[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » PG (Parental Guidance), G (General) » В ожидании Кё (PG-13 - Yuu, Gara и др. [MERRY, DIR EN GREY, HYDE])
В ожидании Кё
JuliaSДата: Пятница, 03.01.2014, 13:03 | Сообщение # 1
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline

Название: В ожидании Кё

Автор: JuliaS
Контактная информация: JuliaS_87@mail.ru , vk

Фэндомы:
MERRY, DIR EN GREY, HYDE
Пэйринг: -
Персонажи: Yuu (Yuu Yamaguchi), Gara (Makoto Asada), Kyo, Kaoru, Shinya, Die, Toshiya, Hyde (в роли мистера Хайда)
Рейтинг: PG-13
Жанр: приключения, драма, мистика, deathfic, AU, OOC, POV (нескольких героев)
Размер: миди
Статус: закончен

Описание:
«Все, что я сейчас расскажу вам, не выдумка и не сон, пригрезившийся мне после пьяной дружеской вечеринки. Не берусь утверждать, будто мой не в меру впечатлительный товарищ не насочинял ереси – это останется на его совести, – но попрошу об одном: поделитесь сей историей с кем-нибудь. Не то чтобы я сильно верю в существование вируса (вполне возможно, это всего лишь признак душевного расстройства Асады), просто в курилке порой и поговорить-то не о чем. А хочется».

Публикация на других ресурсах:
Только с разрешения автора.

Благодарности:
Писателям, аллюзии на произведения которых встретятся в этом рассказе, и старому зданию минского молодежного театра.

Предупреждение:
Чужих прав не присваиваю, любое сходство с реально существующими личностями и происходящими событиями не более чем совпадение.

Примечание автора:
Малая готическая проза сто лет спустя.
 
JuliaSДата: Пятница, 03.01.2014, 13:05 | Сообщение # 2
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Часть 1

Музыка: MERRY – -choral- (альбом Beautiful Freaks)

POV Yuu

Я познакомился с Макото Асадой вскоре после того, как наша шумная и процветающая компания переселилась в новый офис. Чудо архитектурной мысли, громадина из стекла и бетона, на деле оказалось вместительным высотным знанием со множеством переходов и окнами в пол. А еще – с весьма уютной курилкой у крыльца на заднем дворе.
Мы разместились на шестом этаже и, несмотря на то, что со дня переезда шла уже третья неделя, сисадмины с завидным энтузиазмом прокладывали сети, распоряжаясь то и дело передвигать мебель и до сих пор неразобранные ящики, в которых хранилось невероятно ценное барахло. Из-за этого в офисе было шумно, как на локальной стройке.
Я вышел на улицу покурить. В воздухе лениво кружились мелкие узорчатые снежинки, легкий морозец приятно пощипывал щеки, и мне даже показалось, что декабрь в этом году будет далеко не так плох, как полагали наши аналитики.
Очередную затяжку прервали вежливым хрипловатым покашливанием.
- Простите, вы мне не поможете?
Я обернулся, чтобы увидеть у порога худого молодого человека в черном пальто. Длинный серый шарф плотно закутывал шею, а пряди каштановых волос своевольно путались в витках и широкой бахроме теплого аксессуара. Левую руку незнакомец держал в кармане, длинные пальцы правой покручивали тонкую незажженную сигарету. Я молча протянул ему зажигалку, украшенную логотипом нашей компании.
Он подошел ближе, чуть заметно прихрамывая, затянулся, с наслаждением глотая дым: наверное, провел немало времени в ожидании столь желанного перекура. С профессиональным интересом изучая облик моего визави, я отметил про себя какую-то особую утонченность в манерах этого человека, а еще – слегка подрагивающие кончики пальцев. «Невротик-интеллигент», – мысленно окрестил я его.
- Вы давно не курили, – вырвалось у меня.
- Что? Ах да... – видимо, не ожидая вопроса, больше смахивавшего на утверждение, он даже немного растерялся. – Я вообще-то бросаю. Но не слишком успешно, – виновато пожал плечами, словно бы его укоряли, и я отчего-то сразу же проникся к нему симпатией.
Посмотрев на меня внимательнее, незнакомец деликатно стряхнул на снег пепел и, прищурившись, с уверенностью детектива заметил:
- Я вас тут раньше не видел. Недавно въехали?
- Да, – я кивнул. – Наша контора обосновалась на шестом.
- Так вот кто нам уже которую неделю по голове стучит и работать мешает, – улыбнулся сотрудник коммерческого банка, чей офис этажом ниже мне уже довелось изучить благодаря панорамному лифту и прозрачным перегородкам в коридорах. – Очень приятно, мы ваши соседи снизу. Я работаю в кредитном отделе, моя фамилия Асада.
- Ямагучи Ю, – я вежливо пожал его хрупкую ладонь.
- Макото, – прибавил он, и его улыбка оказалась еще приятнее, нежели звучание мягкого бархатного голоса. Так мы и познакомились.

Если вы спросите, к чему я это вообще говорю, мне скрывать решительно нечего. Все, что я сейчас расскажу вам, не выдумка и не сон, пригрезившийся мне после пьяной дружеской вечеринки. Не берусь утверждать, будто мой не в меру впечатлительный товарищ не насочинял ереси – это останется на его совести, – но попрошу об одном: поделитесь сей историей с кем-нибудь. Не то чтобы я сильно верю в существование вируса (вполне возможно, это всего лишь признак душевного расстройства Асады), просто в курилке порой и поговорить-то не о чем. А хочется.
Мне как юристу до сих пор не совсем ясны многие повороты этих странных событий, и я могу списать несостыковки на эмоциональность интеллигента-невротика, но почему-то рассказанное им в тот пьяный вечер слишком отчетливо застряло в моей нетрезвой голове. Поэтому позволю себе рассказать все, а вы уж сами решайте, откуда растут у мистики ноги.
Чтобы сразу же развеять сомнения, замечу, что с Макото мы и по сей день отлично общаемся, нередко выходим поболтать на курилку и работаем в том же офисном здании. По своей сути Асада – милейший человек, незлобный и искренний, с готовностью проявляющий сострадание к ближнему и всегда подающий уличным музыкантам в переходах. Он любит концерты классической музыки, имбирное печенье, литературу эпохи постмодернизма, вежлив и скромен, умеет со вкусом одеваться и знает тысячу способов завязать шейный платок. В жизни, как и подобает всем интеллектуалам, Макото обычно молчалив и философски мрачноват, однако, ежели его разговорить, удивляет интересным мышлением и неординарными суждениями. И если бы не тревожная мнительность и болезненная любовь к врачебной тематике, я мог бы назвать его самой замечательной личностью из всех, кого мне довелось знать.
Поначалу мы виделись в курилке, выходя вкусить спасительную порцию никотина с утра, в обед и после рабочего дня. А чуть позже я случайно встретил Макото в местном клубе любителей карточных игр, собирающим под своим гостеприимным крылом уставших от смартфонов и Интернета. Играл Асада вдохновенно, причем, в отличие от того же меня, нет-нет да и подкладывавшего в рукав нужные карты, никогда не мухлевал, с поразительной частотой выигрывая. Я много раз, особенно по пьяни, цеплялся к нему с просьбами раскрыть секрет своего везения, но тот тайн не выдавал, даже плавно переходя из состояния «подшофе» в состояние «вдрабадан», при этом лишь загадочно улыбаясь. За что его тоже стоило уважать.
Однако была у Макото одна черта, настораживающая меня едва ли не с первых дней знакомства: где-то раз в месяц, обыкновением в пятницу, когда остальные сотрудники радуются скорым выходным, этот парень вдруг становился каким-то странным – нервным, подавленным или даже не на шутку напуганным, точно с утра его на трассе подрезал большегруз, а Асада все никак не мог отойти от шока. Я вообще-то в чужие дела не лезу, но мое великодушие не дает пройти мимо страданий других людей, посему, замечая в поведении Макото признаки очередного «припадка», я всегда принимался упорно выяснять, что с ним творится, но он не менее упорно молчал.
Однажды мое терпение лопнуло. Кислая рожа товарища испортила весь утренний перекур, а ведь я, находясь в прекрасном расположении духа, буквально на крыльях прилетел на работу в ожидании светлой пятницы. Сначала у заднего крыльца я был один, с улыбкой изучая стройные ножки нашей администраторши, чье рабочее место отлично просматривается сквозь стекло современных стен. Плевать, что у нее там жених-боксер: это ведь совершенно не мешает мне наслаждаться эстетически приятным зрелищем. Впрочем, не только мне: минут через пять на пороге нарисовался Асада и, меланхолично раскуривая электронную сигарету, молча присоединился к моему занятию. По рекомендации лечащего врача Макото всячески пытался покончить с пагубной привычкой, но желание выходить проветриться и пообщаться у него никуда не пропадало.
Правда, скептицизм в темных глазах Асады не сулил ничего хорошего. И ведь верно: выждав недолгое время, мой товарищ бросил колкое замечание в адрес чересчур ярких чулок девушки, а затем – и в адрес сегодняшней погоды, между прочим, во всех отношениях отличной. Я понял, что на бедолагу вновь «накатило», и, не в силах наблюдать его свободное падение, зацепился за внезапно пришедшую в голову простую и правильную идею.
- Макото-кун, а давай после службы завалим в бар. Пятница, впереди выходные – развеемся... Хочешь?
Он смерил меня прохладным взглядом, однако, к счастью, перечить не стал.
- Давай. Я сегодня все равно ничего не делаю.
Улыбнувшись, я мысленно поблагодарил щедрое небо, твердо решив, что наконец-то поставлю точку. И, вздохнув, невольно поперхнулся ароматным витиеватым дымом его «электронки».

