андо постоял с полминуты, оглядывая незнакомые просторы, понимая, что больше никогда их не увидит, а затем опустил голову и зашагал против ветра по истоптанной сотнями пар рабочих ботинок дороге. Выветренная засухой, она пылью оседала на туфли мужчины, покрывая их белесым налетом.
Дайске уверенно продвигался вперед, пока дорога вновь не начала изгибаться, поворачивая к усадьбе бывшего директора. Здесь мужчина замедлил шаг, вскоре понимая, что не может сделать и шага прочь. Его тянуло с неумолимой силой туда, за покосившуюся ограду, через кусты одичавшей розы, к обветшалым стенам, к забытой среди мертвых деревьев беседке. Рожденная сновидением, она постепенно обретала материальность, и Дайске стоило неимоверных усилий, чтобы не броситься в сторону ржавых ворот бегом.
Заставляя себя дышать ровно и спокойно, мужчина огляделся по сторонам, но, никого не заметив, свернул с дороги, тут же оказываясь за чертой реальности. Шум ветра стих, повисла настолько плотная тишина, что казалось - все звуки мира были в одночасье стерты огромной небесной губкой.
Умоляя сердце не биться так быстро, Андо сделал несколько шагов вперед и вновь остановился, прислушиваясь. Нет, ничего не изменилось. В ушах до сих пор было ватно-тихо, воздух застыл, став вязким, как холодный кисель, а гравий под ногами приятно перекатывался, не издавая ни единого звука.
Взмокшие ладони сильнее сжали портфель, прижимая его к груди. Та высоко вздымалась и опадала, а с губ срывалось тяжелое, онемевшее дыхание. Глаза, затуманенные странными видениями, бывшими обрывками воспоминаний, принадлежащих чужому прошлому, уставились в одну точку перед собой: с крыльца дома, сквозь черные прутья ограды на Дайске смотрел человек с фото. Он находился далеко, но его взгляд был более чем материальным. Андо ощущал его кожей, он словно проникал внутрь, начиная говорить прямо с сознанием мужчины. Тот не понимал слов, но неосознанно подчинялся, начиная быстро шагать вперед.
Калитка оказалась не заперта - тяжелый навесной замок был сбит, раскачиваясь на ржаво-красной цепи. Преодолев ворота, мужчина оказался во владениях забвения. Здесь к нему вновь вернулась способность слышать и чувствовать собственное тело. Оно больше не двигалась, подчиняясь чужой воле. Теперь Дайске быстро переставлял ноги, руководствуясь лишь собственным желанием.
Оторвавшийся на мгновение от миража впереди, чтобы бросить взгляд через плечо, Андо вновь взглянул на крыльцо дома, но то опустело, и только тени высоких можжевельников, раскачивающиеся в абсолютном безветрии, указывали на то, что мгновение назад там был человек.
Андо ускорил шаг, невольно (или осознанно?) переходя на бег. Сердце, до этого немного утихомирившееся, вновь принялось колотить в грудь, словно пыталось достучаться до Дайске, сказать ему что-то, предупредить, остеречь, но мужчина его не слушал, полностью поглощенный своей идеей найти беседку, а с ней – и человека, запечатленного на снимке шестидесятилетней давности. То, что он найдется именно там, Андо не сомневался. Интуиция, впервые в жизни подавшая голос, уверенно вела вперед, позволяя миновать преграды, внезапно встающие на пути. Дайске безошибочно ориентировался на местности, имея перед собой карту, нарисованную в его памяти кистью сновидений.
Шаги его были уверенными и твердыми, хоть грудь и разрывало от нехватки кислорода, а руки так дрожали, что портфель вот-вот готов был выпасть из ослабевших пальцев.
Обогнув фасад дома, Андо оказался перед калиткой, ведущей в сад. Он был идентичен тому, что мужчина видел во сне. Ничему более не удивляясь и стараясь не бояться, мужчина двинул прямиком к калитке, чтобы за секунду оказаться перед полуразложившейся, безлико-серой, как обветренное лицо старого идола, беседкой. Выйдя на засыпанную павшей листвой и белым, как кости, гравием площадку, Андо позволил себе остановиться и перевести дух. Незнакомца нигде не было видно, но Дайске ощущал на себе его пристальный взгляд. Он чего-то от него ждал, не желая давать подсказок. Андо, теряясь от понимания того, что перед ним вновь поставили сложную задачу - самостоятельно сделать выбор, - судорожно обегал взглядом неровности пейзажа, и вдруг почувствовал его – тонкий, еще неуловимый аромат. Так пах цветок, оставленный на его прикроватной тумбочке.