Я подготовился очень тщательно: выбрал свой самый любимый бар, нашел для нас укромный уголок, где никто посторонний не мог бы помешать, заказал заранее столик. Разбавив вечер хмельными напитками, мы вовсю принялись болтать о жизни. Скоро глаза Асады уже маслянисто блестели, но речь оставалась связной – и я понял, что лучшего момента для расспросов не отыщу. После выслушивания очередной печальной истории о тупых заемщиках и новой опрокинутой рюмки я плавно перевел тему в нужное русло.
Правда, долго пытать друга не пришлось: судя по всему, он и сам уже еле держался, чтобы не излить на кого-то свою беду, но что-то безбожно пугало его, заставляя хранить тайну... К счастью, принятый алкоголь партию у страха выигрывал.
- ...Ю-кун, я могу рассказать, но не хочу никого втягивать, – он недоверчиво оглянулся, убедившись, что нас не подслушивают. – Еще неизвестно, избавит ли исповедь меня от страданий, а вот у тебя проблемы теперь точно заведутся! Уж я-то гарантирую! И тебе тоже придется поделиться этой историей с кем-то, потому что в ней сидит чертов вирус, нечто вроде потустороннего кода, вызывающего приступы паранойи... Ты правда хочешь знать?
И впился в меня тяжелым взглядом. Я мирно улыбнулся. Я никогда не замечал за собой излишней впечатлительности, особенно в отношении всякой чуши, засыпая со скуки даже на самых жутких фильмах. Справедливо полагая, что у Макото просто нервы не в порядке, я отмахнулся, уговаривая его не молчать. А вдруг человек выговорится и, наконец, успокоится? Чем черт не шутит... Изрядное количество выпитого придало мне еще больше уверенности в собственных силах.
Тяжело вздохнув, Макото озадаченно покачал головой и снова включил свою электронную сигарету, распространяя между нами ее крученые ароматные пары. По помещению разлился едва уловимый сладковатый запах корицы. В полумраке бара на фоне темнеющей на вешалке шляпы Асады витки белесого дыма смотрелись поистине завораживающе, создавая истинный антураж вечеринки фанатов страшных историй.
- Как пожелаешь, в любом случае я предупредил, – хмуро проронил мой визави, совершая элегантную затяжку и негромко начиная рассказ.
 
JuliaSДата: Воскресенье, 13.04.2014, 15:04 | Сообщение # 3
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Часть 2
Музыка: MERRY – Skull (альбом Beautiful Freaks)