Дайске, вспоминая свой сон, тут же опустил взгляд к земле, скользя им вдоль фундамента беседки. Трава вокруг нее была совсем молодой, еще не набравшейся силы и соков. Она едва подняла свои головы от земли, тяжело разгибая скрюченные ревматизмом спины и подставляя бледно-зеленую кожу под нежные поцелуи весеннего солнца. И там, среди этого блеклого великолепия новой жизни, Андо увидел их. Цветы: нежно-золотистые, алые и фиолетовые, - росли из грязи, стеля над щербатой землей свое сладкое дыхание. Аромат их был настолько дивным и неповторимым, что Дайске не мог им насладиться, желая вдыхать его полной грудью, впитывая с крупицами драгоценной пыльцы.
Подойдя ближе, мужчина опустился на корточки и, словно человек на старом фотоснимке, протянул вперед руку, уже готовый сорвать один бутон, как услышал за спиной тихий и столь же нежный, как и желанный цветок, голос:
- Он действительно так тебе нужен, что ты готов лишить его жизни?
Андо, порывисто отняв руку, поднялся на ноги, чувствуя, как неприятная тяжесть волнения наполняет колени. В горле стало сухо и горько, словно мужчина пробежал несколько километров по летнему зною. Обернувшись, он мгновенно был затянут в омут безгранично-черных глаз. Человек с фотографии смотрел на него прямо, продолжая задавать свой вопрос: взглядом, которого было достаточно, чтобы остановить сердце и вырвать из тела замершую душу.
Повеяло знойной прохладой - это ветер, коснувшись тела незнакомца, приподнял над ним завесу призрачной таинственности, оголяя раскаленную до предела плоть.
Дайске невольно подался вперед, вновь ощущая сладкую удавку, обвившую его горло и проникшую сквозь кожу внутрь, отравляя кровь. Это снова аромат цветов кружил голову, но в этот раз, Андо понял это с мучительной ясностью, источником запаха были не сокрытые лепестками тычинки, а кожа человека, стоящего прямо перед мужчиной. Он пах так же, как и цветы, волнующие воображение Дайске, заставляя испытывать к нему невероятное по силе влечение.
Неосознанно подавшись вперед, Андо уже готов был совершить самый безумный поступок в своей жизни, но был остановлен приглушенным шепотом незнакомца:
- Ты когда-нибудь слышал притчу о Садовнике и Фрезии?
Андо остолбенел, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Неведомая сила сковала его мышцы, опутывая их, как корни могучего дуба опутывают земные недра, дабы не рухнуть к ее ногам поверженным и сломленным. Все слова застряли в горле, отчего мужчина не смог ответить на поставленный вопрос, но незнакомец не спешил отвечать, чего-то дожидаясь. Он не мог не видеть того, что происходило с Андо, но взгляд его оставлялся неизменно-невозмутимым. Вся его темная фигура дышала томным, разнеженным на солнце спокойствием. Он был как цветок, которого не волнует ничего, кроме нежных касаний солнечных лучей и тихого перезвона весеннего ветра.
Глаза, эти большие черные глаза, подернутые поволокой таинственности, затягивали все глубже и глубже, и Дайске почувствовал себя кроликом, загипнотизированным коварным удавом. А может, он был Алисой, которая так беспечно повелась на пушистого зверька, и теперь падала, падала в бездну черных зрачков, что готовы были поглотить ее без остатка? Дайске не знал ответов на эти вопросы, потому что это и не вопросы были вовсе, а странная, столь нелогичная констатация факта. Он отдавал себе отчет в том, что его поработило создание с ароматно-гладкой кожей и фарфоровой невозмутимостью идеально выточенного лица.
Мужчина перед ним не был человеком - люди не пахнут, как самые ароматные цветы, люди не бывают настолько восхитительными...
- Однажды Садовник пришел в свой сад и обнаружил, что все его цветы, деревья и кустарники умирают, - не дождавшись, когда Андо вырвется из умопомрачительной круговерти его влияния, начал незнакомец тихим голосом. В нем звучали нотки, доселе неведомые Дайске, но понять их мужчина был не способен - он был зачарован мелодией и тембром самого голоса, а слова, начинающиеся как напев старинной сказки, заставляли ловить каждое из них, пропитываясь ими, как божественным нектаром.
- Дуб пояснил, что умирает, так как не может быть таким высоким, как Сосна… Садовник застал Сосну поверженной: она согнулась под тяжестью мысли, что не могла давать виноград, как Лоза… А Лоза погибала, потому что не могла цвести, как Роза… Роза плакала, так как не была столь сильной и могучей, как Дуб… - пересказывал старинную притчу незнакомец, незаметно делая один шаг за другим, пока не замер, оказавшись плечом к плечу с Дайске. Тот вздрогнул и закрыл глаза - запах диких цветов стал невыносимым. Он тошнотворной чувственностью прокатывал по телу, заставляя то содрогаться в конвульсиях наслаждения. Мысли путались, но мужчина вновь и вновь возвращал себя в реальность, наполненную теплом весеннего ветра и самого сладкоголосого чтеца в мире.
- Тогда он нашел одно растение – Фрезию, цветущую и прекрасную, как никогда…
Садовник спросил: ”Как же так? Ты растешь посреди этого увядшего и мрачного сада, а у тебя такой здоровый вид?”
 
KsinnДата: Суббота, 20.07.2013, 21:09 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Красавица ответила: ”Я не знаю… Возможно, я всегда думала, что, сажая меня, ты хотел именно Фрезию… Если бы ты хотел иметь в саду еще один Дуб или Розу, ты бы посадил их…
Тогда я сказала себе: я постараюсь быть Фрезией настолько хорошо, насколько смогу…”, - голос его стих, растаяв в гулком биении сердца. Андо перестал дышать, вдруг так болезненно отчетливо понимая одну истину, которая ускользала от него всю его жизнь. Она еще не была сформирована в слова, но ее мотив уже звучал в голове мужчины, заставляя что-то внутри него звенеть расстроенной струной, откликаясь на эту ровную мелодию. Правда, которая была сокрыта от его глаз шорами заблуждения и плененная путами привычки, вдруг забилась, пытаясь вырваться на свободу. В ней, такой болезненно-ранимой, было совсем мало сил, но она не сдавалась, поняв, что человек, носивший ее в себе всю жизнь, наконец-то готов ее услышать.
Андо сделал судорожный вдох и открыл глаза, понимая, что тяжесть, сковывавшая его тело, вдруг исчезла. От этого он на мгновение потерялся, делая неосторожный шаг назад, отступая в густую тень беседки. Ноги его в пыльных ботинках коснулись мягкой травы, незаметно задевая прятавшуюся среди них фрезию - именно ее аромат вскружил мужчине голову, именно она снилась ему этой ночью, именно ее прекрасное тело сейчас было втоптано неловким движением в грязь.
Стоило этому произойти, как незнакомец порывисто отшатнулся, хватаясь за грудь. Лицо его исказила гримаса боли. Пальцы, судорожно скомкав темные одежды, казалось, готовы были прорвать и их плотную ткань, и собственную плоть, лишь бы добраться до того, что так отчаянно пульсировало в груди, пронзенное резкой, всепоглощающей болью.
Андо, теряясь, не сразу понял, что произошло, не смог осознать, что это он своим неверным шагом причинил незнакомцу боль. Тот же, задыхаясь, вскинул голову и посмотрел на Дайске долгим, полным клубящейся черноты взглядом.
Мужчине стало страшно. Он снова сделал шаг вперед, но был остановлен порывистым жестом руки. Незнакомец предупреждал, чтобы Андо не приближался к нему. Губы его, бледные, болезненно искривленные, дрогнули, произнося слова, звучащие как приказ, ибо именно им они и были:
- Уходи, Андо Дайске, уходи, - он тяжело сглотнул, и на губах его выступила кровь. - Уходи и подумай, почему ты засыхаешь, как эти деревья, - взгляд, затуманенный болью, вскользь коснулся каждого дерева, что высокой стеной почерневших мертвецов окружали их с Андо.
Дайске, не в силах противиться приказам этого существа, отступил к калитке, ведущей прочь из сада, понимая, что внутри него что-то обрывается, не желая уходить. Сердце, содрогаясь и словно рыдая от отчаяния, то ускоряло свой бег, то вовсе затихало, претворяясь безжизненным камнем. Но незнакомец с ароматом фрезии в крови все смотрел на него, прижимая дрожащую ладонь к высоко вздымающейся груди, все ниже и ниже склоняясь к земле. Он, как цветок с надломленным стеблем, все еще пытался удержать в себе жизненные соки, но те стремительно иссякали, покидая нежные лепестки, иссыхавшие на неумолимом солнце.