POV Makoto

Даже не представляю, с чего и начать... Ладно. Все-таки попытаюсь. Ямагучи-кун, не подумай, что я сейчас говорю лишнее, но, прошу, не перебивай: если до финала моей исповеди мы с тобой окончательно не нарежемся, все нити сплетутся в один клубок. Наверное, ты заметил: я не могу ходить быстро, постоянно прихрамываю, даже сейчас верная трость со мной, потому что далеко без нее мне не уйти, как это ни печально. Когда-то я потратил на покупку трости немалую сумму, придирчиво выбирал из множества вариантов, но это не прихоть и не дань моде, а суровая необходимость, всего лишь задрапированная под видимый эпатаж: не так давно мне не повезло грохнуться и сломать лодыжку. Впрочем, в спокойном состоянии она беспокойства не вызывает, но стоит хоть немного натрудить ногу, как поганый сустав так и норовит покинуть законное место... Знаю-знаю, ты против медицинских подробностей, но я хочу, чтобы ты понимал: для меня это не просто травма, а знак с памятной ночи, которую мне не забыть до конца своих дней.
Эта странная история произошла полтора года назад, под самый занавес летнего сезона. Наш банк в то время арендовал офис на окраине города, посреди домов и развязок юго-восточных окрестностей – ты, вижу, вполне представляешь, где это. Район тот, в принципе, тихий: разве только шум машин да толчея на остановке напоминают, что ты все еще в Токио, но если отойти от дорог, окажешься в настоящем оазисе тишины. По соседству с нами, ровно через разъезд, в сердце старого сквера мирно дремало старое здание театра, окруженное со всех сторон спящими деревьями и разросшимся кустарником. В свой час оно пережило пожар, но по какой-то нелепой случайности так и осталось стоять заброшенным: поговаривали, будто бы театр висел на балансе одной частной конторы, незадолго до происшествия влетевшей в крупные долги и потому заморозившей ремонт на неопределенный срок. Впрочем, лично мне до судьбы здания не было никакого дела, более того – я даже внимания на него не обращал, поскольку ехал всегда совершенно другой дорогой: вниз по шоссе, через мост и по кольцу к проспекту. Но в тот злополучный вечер привычный маршрут пришлось изменить...
Напряженная неделя мирно скатилась к пятнице, укороченный день прошел незаметно и оставил после себя ворох незавершенных дел. В то время как большинство сотрудников уже мысленно отдыхали, я, точно проклятый, поминал всех известных демонов: за два часа до того молодые сотрудники соседнего департамента каким-то чудом умудрились угробить сводный отчет, так что теперь мне предстояло перезабить двадцать листов таблицы... Обезьянья работа, скажу тебе. Но что поделаешь? Тратить законные выходные на нее было бы сущим преступлением, поэтому я твердо решил задержаться, отстрелявшись сегодня.
Когда офис опустел, не в меру разговорчивые барышни разбежались, телефоны смолкли, а коридоры погрузились в полусон, я с головой ушел в свой скорбный труд, искренне радуясь, что теперь, в тишине, сумею справиться за каких-то пару часов. И справился, правда, потратив куда больше запланированного времени: оторвав глаза от монитора и потянувшись, я с удивлением заметил, что за окнами уже совсем стемнело, а по карнизам настойчиво тарабанили частые капли дождя. «Только его не хватало», – вздохнул я, нажимая дежурное «сохранить».
Внизу на проходной меня встретил полуспящий охранник, поделившись парой дежурных шуток, он открыл двери и пожелал мне приятных выходных. Увы, стать приятными им было не суждено, и первый отвратительный сюрприз ждал меня уже на стоянке: завестись не удалось. Пришлось ждать эвакуатор, чтобы затем, поручив верную машину мастерам, топать через сквер к автобусной остановке... С двумя пересадками за час я мог добраться до дома, спустя еще минут десять, потраченных на открытие замков, уже бы, закутавшись в теплый плюшевый плед, грелся у электрокамина.
Мысленно пожелав, чтобы приятные мечты поскорее осуществились, я сильней натянул на голову капюшон и, засунув руки в карманы, поспешил по мокрой тропинке в неприветливый скверик, во мраке грозовой ночи казавшийся темным лесом.
То, что случилось дальше, у меня в голове теперь укладывается с трудом. Не смейся, Ю, но я умудрился заблудиться в чертовом сквере... как говорится, в трех соснах! И если сейчас все это, возможно, звучит забавно, тогда мне было отнюдь не до шуток! Не помню, сколько времени я шатался по вконец размытым дорожкам, то и дело заходя в тупики, одно могу сказать точно: раз десять, не меньше, мой путь приводил меня к старому театру. Совершенно замучившись и убедившись, что ливень прекращаться не собирается, а, напротив, лишь усиливается, я решил спрятаться под карнизом – благо, полосатые ограждения вокруг здания, когда-то установленные ремонтниками, оказались наполовину снесены. «Все равно ничего не видно», – вздохнул я и, не теряя времени, направился прямиком к мокрым стенам.
К счастью, до маленькой полуразрушенной крыши руки строителей не дошли, и ее плита, пускай местами и дырявая, позволяла спрятаться от ветра с дождем. По сравнению с улицей здесь вправду было довольно тихо: ни порывы разыгравшейся стихии, ни резвые капли моего маленького убежища не достигали, что превращало его в поистине спасительный уголок. Небольшой кованый фонарь, висевший напротив, лениво освещал окружающее пространство, внушая уверенность, что, в принципе, все не так уж и плохо. Прислонившись спиной к дверям, много лет назад служившим главным входом в пристанище муз, я облегченно выдохнул, устало прикрыв глаза. Нащупав в кармане начатую пачку, с удовольствием закурил, какое-то время грелся ароматным дымом собственной сигареты, а затем, слегка обсохнув и успокоившись, с интересом огляделся по сторонам.
Если честно, страсти к изучению старинной архитектуры я никогда прежде за собою не замечал, но в тот момент, видимо, от нечего делать, мои мысли почему-то зацепились за кирпичную кладку, принялись ползти вверх и, по пути обрастая легендами, поднялись на крышу. В ней тут и там зияли внушительные дыры, словно темные глазницы инфернального существа. «В погожие дни сквозь них, наверное, проникает свет, озаряя бывшие коридоры, трухлявые лестницы, крохотные гримерки, – печально подумалось мне. – И многолетняя пыль кружит в тонких лучах, пробуждая полуистлевшие воспоминания... Эти стены помнят чертовски много».
Серое здание, насупившись, действительно внушало какое-то странное, еле уловимое, но невероятно притягательное величие. Сколько лет минуло с тех пор, как здесь собиралась интеллигентная публика? Отчего случился роковой пожар? Почему после никто так и не довел до ума затянувшуюся реставрацию? Заброшенное посреди сонного сквера, здание превратилось в памятник самому себе, обросло мхом и с каждым прожитым днем ветшало, осыпаясь, поддавшись течению жестокого времени, не щадящего никого. И все это, как ни дико, происходило в крупнейшем городе страны, где цена на землю не только кусается, но порой и звереет! Непозволительная расточительность.
«Интересно, кто владелец? – насмешливо фыркнул я. – Такие ресурсы не ценить... Мрак». Последнее определение закралось в голову как-то само собой, но заставило меня замереть: именно оно точней всего описывало нынешнее состояние этого места. Мрак и тлен...
Догоревшая сигарета обожгла пальцы и с шипением погасла на мокрой ступени. Я вздрогнул, нахохлился.
Чтобы отвлечься, прищурившись, внимательно осмотрел ближайшую расщелину, осторожно потрогал ее края и убедился в справедливости своих предположений: тянуло оттуда основательно. За годы запустения раствор между кирпичами высыпался, а сами стены угрожающе прорезали неровные трещины, протянувшиеся от просевшего фундамента аж до самой крыши. Почерневшие от копоти окна смотрели на мир страшными пустыми глазницами: кое-где стекла сохранились, но пыль и сажа сделали их слишком мутными, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь внутри. На втором этаже, в крайнем окне справа виднелись куски рваных занавесок и глиняная кружка на подоконнике... И она, эта коричневая кружка, на самом деле пугала сильней, нежели обгоревшие неживые проемы.
Бежево-розоватая краска, прежде покрывавшая колонны у входа, давно облупилась, открыв миру уродливо торчавшие куски арматуры, а сами колонны, обшарпанные, со сколами и ошметками паутины, так и норовили вот-вот завалиться, рассыпаться в прах. Жутковатая картина, клянусь, Ю-кун.
Но наиболее устрашающими, повторю, были все-таки «куски погибшей жизни», от коих у меня невольно по спине побежали мурашки: законсервированное окно с чашкой, из которой кто-то пил за каких-нибудь полчаса перед тем, как задохнуться в дыму; пыльный цветочный горшок с остатками давно сгнившего растения; покосившаяся вывеска на стене у разбитой лестницы... Заинтересовавшись, я подошел поближе и, присмотревшись, смог различить несколько знаков, несильно поскоблив ногтем, обнаружил рядом крупные цифры: двенадцатое апреля, восемнадцать часов. Интересно, какой постановке не повезло стать последней в один из тихих, весенних, ничем не примечательных вечеров? Не разобрать... Заметен лишь иероглиф «ждать», но это вряд ли скажет мне что-то. Жаль. Так больше ничего и не прочитав, я отряхнулся от навязчивых капель, благоразумно решив вернуться под спасительный навес.
Вздохнул: ливень даже не помышлял сворачиваться. Устало облокотившись на заржавевшую ручку, когда-то позолоченную, а теперь тусклую и облезшую, я с грустью помечтал о теплой квартире, где меня ждали горячий чай, плед, камин, сухая одежда... и едва не грохнулся, когда, тихо скрипнув, ручка поехала вниз.
- Черт! – выругался я, с трудом устояв на ногах. Моему удивлению не было предела: входная дверь, казавшаяся априори запертой и тридцать раз опечатанной, беззвучно отворилась, приглашая незваного гостя в глубь пустынных недр театра. Я сглотнул, но не воспользоваться предложением не посмел и, едва переступив порог, ощутил, как в нос ударил отчетливый запах сырости. Умная мысль не испытывать судьбу пришла слишком поздно: через мгновение налетевший порыв захлопнул дверь за моей спиной, обрушив на меня стену мрака и животного ужаса.
В панике бросившись обратно, я, чертыхаясь, на ощупь отыскал заветный выход, но, как назло, изнутри ручка не поворачивалась! Более того: все мои старания выбить дверь, увы, результатов не дали, а окон в замкнутом вестибюле не предусматривалось в принципе. Я орал, звал на помощь, чувствуя, что еще немного – и точно сойду с ума... Пожалуй, нет смысла рассказывать, какой страх я пережил в те короткие несколько секунд. В конце концов, измотанный, чуть живой, я сполз по стенке на пол и уже собирался взвыть от отчаяния, как вдруг услышал рядом чей-то негромкий голос:
- Зачем вы кричите? Всех духов разбудите.
Вздрогнув, я обернулся. Моему взору открылась совершенно неожиданная картина, вряд ли подходящая столь заброшенному месту: подняв над головой небольшой фонарь, передо мной стоял невысокий человек, появившийся буквально из-под земли. Судя по сухой одежде, он давно пребывал под сводами аварийного здания. На вид ему было лет сорок; хотя тусклый свет не давал возможности как следует рассмотреть лицо, я все же заметил жуткие болезненные тени, залегшие под его глазами, но списал это на игру воспаленного воображения. Больше ничего примечательного в облике незнакомца я не обнаружил: стандартная короткая стрижка, повседневная одежда, плащ с крупными пуговицами, перчатки – самый что ни на есть неприметный вид.
- К-каких духов? – пробормотал я, со страхом уставившись на гостя из темноты.
- Обыкновенных, – буднично пожал тот плечами, – тех, которые обитают в заброшенных домах. – Выдержав короткую паузу, он, похоже, заметил мое волнение и миролюбиво улыбнулся. – Шучу. Моя фамилия Ниимура, я смотритель театра, – и вежливо поклонился мне.
- Асада, – представился я, поспешив принести должные извинения. – Простите за вторжение, не знал, что здесь вообще кто-то есть, дверь захлопнулась: этот ветер...
- Да, погодка сегодня та еще, – перебил мужчина, понимающе кивнув. – Я вовсе не сержусь, Асада-сан, наоборот, могу предложить вам обсохнуть в моей комнате да чаю попить: буря, верно, нескоро уляжется, а вы, как я погляжу, вконец промокли.
Сделав пару шагов, он прикоснулся к соседней стене, явив моему взору неприметную дверь, за которой оказался тесный неосвещенный коридор. Только сейчас я сумел рассмотреть очертания других таких же дверей, через одну из которых мой визави, видимо, и попал в вестибюль. «Вот тебе и вся мистика», – облегченно подумал я и, порадовавшись торжеству разума, сразу же приободрился, отбросив нелепые страхи и уверенно проследовав по коридору за своим провожатым.
- С тех пор, как реставрацию приостановили, здесь никто не появляется, а охранять здание нужно, – увлеченно пояснял он, неспешно направляясь во тьму. – Мало ли кто может проникнуть внутрь: в сегодняшнем неспокойном мире нельзя никому доверять. Вот и владелец театра не доверяет, поручив мне следить за порядком. Я тут вроде как сторож.
- Вы работаете один? – хмыкнул я, про себя решив, что в случае чего малорослый смотритель вряд ли сумеет встать на защиту чьей-то собственности. Пускай и вконец раздолбанной.
- Нет, что вы, – отмахнувшись, он беззаботно рассмеялся. – На проходной дежурит охрана. А я у них самый главный.
Честно говоря, никакая проходная мне по дороге не попадалась, но я смолчал: кто знал, в самом деле, с какой стороны мог находиться их пост? Я даже не сомневался: воровать здесь решительно нечего, а если человек так зарабатывает на жизнь – его право. Как право и владельца театра содержать охранников. Поэтому спорить на пустом месте не стал.
Шутки шутками, однако блуждали по темным коридорам мы достаточно долго. Сначала я предполагал, что сторож, знающий заброшенную местность как свои пять пальцев, проведет меня безопасным путем в какую-нибудь пристройку, где размещалась комната отдыха, но уже через несколько минут стало ясно: расположение старых картин в поломанных пыльных рамах повторяется, свидетельствуя, что кто-то ходит по кругу. Похолодев, я искренне пожалел, что вообще приперся в сие недоброе место... Интуиция подсказывала: пора убираться, и, в конце концов, взвесив все за и против, я немного приотстал от без умолку бубнящего Ниимуры, удрав через ближайшую дверь, за которой, как мне померещилось, брезжил неяркий свет.
«Наверное, это выход», – с надеждой предположил я, но вид, открывшийся за порогом, заставил меня ахнуть, всплеснуть руками и мгновенно растерять всю разумную осторожность: волею случая я оказался в святая святых любого театра – зрительном зале! Две лампы на сцене освещали помещение мягкими лучами, пробивающимися сквозь дырочки в их абажурах, изъеденных жучками, так что случайному свидетелю, коим мне выпала честь стать, вполне удавалось рассмотреть обстановку во всех подробностях.
Осторожно прикрыв за собою дверь и спустившись по узкой поскрипывающей лестнице между красными креслами, я аккуратно присел на одно из них, самое крайнее, то ли в пятом, то ли в шестом ряду. Потертая обивка тут же выплюнула столб пыли, скопившейся в ней за годы забвения, и я еле сдержался, чтобы не расчихаться. Но мои мысли, поддавшись романтике старого театра, сей факт не остановил, и, поднявшись над мирской суетой, они принялись плести тонкую сеть легенд, седых и красивых.
Прежде всего, я представил себя одним из зрителей: уважаемым жителем города, души не чаявшим в современном искусстве. Сегодня я, успешно завершив насущные дела, приехал сюда посмотреть знаменитую постановку своего друга. На улице весна, а на календаре старый добрый тысяча девятьсот какой-то. В сквере беззаботно чирикают пташки, перелетая с ветки на ветку, вокруг царит тишина. Пообщавшись с такими же театралами, я захожу в зал и с достоинством занимаю место. И сейчас уютный театр – вовсе не покинутое, обветшавшее здание, а величественная обитель искусства, воплощающая на своей сцене фантазии признанных и не очень гениев. Ряды сидений сверкают отполированными ручками, лестницы вымыты до блеска, вместо уродливого штыря под куполом зала – хрустальная дорогая люстра. Публика ждет. Завершение последнего действия тонет в нескончаемых овациях... И тишина возвращается в теплые стены лишь ночью, когда пестрая толпа, горячо обсуждая увиденное, наконец, покидает их. Интересно, какому спектаклю было суждено стать последним? Названия на табличке, к несчастью, мне так и не удалось разобрать...
Здравая мысль вернула меня с небес на землю. Открыв глаза, я не без печали оставил радужные грезы, еще раз окинул взглядом компактный зал, чтобы затем, поднявшись на ноги, подойти к сцене: больно уж хотелось изучить здесь все прежде, чем смотритель Ниимура заметит мое отсутствие и найдет меня тут.
Ступени, ведущие наверх, пожалуй, удерживали первенство по скрипу среди всех местных лестниц: поднявшись лишь на третью, я уже успел раз двадцать пожалеть о своем любопытстве. К счастью, сторож ушел, похоже, чересчур далеко, чтобы услышать, как некто не в меру наглый нарушает покой театрального сердца. Взобравшись на сцену, я с удивлением понял, что маленький зал кажется отсюда куда просторнее, но обдумать сей забавный факт не успел, заметив рядом внушительный деревянный ящик, со стороны напоминающий импровизированный письменный стол. Подойдя к нему, я убедился: это действительно был не предмет мебели, а именно ящик, длина которого значительно превышала как ширину, так и высоту. Простую, но тяжелую крышку, забитую гвоздями без шляпок, по периметру украшал скромный орнамент, что выглядело если не странным, то, по крайней мере, весьма необычным. Но куда более необычной показалась мне толстая тетрадь в твердом переплете, покоившаяся сверху на ящике. Безумное сходство с готическими историями заставило меня усомниться, не сплю ли я на самом-то деле. Ущипнув себя за руку, убедился, что нет.
Несмело коснувшись с виду до уныния обычной тетради, я медленно очистил ее от пыли. Под плотной обложкой на высохшем листе красовалась витиеватая надпись «В ожидании Кё», которая ни о чем мне не говорила. Большая часть страниц склеилась, поэтому открыть рукопись представлялось возможным лишь в самом конце. Пожелтевшая бумага, бугристая, подпорченная влагой и временем, была сплошь усеяна записями – выцветшими, но, тем не менее, вполне различимыми. Личный дневник они не напоминали: скорее всего, текст предназначался для публикации, ибо автор старательно выписывал каждый знак. Я прислушался: гробовая тишина явно свидетельствовала, что никто мне не помешает. И, не в силах сопротивляться растущему любопытству, углубился в чтение.
 