Дайске видел, как сложно ему дается просто дышать, не говоря о том, чтобы вести с ним беседу и держать глаза открытыми, не позволяя зрачкам заполниться болью до краев.
Вдыхая тяжело, мужчина заставил себя отвернуться, поворачивая непослушное тело к выходу, чувствуя за спиной сгущающийся сумрак приближающейся агонии. Думать о том, что он только что лишил жизни существо, которое давно не было живым, Андо боялся. Боялся представить, что такое просто может быть. В его реальности, в чужой - неважно. Призраки не живут среди цветущих фрезий, не имеют запаха и не источают тепло, которые заставляет тело покрываться мурашками. Их голос не имеет такой сокрушительной власти над разумом, а взгляд не проникает так глубоко, что становится частью души.
Андо зажмурился, ощупью пробираясь вперед, подавляя в себе желание зажать уши руками, чтобы не слышать этого тихого шепота, доносящегося вместе с дыханием ветра: "Постарайся быть Андо Дайске настолько хорошо, насколько сможешь…"

Как он добрался до гостиницы и повалился на разворошенную постель в своем номере, Андо не помнил. Все, что произошло с ним после того, как ноги переступили границу заброшенной усадьбы, подернула дрожащая дымка полузабытья. Мысли перестали наполнять сознание, казалось, полностью растворившись в дурманящем аромате фрезии, оставаясь там, за стенами забытого богом дома, в тишине мертвого сада - с тем, кто умирал, тихо страдая от нескончаемой агонии бессмертия.
Было больно и так страшно, что все остальные чувства попросту гасли на их фоне. Хотелось поймать в свои руки забвение и прижать его к груди, пока оно не принесет исцеление разорванной на клочки душе.
Когда эмоции немного улеглись, а дымный сон на несколько часов погрузил мужчину в блаженное беспамятство, к нему вернулась способность мыслить. Все, что произошло с ним после того, как он покинул ворота фабрики и до того момента, как он, обезумевший, занял место в салоне рабочего автобуса, казалось сейчас кошмарным сном. Но что-то: то ли запах фрезии, впитавшийся в кожу и волосы, то ли горечь утраты, наполнившая все его существо, - не давали Дайске возможности сбежать от воспоминаний. Открыв глаза, он долго лежал, обездвиженный, глядя в потолок и видя перед собой лишь существо, встреченное в покинутом имении. Его образ въелся в память, прожигая там изящные линии утонченного лица, бросая густые тени на дно бездонных глаз. Дайске все еще чувствовал на себе его прощальный взгляд, в котором не было и намека на укор или ненависть. Он не держал на Андо зла за то, что тот причинил ему немыслимую боль; не испытывал к нему ненависти за то, что он отобрал у него жизнь, какой бы призрачной она ни была; он не испытывал к нему и презрения – за то, что он, Дайске, был сухим деревом, которое всю свою жизнь было кем угодно, но только не собой. Он надеялся, что мужчина поймет смысл поведанной ему притчи, что узнает в ней себя и сделает выводы. Как и те, кто был до него, - двое рабочих, которые так же, как и Андо, не могли найти себя, пока не коснулись чего-то запредельного и таинственного - правды, вложенной в уста не-человека.

Время незаметно отсчитывало свои секунды; короткие тени, отбрасываемые пыльно-бледным солнцем, постепенно удлинялись, предвещая приближение вечера. Андо лежал, раскинувшись на кровати, и думал о своей жизни. О том, что ее у него никогда не было. Своей, принадлежащей именно ему, жизни. У него была сотня прочих жизней: позаимствованных, присвоенных, навязанных - все, что угодно, но только не его, Андо Дайске. И это рождало внутри щемящее чувство жалости к самому себе, смешанное с презрением и отвращением. Андо было противно от того, что он не смог стать фрезией, прожив свою жизнь уродским гибридом, с любовностью скрещенным родителями из собственных початков, взращенным на почве болезненного желания стать бессмертными через своего ребенка. Андо не мог найти им оправдания, не мог заставить себя понять, как делал это предыдущие тридцать восемь лет. Сейчас, ему казалось, он родился по-настоящему, открыл глаза и впервые посмотрел на мир чистым, не искаженным призмой чужого восприятия взглядом. Это было так тяжело, так мучительно, так важно, что Дайске не мог свыкнуться с этим ощущением. Ему казалось – это сон, от которого он вот-вот пробудится, чтобы снова окунуться в вязкое течение привычного бытия, где ему не придется вставать перед самым сложным выбором в своей жизни: идти дальше, забыв о том, что он видел за покосившейся оградой старого имения, или свернуть с выбранного для него пути, пытаясь проложить свой собственный через девственные поля мироздания.
Мучаясь этой дилеммой, мужчина наконец-то позволил себе перевести взгляд и осмотреться по сторонам. Реальность постепенно наполняла клетки его тела, заставляя разум просыпаться и вспоминать о том, что значит долг и необходимость. Ему нужно было встать, привести себя в порядок, собрать вещи и, подхватив свою пыльную дорожную сумку, отправиться на вокзал, где его должен был забрать поезд, идущий домой. Его работа здесь была окончена, задерживаться хоть на минуту не было ни смысла, ни особого желания.
Поднявшись с кровати, Андо первым делом посмотрел на ходики, что давно вышли из моды, забытые здесь еще в середине прошлого века. Стрелки выцветшего циферблата показывали начало шестого. До прихода поезда осталось двадцать минут, так что следовало поторопиться, чтобы не добираться на вокзал бегом.
Собрав свои вещи, мужчина вновь оглянулся на часы, понимая, что не они заставляли его раз за разом бросать взгляд на прикроватную тумбочку. Это был стакан с цветком. Нежная фрезия, оставленная им с утра благоухающей и цветущей, поникла. Ее красивые лепестки пожухли, словно кто-то выпил из нее все соки.
Дайске, вновь чувствуя, как сжимает горло тонкая удавка паники, прошел к кровати, чтобы осторожно, словно опасаясь, что цветок может ужалить его, протянуть к нему руку. В тот момент, когда пальцы его коснулись сморщенного бутона, воздух всколыхнул тихий, на вдохе, перезвон невидимых струн, и цветок, дрогнув, рассыпался прахом, осыпаясь на щербленую поверхности столешницы и руки мужчины.
Это была не случайность. Это была не иллюзия.
Андо медленно вдохнул в грудь запах сладкой смерти и, подхватив сумку, неспешным шагом покинул номер, запирая его на ключ.
Проходя по коридору, он невольно замедлил шаг, останавливаясь напротив снимка, запечатлевшего застывшую во времени беседку и мужчину, что с улыбкой протянул руку к незримому предмету, еще не догадываясь, что ему уготовлено бессмертии в облике прекрасного, как сам Бог, цветка.
Опустив сумку на пол, Андо шагнул к стене, на которой висела фотография и, привстав на цыпочки, аккуратно снял рамку с криво вбитого гвоздя. Перевернув ее, мужчина осторожно отогнул держатели и вынул картон. Бумага, на которой был распечатан снимок, пожелтела от времени и прямых солнечных лучей. Дайске, чувствуя, как дрожь наполняет его тело, достал фотографию и вернул рамку на место. Снимок же перекочевал в передний карман сумки, заложенный между страниц вчерашней газеты.

Жена была удивлена заявлением Дайске, но страдать по этому поводу не стала. Андо догадывался, что особой любви к нему супруга уже давно не испытывала. Она не стала спрашивать о причине, за что Дайске был безгранично ей благодарен. Ему не хотелось распространяться не тему своего неожиданного решения не продлевать контракт с фирмой и уйти от жены. Это никого не касалось, о чем он и заявил матери, которая бросилась обрывать телефон, стоило слухам дойти и до нее. Те были из достоверного источника (позвонила старшая дочь Андо и рассказала бабушке, что "папа от них уходит"). Дайске внимательно выслушал получасовой монолог, после чего бросил короткое: "Это моя жизнь", - и отсоединился, решив, что первым же делом сменит номер телефона.
Уехать путешествовать было идеей более спонтанной, нежели увольнение и развод, но сразу же пришлась мужчине по душе. Проехать всю страну на автобусе было заманчиво. Узнавать новых людей, новые места и при этом ни от кого не зависеть было невероятно. Свобода кружила голову, и Дайске не хотел бороться с этим чувством легкого помешательства.
Он быстро собрал вещи, остальное расфасовал по коробкам и отправил в хранилище, оплаченное на год вперед.