JuliaSДата: Суббота, 16.01.2016, 22:30 | Сообщение # 4
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Часть 3
Музыка: DIR EN GREY – Diabolos (альбом DUM SPIRO SPERO)


POV Kyo

Очень прошу каждого, кто открыл эту книгу, дочитать ее до конца. Я пишу сие как эпилог, как вывод пьесы (к счастью, места для заметок вполне хватает), но знаю: читать вы все равно начнете отсюда. Так уж повелось: большинство из нас всегда заглядывает в конец.
Меня зовут Кё. На самом деле когда-то очень давно мое истинное имя звучало совсем иначе, но теперь оно утратило всякий смысл. История, которую я расскажу вам, любезный читатель, представляет собой цепь событий, пережитых не только мной: какие-то вещи мне пришлось узнать куда позже, когда точка невозврата была, к сожалению, уже пройдена. Потому еще раз повторю: дочитайте.
Все началось много лет назад в театральном институте, где учились двое друзей: Ниимура Тоору (на актерском факультете) и Ниикура Каору (на режиссерском). Люди молодые, амбициозные, подобно большинству их ровесников, смело строили планы и предавались мечтам, как когда-нибудь откроют собственный театр.
Особенно часто дерзкие грезы посещали Каору: будущий постановщик обожал делиться с другом своими многочисленными идеями, и пусть тот не воспринимал всерьез его сказки, Каору был невероятно упорным человеком. Как водится, кто ищет, тот и находит: на последнем курсе длительными хождениями по фондам ему удалось-таки получить заветное финансирование. Так все и закрутилось.
Новоиспеченный директор души не чаял в современном искусстве, находясь в постоянных поисках неизвестных авторов, чьи разухабистые опусы казались ему вершиной творчества. Отодвигая доходы на задний план, он делал упор на оригинальность, удивляя искушенную столичную публику странными и поистине необычными постановками – то дикими, то жуткими, то напоминавшими ожившие картины Дали. Играть там было безумно интересно, правда, не слишком прибыльно, и с годами, утрачивая юношеский максимализм, главный режиссер все чаще задумывался о насущном.
Как по-вашему, что есть «успех»? Признание, зрительская благодарность. Наивысшая мечта каждой творческой личности. Пусть незначительный, в узких кругах, сомнительный... важно просто знать, что то, что ты делаешь, не проходит даром, что все это не напрасно. Бесспорно, Ниикура тоже хотел и денег, и известности, но переключиться с постановок «не для всех» на что-то банальное, зато популярное значило для него предать мечту.
Так прошли годы. Быстротечные события жизни сменяли друг друга не хуже кадров кино, иногда кто-то из критиков даже хвалил маленький театр, вот только недовольство директора существующим положением вещей росло с каждым отшумевшим сезоном. Как-то раз после неудачной премьеры очередного убыточного проекта Каору, находясь в прескверном расположении духа, бросил в сердцах: «Хоть бы черти помогли, что ли!». Бросил да и забыл. До первой пятницы месяца.
Именно тогда, под вечер, плавно перетекавший в ночь, когда режиссер, ни о чем особо не помышляя, собирался домой, дверь его кабинета протяжно скрипнула. Каору машинально поднял глаза, столкнувшись взглядом с вошедшим, нахмурился. Отложил авторучку. «Кто это?» – первая тяжелая мысль, появившаяся в сознании, наткнулась на глухое непонимание, а незнакомец тем временем, улыбнувшись, поспешил вежливо поклониться.
- Добрый вечер, – поздоровался он. – Простите, что так поздно: никак не привыкну к вашему городу с запутанными лабиринтами улиц, – взял краткую паузу и, заметив, что собеседник все еще удивлен, прибавил: – Моя фамилия Хайд, вам должны были позвонить.
Только сейчас директор, кажется, начал припоминать: не далее как вчера около полудня кто-то действительно справлялся о личной встрече, и речь шла, кажется, про малоизвестного автора, жаждущего продемонстрировать миру свою новейшую гениальную пьесу. Звонил, кстати, не сам писатель, а его представитель, обладавший севшим гнусавым голосом, как будто бы сорванным из-за перенапряжения связок. Не самое хорошее впечатление.
- Здравствуйте, мистер Хайд, – тем не менее, погасив первые эмоции, Каору ответил на приветствие, кивнув на кресло возле стола. – Очень приятно познакомиться. Располагайтесь.
- Спасибо, – проронил гость.
Недолго думая, он нарочито небрежно швырнул свою широкополую шляпу на столешницу, зато резную трость прислонил к подлокотнику предельно осторожно, словно дорожил ею как драгоценнейшей из вещей. Его губы снова растянулись в вежливой, деликатной улыбке. Бегло оценив внешность гостя, Каору сделал предварительный вывод: странноватый тип. И это было по-своему справедливо.
За долгие годы служения выбранной профессии мимо Ниикуры прошли десятки или даже сотни людей: похожих и разных, талантливых и бездарных, но – непременно – убежденных в своей исключительности, – так что на заурядного человека режиссер вряд ли обратил бы внимание. Но Хайд выбивался из серой массы: дорогой костюм, пошитый явно на заказ (сидящий на малорослой фигуре идеально и даже придававший ей столь дефицитной внушительности), выглаженный и почищенный так тщательно, что на нем не покоилось ни соринки, шелковый шейный платок цвета темной крови, крупные перстни на руках, наконец, трость и шляпа – все смотрелось несовременно, будто гость являлся выходцем из минувшей эпохи или же (что куда вероятнее) не боялся выделяться в толпе. Темно-каштановые волосы литератора, образуя не слишком аккуратную копну, каскадом падали на плечи, несколько рваных прядок обрамляли лицо, открывая высокий лоб, на коем пролегали легкие морщинки, а в глубине выразительных бархатно-карих глаз мерно плескалось скрытое превосходство. Ему было где-то за сорок. Наверное.
- Мистер Ниикура, – мелодичный голос, звучавший удивительно вкрадчиво, вырвал Каору из размышлений, – не смею утруждать вас беседами: час не ранний. Думаю, имеет смысл сразу перейти к делу, – гость говорил четко, но с акцентом, иногда останавливаясь, словно искал в памяти нужное слово. Вчера по телефону представитель мистера Хайда упоминал страну, откуда тот прикатил, однако теперь Ниикура почему-то упорно не мог вспомнить ее название. Канада? Австралия? Англия?.. Да, кажется, он британец. – Я принес вам текст моей пьесы. Прозвучит нескромно, но можете быть уверены: это прорыв.
Лишь сейчас Каору заметил в руках у посетителя толстую исписанную тетрадь. Протянув ее режиссеру, мистер Хайд подмигнул ему, точно собирался провернуть выгодное дельце.
- Благодарю, – директор принял рукопись. – Я обязательно почитаю и безотлагательно сообщу, если мы решим включить вашу вещь в программу.
Он привирал. Под маской доброжелательности Каору умело скрывал обычный скептицизм, с которым он привык воспринимать все «гениальные творения», попадавшие к нему на стол. Постановщик знал: каждый автор готов до потери пульса отстаивать уникальность своей пьесы, убеждать, насколько та аутентична, злободневна, проникновенна, сулить мгновенный успех... И ничуть не хуже понимал, насколько такие увещевания нелепы. В общем, проходя подобное не единожды, директор вежливо проводил автора, пообещав рассмотреть его предложение, но только дверь за спиной Хайда закрылась, бросил пухлую тетрадь в ящик. Вздохнув, лениво посмотрел на часы, потер веки. «Как же я сегодня устал...» – подумал, разминая затекшую спину. Больше мысли о рукописи его в тот вечер не беспокоили.
Но на следующий же день в директорский кабинет явился Ниимура, главный актер театра – заскочил поболтать к старому приятелю. В ничем не примечательном разговоре он случайно упомянул некий документ, отданный Каору еще неделю назад на подпись.
- Поищи в столе, – предложил режиссер, заваривая крепкий кофе, – в верхней шуфлядке.
- Тут только барахло всякое, – буркнул друг, следуя совету.
- Среди барахла.
Непродолжительные поиски скоро увенчались успехом, правда, в ходе их на глаза Тоору попалась и толстую тетрадь. Заинтересовавшись, он вынул ее.
- Новый опус? – бодро осведомился артист, шурша страницами, буквально испещренными записями. Ниикура снисходительно улыбнулся.
- Ага, можешь полистать на досуге. Тут вчера один кадр приезжал, кажется, британец. Мнит себя вторым Шекспиром, не меньше, – смеясь, подчеркнул режиссер.
- Что ж, посмотрим, – миролюбиво сказал Тоору. Так тетрадь попала в нужные руки.