Дайске не знал, сколько времени займет вояж по провинциям его небольшой родины, но то, что в ближайшие полгода в родные места он не вернется, знал наверняка.
Он оказался прав - его странствия заняли около одиннадцати месяцев. Мужчина успел побывать во всех, самых отдаленных, уголках страны, узнавая быт и традиции местных жителей, перенимая от них нечто новое, познавая то, что было упущено родителями в процессе его воспитания. За эти месяцы Андо научился смотреть на жизнь по-новому, он действительно переродился, хоть привычка плохо спать в гостиничных номерах осталась неизменной. Мужчина заметно похудел, но на лице его не было и тени усталости. Он чувствовал себя помолодевшим на десяток лет, пребывал в прекрасной физической форме и был готов вернуться к своему прошлому, чтобы смело взглянуть ему в лицо и заявить, что он стал настолько хорошим Андо Дайске, насколько смог.
Дорога домой была длинной и принесла немало переживаний. Все же, Андо был человеком, которому не чужды сентиментальность и ностальгия. Он волновался, то и дело поглядывая в окно своего купе, когда до родных мест оставалось менее суток езды. Поезд замедлился, собираясь остановиться на очередной станции. Дайске, начавший дремать, не сразу узнал в низком выбеленном строении здание вокзала деревушки, в которую год назад был откомандирован для проведения инспекции на местной фабрике. Только завидев впереди густо-маслянистый росчерк канала, он понял, где находится.
Сердце, пропуская удар, предательски заныло, напоминая о том, что приключилось здесь с мужчиной. Рука невольно потянулась к портфелю, где среди прочих бумаг хранился и выцветший черно-белый снимок, старше Андо на добрые тридцать лет. Мужчина не раз во время своих скитаний доставал его из тонкой папки и до рези в глазах всматривался в размытые черты лица человека, изучая его до мелочей. Он мог по памяти воспроизвести каждый квадратный миллиметр снимка, рисуя картину забытого прошлого на полотне своего настоящего.
Образ мужчины, запечатленный в монохромных красках фотоснимка, так глубоко врос в сердце Дайске, что ни один хирург не смог бы удалить его оттуда. Он стал патологией, которая не давала жизненно-важной мышце биться ровнее и спокойней. Дайске не мог не думать о нем, не мог не вспоминать его взгляд и тонкий аромат кожи. За время своего путешествия он не раз забредал в цветочные лавки, отыскивая среди прочих цветов и таинственную фрезию, но ни одна из них не смогла сравниться в красоте и благоухании с тем божественным цветком, что был так безжалостно втоптан в сорную землю пыльным ботинком Дайске.
Не осознавая, что делает, Андо вдруг поднялся, подхватил свои вещи и пошел на выход. Пришел в себя мужчина, лишь когда прохладный весенний ветер коснулся его лица, бросая в него отросшие за год волосы. Не обращая на это внимания, Андо медленным шагом побрел по уже знакомой дороге в сторону двухэтажного здания гостиницы.
В деревнях, подобной этой, никогда ничего не меняется. Дайске не раз убеждался в этом, путешествуя, поэтому, войдя в скрипучие пластиковые двери, вдохнув спертый воздух фойе и увидев перед собой заплывшее скукой лицо служащего, он нисколько не удивился отсутствию каких-либо перемен. Если бы Андо не знал, то мог бы предположить, что только вчера сдал здесь ключи от номера, где на прикроватной тумбочке осталась горстка пепла, символизирующая прах его прошлой жизни.
Приняв предложение занять недорогой одноместный номер с посуточной оплатой, Дайске расписался в уже знакомом журнале, с улыбкой замечая свою собственную роспись на соседней странице, взял ключи и, узнав, когда дают горячую воду, поднялся на второй этаж. На месте похищенной им фотографии красовалась новая-старая карточка, вставленная в ту же рамку, что и ее предшественница.
В номере Дайске не стал задерживаться долго: избавился от сумки, сменил рубашку и, умывшись в туалете, спустился вниз, чтобы перекинуться парой слов с консьержем, быстро выяснив, кому сейчас принадлежит усадьба старого директора фабрики.
В телефонной книге, взятый с регистрационной стойки, нашелся номер телефона младшей дочери почившего, которая быстро откликнулась на звонок. Разговор занял несколько минут, и в итоге женщина согласилась встретиться и обсудить возможность продажи земельного участка господину Андо.
Закончив разговор, Дайске пару минут размышлял над тем, что только что совершил и, убедившись, что ни секунды не жалеет о содеянном, вышел из гостиницы.
Третья смена рабочих собралась на площади, дожидаясь автобуса. Андо пристроился рядом с ними, не обращая внимания на пристальные взгляды, что так и норовили пролезть ему под рубашку и исследовать все тело, дабы убедиться, что мужчина не пришелец. Никто его не узнал, да это было и не мудрено - в прошлый раз к ним приезжала лишь тень нынешнего Андо Дайске.
Автобус забрал их в положенное время. Дорога за год не стала лучше, и снова пришлось тарахтеть, то и дело роняя отяжелевшую голову на грудь. Сон так и норовил сморить мужчину, но тот стоически боролся с этим желанием, держа глаза открытыми.
Вечер гнал над землей тяжелые низкие тучи. От них веяло холодом и пахло будущим дождем. Дайске подумал о том, что нужно было прихватить зонт, но возвращаться назад было бы огромной глупостью. Решив, что непогоду при случае можно переждать под крышей его будущего дома, он сошел с подножки автобуса и побрел в сторону усадьбы. Та нисколько не изменилась, разве что кованая ограда еще сильнее накренилась к земле, да кусты роз шире раскинули свои колючие ветви, низко пригибаясь к сухой земле.
Дайске вошел в ворота, не чувствуя той слабости и подавляющей волю силы, что испытал на себе в прошлый раз. Сейчас он шагал вперед спокойно, особо не оглядываясь по сторонам. Он имел перед собой цель и двигался к ней, ни на что не отвлекаясь.
Миновав вход в сад, мужчина быстро оказался на заднем дворе. Время над ним было не подвластно, казалось, повернув здесь свое течение вспять. Вечерний воздух застыл, став прозрачно-плотным, как стекло. Андо полной грудью вдыхал в себя его хрустальные молекулы, чувствуя, как ионы первых дождевых капель проникают в его кровь, наполняя ее нежной прохладой. Дайске было хорошо и спокойно. Такого умиротворения его душа не испытывала никогда. Даже в утробе матери ему не было так уютно, как в этом богом забытом месте.
- Ты решил купить свободу вместе с клочком земли? - знакомый до последней ноты голос ранил душу, заставляя хрупкое спокойствие разлететься на куски, погружаю сердце в жидкое пламя. То, расползаясь, стремительно ширилось по телу, заставляя сгорать изнутри.
Андо тихо вздохнул и обернулся. На сей раз на нем были светлые одежды, и весь его облик излучал ангельскую порочность. Воображение Андо всегда рисовало его образ идеальным, но фантазия не шла ни в какие сравнения с реальностью. Андо даже показалось на миг, что он ослеп. Зажмурившись, мужчина попытался справиться со слабостью, но та не спешила покидать его тело, наполняя то дрожью.
Старый знакомый чутко уловил все, даже самые незначительные, изменения в состоянии Дайске и улыбнулся. Андо не мог видеть этого, но кожа его, ставшая предельно-чувствительной, ощутила улыбку тонких губ так, как если бы они коснулись его лица.
- Это - хорошая инвестиция, - заставляя себя говорить спокойно, произнес Дайске и открыл глаза. За это время мужчина успел приблизиться, и Андо задохнулся, увидев его рядом.
- О цветах нужно заботиться, чтобы они прижились.
- Я постараюсь быть хорошим садовником.
Мужчина ничего не ответил, улыбнувшись Дайске своей таинственной улыбкой. Упоительный запах цветов смешивался со свежестью дождя, жидкой нежностью касаясь лиц. Дайске, стараясь не задохнуться, делал один осторожный вдох за другим, любуясь созданием, что в скором времени будет полностью принадлежать ему. Осознание этого тревожило душу, роняя в нее семя сомнения, но Андо не хотел думать об этом сейчас, понимая, что научится быть не только Андо Дайске, но и самым лучшим Садовником для своей Фрезии.

______________________
*Bitches Brew (дословно: «Сучье варево») — альбом американского джазового музыканта Майлза Дэвиса и его студийной группы. Он был записан всего за несколько дней в 1969 и выпущен в 1970 году как двойной альбом.

OWARI

07-08.03.13
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » PG (Parental Guidance), G (General) » Freesia (G - Die, Sono [Dir en Grey, Matenrou Opera])
Страница 1 из 11
Поиск:

Хостинг от uCoz