Утром Каору столкнулся с другом на лестнице, сразу заподозрив неладное. Давненько ему не приходилось видеть артиста в таком возбуждении: глаза Ниимуры блестели, волосы были всклочены, буря эмоций распирала его изнутри, как лава распирает вулкан, проснувшийся после вековой спячки.
- Као! Это что-то с чем-то!! – вместо приветствия проорал Тоору, бросившись обнимать ошарашенного приятеля, хотя обычно Ниимура не выражал своих чувств так ярко. – Ты знаешь? Ты читал?! – нетерпеливо выспрашивал он, тряся перед лицом директора тетрадью, в которой последний узнал пьесу Хайда.
- Еще нет, но что стряслось, черт возьми? – Ниикура еле оторвал руки Тоору от своих плеч.
- Ты должен немедленно прочесть это! – громко выпалил тот, увязавшись за товарищем в кабинет и ни на секунду не унимаясь. – Это гениально, блестяще! Настоящая бомба, шедевр, какого свет не видал! Она нас прославит!
Дальнейшие дифирамбы Каору пропустил мимо, едва ли не силой усадив актера в кресло и сунув ему в руки кружку с горячим чаем. Чуть-чуть успокоившись, Тоору, правда, не стал ничего пояснять, лишь заручился обещанием начальника познакомиться с текстом пьесы и удалился. Оставшись в одиночестве, Ниикура, переведя дух, в недоумении пролистал внешне рядовую пухлую рукопись: работа, скорее всего, представляла собой перевод – о том красноречиво свидетельствовали старательно вырисованные значки иероглифов. Хмыкнув, директор соорудил себе очень крепкий эспрессо и развлечения ради приступил к чтению.
Как ни удивительно, но с первых же строчек он позабыл обо всем и очнулся только когда за окнами вовсю цвел токийский полдень. До самых сумерек режиссер путешествовал в мире чужих фантазий, с каждым новым абзацем погружаясь туда все глубже и все сильней убеждаясь: Тоору прав. Это шедевр. Это на самом деле прорыв.
Будет лишним рассказывать, как быстро помятую тетрадь, передавая друг другу, в театре прочли все, от сценаристов до уборщиц, как скоро пьеса была поставлена. Не успели подсохнуть чернила под распоряжением о новом спектакле, а Ниикура уже перезванивал автору, чтобы поставить в известность... вот только на том конце провода, как ни странно, упорно молчали. «Может, он уже возвратился на родину?» – предположил Каору. Правда, чересчур долго задаваться этим вопросом директору не пришлось: после премьеры зрители толпами повалили в его театр. Желанная слава грянула.
Философская пьеса, кстати, называлась «В ожидании Кё», в ней прослеживались некоторые аллюзии на небезызвестное произведение Беккета, впрочем, вообще-то она поднимала совсем другие проблемы. Как вы заметили, мой дорогой читатель, в ее заглавии фигурирует знакомое имя... Да, не смею томить: эта история про меня. Каким же образом, спросите, литературный опус может быть связан с тем, чья рука нынче выводит для вас эти хрупкие строчки? Терпение, мой друг: счастье достается тому, кто умеет ждать.
Я не стану расписывать вам, о чем повествует пьеса, или пытаться пересказать ее текст – ни один пересказ не передаст даже малой толики того волшебства, что вложил в свое творение автор. Ее нужно читать либо смотреть самому и, пропуская чрез решето души, улавливать крупицы истины, видеть, чувствовать, ощущать. Неповторимые образы, полновесный сюжет, свежая, злободневная тема, облеченная в чарующий витиеватый язык, изобилующий метафорами... ах, сударь (или сударыня?), мне ли говорить о высоком поэтическом слоге сего шедевра, нам ли его обсуждать? Увольте! Насладитесь пьесой сполна, познакомьтесь с ней непосредственно – от меня же вы более не услышите о ней ни словечка!..
А пока вы не вернулись в зрительный зал, попрошу еще пару минут вашего драгоценного внимания, дабы расставить точки над «i» и подвести вас непосредственно к сценическому действу. Известность театра, как помните, взлетела до звезд, принеся популярность и Ниимуре – исполнителю сразу двух центральных ролей: главного героя, обывателя и повесы, и собственного Кё – загадочного всесильного выходца из иного мира, единственного, кто мог помочь протагонисту спастись. Все произведение последний жил в ожидании пришествия избавителя, но, увы, не дождался, малодушно покончив с жизнью... а когда Кё явился, уж было поздно, и только ветер гонял над землей жухлую листву под скорбные завыванья судьбы-злодейки. Сколько правды в финальных словах... Потрясающий эпизод.
Но я отвлекся. Итак, мой друг, Ниимура проникся этой двоякой ролью насквозь, так, как еще никогда не проникался – самозабвенно, подлинно, искренне! Он вжился в Кё, он жил Кё, он думал о нем не только на сцене, но и за ее пределами, в конце концов утратив всякую связь с реальностью. Скоро обезумевшего артиста все стали в шутку называть Кё, видя его поразительное сходство с литературным героем, но потом кое-кто из самых внимательных спохватился: с их Тоору вправду происходило что-то не то, заигрался он, слишком крепко погряз в насмерть приклеившемся образе. «Это добром не кончится», – предупреждали работники театра, но директор, хотя тоже понимал, что с товарищем творится неладное, не спешил принимать меры: ждал юбилейного сезона, во время которого планировал удивить широкую общественность знаковой пьесой. «Вот отыграем – отправлю Тоору в отпуск», – утешал сам себя режиссер.
Шли дни. Тянулись недели. Наконец, важный вечер настал: билеты на «В ожидании Кё» разлетелись как горячие пирожки, тесный зал едва вмещал публику. Видные деятели и чины высочайшего ранга, самые знаменитые критики и журналисты-острословы собрались под сводами храма Мельпомены. Спектакль принимали прекрасно, ничто не предвещало беды до финального рокового эпизода. Произнеся свой эмоционально тяжелый монолог, главный герой в блестящем исполнении Ниимуры взял со стола заряженный пистолет. Приставил к виску холодное дуло. Закрыл глаза. Повисла гробовая тишина, которую через пару вязких секунд буквально разорвал резкий выстрел.
Сперва никто ничего не понял. Далеко не бутафорская кровь и глухое падение мертвого тела не убедили зрителей в правдоподобности. А потом зал вдруг охватила паника, в которой в одно целое смешались крики, давка, полиция, толкотня... Пистолет оказался настоящим, с боевыми патронами, кто-то подменил оружие, чтобы актер застрелился на самом деле – я понял это сразу же, хотя и смотрел на себя уже сверху, хотя и не имел больше никаких связей с распластавшимся под яркими софитами трупом. И знаете, больше всего мне в тот миг было обидно даже не за свою нелепую смерть и не за то, что все произошло на глазах у зрителей, – за то, что я не доиграл роль... Что может быть хуже, мой любезный читатель, что может быть столь же унизительным?!
Для каждого актера – пусть даже для жалкого лицедея из погорелого театра – нет ничего священней, чем раскрыть вверенного персонажа и с чистой совестью отпустить его. А меня оборвали на полуслове, мне не дали даже вывести на сцену своего Кё!! Уроды! Сволочи! Недоноски! Не знаю, если честно, как я тогда не взорвался от ненависти. Однако, как бы ни было больно, я поклялся отомстить обидчикам – рано иль поздно.
Впрочем, одному из них, можно сказать, я уже отомстил – Ниикуре, моему ближайшему другу, единомышленнику и по совместительству человеку, который втянул меня в ад безумства. Не умея ждать, когда труды принесут успех, он призвал в наш мир демона, вручившего ему ключ к шальной славе, и не остановился даже когда видел, как все катится в бездну – жадность заслонила ему глаза. Что же, за свою алчность он сполна заплатил: пистолет, которым я прошил себе череп, принадлежал Каору, это было его именное оружие, украденное из сейфа. Директора обвинили в моем убийстве, хотя тот всячески отрицал свою причастность, утверждая, что все устроил Хайд, бесследно исчезнувший автор пьесы. Пока продвигалось следствие, Ниикура, убежденный, будто видел мельком кого-то схожего среди зрителей злополучного спектакля, пытался найти чертового британца, повторяя: Хайд либо чернокнижник, либо сам дьявол во плоти. Но коротышка словно сквозь землю провалился. Тогда Каору задумал сжечь пьесу, чтоб она опять не принесла бед, но случившийся накануне пожар в собственной машине перечеркнул далеко идущие планы. Режиссер погиб в том огне, не дождавшись человеческого суда, а театр, его любимое детище, перешел другим людям.
Сейчас я не вправе судить Каору – за свои грехи он давно рассчитался сам. Но мое личное заседание за пределами мира живых не прошло без упоминания его имени... Об этом я скажу вам чуть позже, а пока сообщу еще кое-что, касающееся дальнейшей судьбы театра. Она, увы, оказалась незавидной!
К несчастью, спустя годы кто-то из новых владельцев откопал вредоносную тетрадь и решил снова поставить пьесу на нашей сцене. Правда, никто другой так и не сыграл мою роль: накануне премьеры, назначенной на двенадцатое апреля, театр сгорел, и священное пламя, не щадящее ничего на своем пути, сожрало дьявольскую трагедию. Почернев под обжигающими языками, прошлая жизнь обуглилась и исчезла в безжалостном пекле... Вы видите: остались лишь обломки былого, куски сломанных судеб да неприметные следы пролитых слез. Все рассыпалось в прах – не грустите, прошу вас, не следует множить скорбь, которой и без того хватает на белом свете.
Вы знаете, друг мой, с тех пор как мои собственные амбиции так болезненно прервали мою несчастную жизнь, я не могу обрести покой. Поймите меня, умоляю: помогите мне доиграть! Пусть даже это не отмотает время назад, ничего не изменит и не вернет, я обрету хоть какое-то утешение. Сдвиньте крышку сего заколоченного ящика, не покидайте зала в ближайшие два часа и окажите мне после еще одну маленькую услугу – за это я награжу вас.
А на небесном суде, не дослушав сторону обвинения, поднявшись со своей скамьи, я не смолчал – заявил, что оказался жертвой, случайно втянутой в этот бред. Собрав в кулак всю свою волю, грозно потребовал, чтобы Хайд возместил мне причиненный ущерб, исполнив мое желание: дал шанс доиграть спектакль. К счастью, тот не спорил (видно, признал свою ошибку) и предоставил мне в пользование старое здание театра – отныне здесь я жду своих зрителей. Один из них – вы.
Помогите мне, мой добрый читатель. Помогите утешить вечно ноющую не зарастающую рану. Помогите, ибо иначе вы взойдете на эшафот и, клянусь, не сойдете с него живым.
(Малоразличимая подпись).
 
JuliaSДата: Суббота, 16.01.2016, 22:42 | Сообщение # 5
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Часть 4
Музыка: MERRY – Yakou (альбом Beautiful Freaks)


POV Makoto

Сначала я не знал, что и думать: сказать, что прочитанное напугало меня, значит не сказать ничего. Кажется, никогда еще мне не становилось так жутко. Особенно коробила последняя фраза, от которой меня даже передернуло. Что все это значит и, главное, к чему ведет?..
Из потока вываленной мне на голову информации я понял только, что фамилия сторожа подозрительно совпадала с фамилией актера из старинного фолианта.
Покрутив в руках старую тетрадь, я еще раз попробовал разлепить склеенные страницы, но они за древностью лет буквально вросли друг в друга, потому попытки оказались тщетными. Вздохнув, поразмыслил, вслушиваясь в глухую тишину: что делать? как поступить? Не то чтобы я безоговорочно поверил письменной угрозе, но что-то подначивало меня, заставляя отложить рукопись и осторожно приподнять тяжелую крышку: та, как ни удивительно, вовсе не была заколочена: гвозди исполняли исключительно декоративную функцию. Ящик открылся, а внутри...
То, что покоилось внутри, Ю-кун, ввело меня в ступор, я задохнулся от накатившего ужаса: в псевдостоле лежало мертвое тело... выглядевшее, точно мертвым оно стало только пару часов назад. Плохо помню, что случилось дальше: воспоминания спутываются. Кажется, я разорался, рванул к выходу, на пороге вмазавшись в сторожа. Могу поклясться, Ю, эти двое – труп в ящике и Ниимура – были схожи как две капли воды!! К несчастью, сбежать мне не удалось: расторопный смотритель, угадав мои мысли, захлопнул дверь. Чуть живой от страха и паники, тщетно тарабаня в нее, я в итоге обессиленно сполз на пол, а он, дождавшись, покуда я отбешусь, произнес спокойно и торжественно:
- Прошу занять свое место.
Я, оглушенный ужасом, подчинился, на ватных ногах проследовал за Ниимурой, чтобы присесть в пятый ряд. И знаешь, Ямагучи-кун, даже почти не удивился (возможно, потому что был уже слишком истощен), когда секунду спустя «мертвец» благополучно вылез из своего импровизированного гроба и, отряхнувшись, склонился в почтительном поклоне.
- Благодарю за оказанную честь, – хрипло проронил он.
Внешне это существо действительно практически не отличалось от смотрителя – сейчас, в свете ламп, я отчетливо в том убедился. Разве что одет мужчина был по-другому, парадно, старомодно, и его когда-то отглаженный костюм покрывала серая въевшаяся пыль. Когда он прикладывал ладонь к груди, задел пальцами розу в петлице – бурую, высохшую, крошащуюся от касания и рассыпавшуюся в прах. Меня передернуло.
- Я ждал вас долгие годы, Асада-сан, – сообщил он. – Меня зовут Кё, спасибо, что прочли мои старые записи. Конечно, как любой служитель искусства, я мечтаю о большем числе зрителей, впрочем, вполне сгодятся и слушатели, а пока что разрешите познакомить вас, мой любезный гость, с нашей прекрасной пьесой. Смотрите! Внимайте! Слушайте!
Пространство вокруг словно мгновенно сжалось, закружило в безумном вальсе, поплыло, перемешав эпохи, стирая границы лет. Так странно, так одновременно болезненно-горько и сладко-маняще! Ю, это невозможно передать словом! На моих глазах обветшавшая сцена осветилась десятками ярчайших софитов, обросла фантастическими декорациями, а передо мной грянуло волшебное действо, в котором роли исполняли эфемерные призраки давно умерших артистов. Талантливо, бесподобно – так, как ни в одном из посещенных мною театров, а ведь я, Ямагучи-кун, на самом деле тот еще театрал и пересмотрел в своей жизни массу разнообразных постановок. Но не таких.
Проникновенно, чувственно, пугающе реалистично – нет, они не играли, они жили на сцене, мучаясь, по-настоящему погибали в пожаре, выпрыгивали из охваченных пламенем окон и разбивались насмерть о мостовую. Я слышал их крики, бешеный рев огня, видел, как лопаются от жара стекла, как ломаются рамы, в крошево разваливается мебель, летя с третьего этажа. Зажатые стеной пожирающей стихии, люди в панике бросались вниз, ломали кости, стонали, плакали... Было ли это частью спектакля или куском страшной трагедии, уничтожившей театр вместе с интеллигенцией в один из самых ужасных апрельских дней?.. Я не знал. Я не мог даже пошевелиться, Ю, холод сковал меня, заставляя вжаться в сиденье и мертвой хваткой вцепиться в поручни кресла.
А на сцене бушевал шквал страстей, рушились судьбы, герои терзались в сомнениях, отдавали жизнь за идеи. Все рвалось, ревело и рыдало на тысячи голосов, и посреди всей этой свистопляски, как местный сияющий бог, властвовал Кё – сильный, зловещий, всезнающий. Его ждали, на него уповали, в него верили – и он явился, произнося над сожженным Карфагеном речь, исполненную высокого пафоса и истинной мудрости.
Слова, облеченные в стихотворную форму, почти шекспировский текст, сжимающий душу тисками благоговения и тоски... Растекаясь в катарсисе, я почти что умер там сам, в плену одаренных призраков, когда в голове моей словно из ниоткуда возникли до боли знакомые строчки. Отряхнувшись, внезапно я, обуренный чувствами, не отдавая себе отчета, медленно поднялся на ноги. Резко выставил руку и, глядя прямо на Кё, выдал:
- Подумаешь! Пространными речами
Ввести желаете меня в обман.
Но Бог все видит – и, пройдя меж нами,
Рассудит. Все, кто мнил себя богами,
Вернутся в прах. А жизнь я не продам.
Если честно, я не знаю, почему мне вообще вспомнилась эта неуклюжая строфа, эта слабая пародия на поэзию – она просто всплыла в памяти, и я, поддавшись всеобщей атмосфере, словно тоже ощутил себя действующим лицом. Дурацкая цитата из моей роли, которую мне посчастливилось исполнять в самодеятельном спектакле ко Дню банковских и финансовых работников, идеально подошла к предыдущей фразе величественного Кё. На работе мы от нечего делать время от времени ставим в актовом зале всякую муть... ради забавы, не более. Я там тоже участвую иногда и недавно играл пафосного засранца, который вот так вот напыщенно выражался. Короче, заразившись дурманящим театральным вирусом, я посмел встрять в пьесу. И все испортил.
Кё застыл, ошарашенно уставившись на меня, бестелесные призраки истаяли, подобно пустынным миражам, я тоже застыл, уронив возведенную руку и прикусив язык...
- Что это вообще сейчас было? – в воцарившейся тишине голос Кё прозвучал натянуло.
- Тебя срезали, – ответил кто-то за моей спиной. Я резко обернулся, чтобы увидеть в зале непонятным образом появившегося нового субъекта – несовременно одетого коренастого мужчину с тростью и в широкополой шляпе, надвинутой на глаза. – Это ж надо: в кои-то веки кто-то вмешался в твою эпопею! Небывалая наглость, не правда ли, Кё? – с издевкой бросил он. Артист нахмурился.
- Помолчи, Хайд.
Я ощутил, как по позвоночнику прокатилась предательская дрожь: Хайд? тот самый Хайд, автор дьявольской пьесы?!.
- Мистер Хайд, – слуга Тьмы строго поправил то ли меня, то ли лицедея. – Запомнить пора.
- На память не жалуюсь, в отличие от некоторых, – ехидно отозвался актер, раздраженно сложив на груди руки. – А мистером ты станешь, когда долг загасишь.
- И вот так всегда, – огорченно выдохнул Хайд, повернувшись ко мне и ткнув в сторону Кё своей тростью. – Никакого уважения. До чего же все-таки невоспитанный народ эти артисты.
Я машинально кивнул, Кё возмущенно фыркнул.
- Еще и поддакивает, ротозей! Да что вы вообще в искусстве-то понимаете? Диванные профи, мать вашу за ногу!
- Остынь, профи, – беспечно пропел автор, вальяжно прошествовав к сцене, с которой Кё уже успел спрыгнуть и теперь, нервно упершись кулаками в бока, яростным взором сверлил подошедшего. Со стороны низкорослые джентльмены смотрелись комично, правда, в закрытом помещении, где творилось черт-те что, было как-то в общем-то не до шуток. Хайд тем временем, не обращая на меня совершенно никакого внимания, широко улыбнулся. – Мне как автору дерзость нравится, возьмем его. Сам посуди: в нашей репризе наконец-то что-то изменится. Свежий взгляд, новые лица – это будет еще забавней!
- Ну тебя к лешему, лишь бы поржать, – брякнул Кё и ревниво выдал, ударив себя в грудь: – Это моя постановка! Моя! Мне решать, что, как и почему здесь будет! – покосившись на меня, добавил уничижительно: – Кто он такой, чтоб играть со мной на одной сцене?
- У него память хорошая, – заметил Хайд.
- И только, – заслуженный артист сплюнул, презрительно бросив: – Да кем это пугало огородное себя возомнило?
Если честно, вот тут мне стало по-настоящему обидно: докатились, ни за что ни про что на ровном месте получил оскорбление. Правда, вступиться за свою честь я не успел, поскольку через секунду, внезапно поменявшись в лице, чертов лицедей изрек:
- Стоп. Пугало огородное... Точно! – и с гиканьем вскочил обратно на сцену. Подобно фокуснику, щелчком пальцев он материализовал из воздуха огромный платяной шкаф. – Если у этой бестолочи действительно чудесная память, пускай остается, – просияв, Кё распахнул дверцы и с энтузиазмом закопался в висевшем внутри шмотье всевозможных цветов, стилей, фасонов, которым шкаф был забит доверху. Наконец, удовлетворенно хмыкнув, малявка выдернул оттуда пару вещей и рывком выкатил из небытия большую напольную вешалку на колесиках.
Присвистнув, Хайд по-хозяйски облокотился о край сцены, по-кошачьи наблюдая за происходящим. Я тоже не мог оторваться от мастерски отточенных размашистых движений артиста: а тот как раз извлек из прорвы шкафа плечики, устроил их на вешалке, на них повесил страшно знакомый мне длинный черный пиджак... мой пиджак, Ю! Бархатный, выходной. Как он там оказался, понятия не имею! Расправив его, Кё застегнул на нем пару пуговиц, стряхнул с плеч пылинки, засунул в петлицу белую розу и, оглядев дело рук своих, недолго поразмыслил прежде чем обмотать вокруг импровизированной «шеи» шелковый темно-фиолетовый шарф, повязав его пышным бантом.
- Красавец, – удовлетворенно крякнул деятель. Я невольно поежился, он же спустя ровно мгновенье резко воткнул в один из верхних рожков пластиковую башку-подставку для каштанового удлиненного парика, взлохмаченного, подстриженного каскадом, и нахлобучил ей на макушку черный цилиндр. – Нет, ну хорош, бродяга! – звонко расхохотавшись, Кё крепко хлопнул получившееся «пугало» по «спине». И тут...
И тут, Ямагучи-кун, ты, конечно, решишь, что я спятил, но оно ожило. Пугало, ага.
Оно вздрогнуло, его бесстрастная маска поплыла, как горячий воск, обретая мои черты. Потом разлепило веки, тряхнуло головой, осмотрелось. Оно, это дурацкое пугало, было словно с меня списано: лицо, осанка, манеры... Только вместо тела – вешалка в пиджаке с прикрученной головой. Мне померещилось, что я вот-вот сдохну.
- Твое имя Гара, – гордо нарек Кё свое детище. – Смотри и учись, невежа, – бросил уже мне, – Теперь у тебя есть такое же чучело, как мое, – пребывавший в тени смотритель, про которого все давно позабыли, поклонился. – Точь-в-точь ты, дохляк, как под копирку.
На этой фразе чучело презрительно закатило свои багряные очи, словно не хотело, чтобы его сравнивали со мной, Кё же снова обратился к нему.
- Итак, Гара-сан, будешь отныне вместо вот того черта, – показал на меня, – сидеть на его работе, цифры всякие пересчитывать, пока он на нашей сцене кривляется.
- Размечтались, – сказало пугало.
Теперь глаза округлились не только у меня, но и у Кё с Хайдом.
- Что? – не понял актер.
- Ничто, – Гара равнодушно пожал плечами. – Никто из вас не имеет прав мне указывать.
- Как это «не имеет прав»? – Кё искренне возмутился. – Кто, я? Да я ж тебя создал!
- Э нет, – на морде человека-вешалки расплылась дикая ухмылка, – вы меня не создавали, вы меня всего лишь собрали из подходящего барахла, а сам я существую ровно столько, сколько Асада на свете живет. Я его альтер эго, его темная сущность.
- Но ведь я же сложил тебя, ты обязан мне подчиняться, подобно Ниимуре, – запротестовал несчастный артист, которому сегодня основательно не везло. – У меня с Тоору мысли одни на двоих – у тебя с Асадой должно быть то же самое.
- Нет, – отрезало пугало.
- Почему? – растерялся Кё.
- Вероятно, потому что своего двойника ты себе смастерил, а этого вручаешь другому, – Хайд потер переносицу. – Между ними конфликт, как сейчас говорят – дисконнект.
- Верно, – кивнул Гара, – но я к тому же еще и являюсь отдельной личностью, независимой от Асады. Так что позвольте мне устраивать свою судьбу так, как того пожелаю я.
- Чушь! – вспыхнул Кё, активно жестикулируя в поиске аргументов, его тут же перебил Хайд, доказывая нечто иное – дискуссия переросла в сложный трехсторонний спор, где никто не желал сдаваться. Я ошарашено переводил взгляд с одного спорщика на другого, совсем скоро потеряв нить. До меня дошло: пора сматываться, ведь лучшего шанса сбежать, чем сейчас, пока они выясняют отношения, мне не найти. Мысленно досчитав до трех, я рванул к выходу.
Ничего не подозревающий сторож был сбит мной с ног, подскочив к двери, я с размаху приложил ее плечом – кажется, она даже скрипнула, готовясь вот-вот распахнуться. Я понял: еще пара таких ударов – и путь к свободе открыт. Но время играло не за меня.
Нечисть, сообразив, что жертва хочет свалить, тут же ринулась в атаку, завязалась короткая потасовка. Отпихивая пугало, преградившее мне дорогу, я не рассчитал сил – и оно, отлетев к стене, благополучно лишилось головы. Соскочив с вешалки, та со стуком брякнулась на пол и, потеряв цилиндр, который по параболе закатился под кресла, осталась валяться пугающе темным мохнатым шаром. Если бы не еще трое противников, от коих мне приходилось отбиваться, один лишь вид этой снесенной головы отобрал бы у меня остатки рассудка. К счастью, я в ту сторону не смотрел и не видел, как чучело ищет утраченную башку, как водружает ее на место...
- Нет слов, – обиженно брякнул Гара, пока, навалившись, Кё и Тоору скручивали меня, перед этим больно приложив о косяк. – Мне стыдно за вас, Асада-сан.
Фыркнув, он брезгливо отвернулся, растаяв в воздухе подобно утреннему туману.
- Не нужен нам такой артист: он невоспитанный и несносный! – Кё как следует тряханул меня, словно пойманного карманника. – Пинка ему – и пусть катится!
- Хорошо, – Хайд, придирчиво отряхивая одежду, согласился. – Жаль, правда, что все так быстро закончилось: он меня забавил, не вечно ж наблюдать, как кто-то пытается достичь недостижимого – удовлетворить тщеславие, – демонстративно зевнул и добавил: – Зрителей всегда будет недоставать.
В этот момент сторож заломил мне руку, и я взвыл, не расслышав ответа Кё. Как через вату до меня дошли его уже куда более поздние слова:
- Помнишь, Асада, в конце книги я просил тебя оказать мне одну маленькую услугу? Так вот, каждый гость уносит отсюда так называемый вирус неудач, преследующий его до тех пор, пока он не расскажет о нашей пьесе другому. Так зритель избавляется от страданий, но передает их дальше, по цепочке – от человека к человеку. Так растет моя аудитория... но! У людей дырявая память, – искренне сокрушился он. – Они вечно все забывают, постоянно все путают, искажают историю – и зараза моя загибается. Приходится вновь и вновь приглашать сюда гостей, дабы запустить механизм с начала. Вот уже десятки человек покидали мою обитель как полагается – без насилия, вежливо и культурно. А ты все испортил.
В тон Кё прокрались стальные нотки, испугавшись, будто меня ударят, я рефлекторно зажмурился, но он меня бить не стал. Вместо этого, наоборот, разжал хватку и, повернув замки, жестом приказал Ниимуре выставить меня вон да, протащив за шиворот по коридору, остановиться у выхода. Хайд, нарисовавшись рядом, помог Кё распахнуть тяжелую дверь, из темной пасти которой потянуло могильным холодом.
- За скверное поведение расплачиваться будешь до скончания дней, – мрачно произнес Кё, сложив на груди руки. – У тебя, кажется, прекрасная память, так? Вот и проверим. Пока не вспомнишь хоть строчку из нашей пьесы, не избавишься от проблем даже если расскажешь о нас всему свету. Будь проклят, чертов финансист. Прощай.
Через мгновение я был позорно вышвырнут из театра и кубарем скатился с крыльца. На улице все так же лил дождь. Дверь за мой тут же захлопнулась, и все вокруг разом стихло, будто бы на самом деле не было ничего, будто мне все пригрезилось. Еле живой от страха, я с трудом поднялся на ноги, на автомате потопал к остановке, стараясь не ловить на себе удивленных взглядов редких попутчиков: мой взъерошенный мокрый вид несильно отличал меня от зомби из фильма ужасов. Плохо помню, как добрался домой, как вошел в подъезд, как шагнул в лифт, нажал кнопку...
Мысли мои смешивались в сплошной поток, я не сразу понял, что в кабине не один. Лифт поехал вверх, на нужном этаже замер, мигнуло тусклое освещение... двери не открылись. А на мое плечо опустилась тяжелая невидимая ладонь.
- Не бойтесь, – негромко произнес чей-то вкрадчивый голос. Развернувшись, я нос к носу столкнулся с приветливо улыбающимся пугалом. Его темно-карминовые глаза въедливо изучали меня, в их багряном омуте поблескивало скрытое превосходство. «Твою мать», – я немо взвыл: ну что ему еще надо?!. – Только не кричите, а то соседей разбудите: час не ранний, – мудро заметил мой жуткий двойник. – Я пришел помочь вам.
- Почему? – пробормотал я, едва ворочая онемевшим языком и старательно отводя глаза, дабы не смотреть на того, кто чересчур сильно напоминал мое же отражение в зеркале.
- Кё поступил с вами слишком жестоко, – выдохнул Гара, – пусть вы вели себя не совсем корректно, вас можно понять: не каждый же день люди сталкиваются с представителями иного мира. Но назад пути нет: проклятие нельзя снять, его можно лишь дополнить. И я, волею случая наконец-то обретя тело, хочу вам помочь.
- Но как? Объясните? – я судорожно сглотнул. Обладатель элегантных манер, облаченный в мой парадный пиджак, кротко улыбнулся.
- Позвольте. Чтобы избавиться от ходящих по пятам неудач, вам придется вспомнить строки дьявольской пьесы. Это непросто: память человечья вправду злодейка, – но не у меня: я ведь не человек. И если пожелаете, я спасу вас: подскажу нужные слова. Взамен попрошу сущую безделицу.
Он смерил меня выжидающим взглядом, не сулящим мне ничего хорошего. Нет, нельзя было доверять созданию Тьмы: знаю я их «безделицы»...
- Что именно? – выдавил я.
- Вашу роль, – как ни в чем отозвался он, заставив меня содрогнуться.
- Какую роль?
- Привычную. Жизненную. Займу ваше место, буду жить за вас.
- А как же...
- А вы исчезнете, уедете куда-нибудь далеко, возьмете новое имя, – в его тоне струилась удивительная беспечность, точно он предлагал мне не изгнание, а турне. – Не переживайте, внешне нас с вами не различат, к тому же, я во многом превосхожу вас: я сильней, хитрее, уверенней, обходительнее, – перечисляя свои достоинства, Гара горделиво приосанился, – надежнее, организованней, вежливей. В конце концов, я бессмертен и вечно молод. Да и по уму вам не уступаю: уверяю, мозгов у меня предостаточно. Хотите, покажу?
Чучело уже собиралось содрать с себя голову, но я в ужасе остановил его.
- Верю. Обойдемся без физиологических подробностей...
- Как скажете, – к счастью, на демонстрации оно не настаивало.
- Но подождите... – запнулся я: слова Гары всколыхнули во мне недавние воспоминания, которые я тут же озвучил: – Кё ведь предлагал вам то же самое, почему же вы отказались?
- Потому что это была воля Кё, а я не подчиняюсь чужой указке, – гордо отрезало пугало. – Ну так как, Асада-сан, вы согласны?
- Я должен подумать, – похолодев, я растерял, кажется, остатки самообладания. Конечно, меня беспокоило проклятие и его вероятные последствия, но принять подобное, согласиться, чтоб жизнь мою вместо меня проживало исчадие: это попросту не укладывалось в сознании!
А еще чем дольше я смотрел на своего двойника, стоя в тесном квадрате кабины, тем хуже мне становилось: в глазах темнело, окружение плыло, глохло, кружилась голова. Понимая, что больше не выдержу и теперь уж точно помру, я в панике хлопнул по дверям, выкрикнув:
- Помогите!!
Те с грохотом распахнулись, я вывалился из лифта, стремглав бросившись бежать. Вслед мне полетело разочарованное:
- Я же просил не орать! Что ж, вам же хуже.
Кабина отъехала, увозя прочь мой ночной кошмар, а я, зацепившись за порог, грохнулся там же, на лестничной клетке, по пути теряя сознание от резкой прошибающей боли. Больше ничего не помню. Вообще.
 
JuliaSДата: Суббота, 16.01.2016, 22:46 | Сообщение # 6
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Часть 5
Музыка: MERRY – -dawn- (альбом Beautiful Freaks)


POV Yuu

- В себя я пришел в больнице, под капельницей, как мне потом сказали, меня нашли соседи, которые услышали шум. По словам врачей, я провел без сознания почти сутки. Такие дела, – проронил Макото упавшим голосом. Замолчал. Пар его электронной сигареты давно ослабел, и белесые кольца разваливались в воздухе раньше, чем успевали пересечь друг друга. Сколько минуло времени, не ощущалось: странная история заставила утратить счет минутам. За окнами царствовала зимняя ночь, сметавшая снег с крыш и карнизов, температура плавала возле нулевой отметки, холод не переставал бороться с теплом.
Мы оба будто бы протрезвели. Прокашлявшись, я не нашел ничего лучше, чем протянуть негромкое «да-а», Асада вздрогнул, встретившись со мной взглядом, и, вроде как обретя поддержку, вздохнул.
- Хирург говорил, что вообще плохо представляет, как я умудрился так чудовищно сломать ногу на ровном месте, получить этот сложнейший перелом щиколотки. Но я-то знаю: все это козни пугала, – хмуро сообщил Макото. – Я перенес три операции и лишь благодаря золотым рукам докторов сегодня могу ходить. Правда, до конца жизни хромать буду, счастье, лифты позволяют хотя бы на перекуры ездить без трости, – сделал краткую паузу, зачем-то добавив: – Там ведь все было разворочено, стопа висела на честном слове, пришлось собирать по кусочкам, нитками пришивать порванные сухожилия... – заметив, как я брезгливо морщусь, собеседник, к счастью, остановился. – Прости, не буду углубляться, скажу только, что с тех пор у меня и завелось это странное везение в карточных играх, которого я раньше никогда за собой не замечал. Может, это и есть обещанная награда.
- Может, – согласился я. – А вирус? – прищурился, немного отпив из почти пустого бокала. Макото посмотрел на меня жалобно и тревожно, перешел на полушепот.
- Проявился буквально сразу: каждую первую пятницу месяца преследуют неприятности – мелкие, вроде разлитого кофе, или крупные: однажды на скользкой дороге я спровоцировал ДТП. Сначала не верил, думал, это обычное совпадение, но когда подобное повторилось трижды, сомнения стали уходить. Ненавижу теперь чертовы пятницы, так и жди подвоха... хоть из дома не вылезай, но и там покоя нет: как-то нарочно взял отпуск в этих числах – и что думаешь? – Макото выдержал многозначительную паузу. – С утра же меня вызвали в офис, а потом, когда я целых два часа прорылся в архиве, выяснилось: тревога ложная, проверка не приедет. Я готов был всех перестрелять.
Он нервно затянулся. Длинные пальцы подрагивали, выдавая предельное напряжение, овладевшее им; я попробовал успокоить Асаду, уводя беседу в другое русло.
- Но разве это повод поверить? Ты подсознательно дурного ждал, вот и все. Неприятности существуют всегда, но мы замечаем их лишь когда обращаем на них внимание. Психологический эффект. Плацебо наоборот.
- Да если бы только неприятности, – Макото сердито фыркнул. – Когда в первую пятницу со мной случается что-то мерзкое, рядом я постоянно вижу его... – внезапно поежившись, он затравленно обернулся. – Знаешь, тех уродов – ни Хайда, ни Кё, ни театрального сторожа – я больше не встречал, но пугало... Оно ходит за мной по пятам и каждый месяц исправно где-нибудь попадается, – резко выдохнув, Асада осушил свой бокал и со стуком вернул его на столешницу.
- Как попадается? – не понял я.
- Будто мельком, в роли прохожего, вдалеке – не важно, Ямагучи-кун, главное, я его вижу. Припрется, как бы намекая: давай, проси подсказать текст пьесы. Только и ждет шанса отобрать мою жизнь, а я, словно назло, как ни стараюсь, ни единого словечка оттуда не могу вспомнить!! Оно меня задрало уже. Мне даже однажды ночью приснилось, будто приезжаю я на работу, а моя карточка на проходной меня не пускает: система выдает ошибку доступа. Злюсь, чертыхаюсь, срабатывает видеосвязь, и на экране высвечивается довольное пугало, улыбаясь от уха до уха. «Господина Асады нет, – произносит как ни в чем не бывало. – Изволил навестить налоговую инспекцию и вернется только к обеду. Что ему передать?» Я тихо офигеваю, а про себя думаю: «Если я здесь, эта жуть в офисе, кто тогда поехал в налоговую?!». Проснулся в холодном поту в начале четвертого. Сейчас уже не снится, но поначалу... – Макото снова вздохнул. – Ах, ладно: тут и в реальности ужасов хватает, если я стану рассказывать тебе еще и все свои сны, ты окончательно решишь, что я спятил.
- А ты разве не спятил? – зацепившись за оброненную фразу, я удивленно приподнял бровь.
- Чего?
- А чего? – шальная мысль меня раззадорила, и я с улыбкой пустился рассуждать. – Вполне похоже на помешательство. Я понимаю там призраки, демоны, все дела, но чтобы говорящее пугало, которое еще и преследует... Признавайся, – потянувшись, толкнул Асаду в костлявое плечо, – что надо курить, чтобы такое видеть? Книжки по финансовому анализу, распечатки котировок, кредитные договоры? Это ж какие бестселлеры издать можно, капитал сколотить!
Правда, поддержки не получил, наоборот, ранимый чудак разобиделся и, поковырявшись в своей «электронке», запыхтел ею, отгораживаясь от меня терпкими парами.
- Придурок. Я ему душу изливаю, а он... – но я не отступал.
- Нет, ты прикинь хоть! Расчет сделай на досуге.
- Заткнись, морда юридическая, – не желая слушать, он высокомерно прикрыл глаза, я, посмеиваясь, поправил:
- Не юридическая, а физическая.
- Какая разница.
- Не скажи, разница есть, – мне хотелось продолжить, в памяти как раз всплыл эпизод из истории, показавшийся мне как юристу весьма интересным: сцена небесного суда. О чем-то подобном я сам нередко размышлял на досуге. Но попавший в нос коричный дым заставил резко закашляться. – Черт, хорош уже. Между прочим, это небезопасно.
- Что именно? – осведомился Макото.
- Да вайперизм.
На его бледном лице мелькнуло святое удивление, и в следующую же секунду он задал гениальный вопрос:
- При чем тут вампиризм?
Я так и согнулся от хохота, хлопнул ладонью по столу, от чего склянки звякнули.
- Не вампиризм, вайперизм! – отсмеявшись, добавил, давясь воздухом: – Пишут, в Америке мужик такую штуку курил, она взорвалась, и ему зубы выбило.
- Мало ли что пишут, – парировал Асада, однако затем, видимо, осознав услышанное, комично нахохлился, подозрительно косясь на невинно дымящий гаджет в своей руке, и промямлил: – Так... Ну вот, удовольствие испоганил.
- Курить зато будешь меньше, – я миролюбиво потрепал его по щеке, напомнив: – Ты же, вроде, завязываешь?
- Отвали, – увернулся он. – Да, завязываю и, между прочим, весьма успешно.
- А по-моему, этой новомодной фигней ты дымишь куда чаще, чем сигаретами.
- Я нервничаю. Мне плохо, у меня сердце больное, мне нельзя резко бросать, – обиженно поныл он. – И вообще: не твое дело.
Тряхнув головой, Асада отклонился, демонстрируя, что тема исчерпана, а мне внезапно ни с того ни с сего подумалось, что худой Макото порой действительно напоминает ожившее пугало... но сообщать о том другу не стал, дабы не расстраивать еще больше.
Какое-то время никто из нас ничего не говорил, переведя взгляд за окно, я молча проследил за отъезжающей машиной, после чего заметил, как, оказывается, опустел бар за прошедшие несколько часов: когда мы зашли сюда, здесь было не протолкнуться, теперь же лишь считанные столики оставались заняты. Отложив сигарету, финансист негромко проронил:
- Странная пятница: день почти завершился, а Гары нет. Чую: вот-вот что-нибудь случится.
- Ничего уже не случится, – возразил я.
- Ю-кун, ты не понимаешь, – Макото печально уронил голову. – С того вечера я живу в постоянном стрессе, будто в ожидании... Вирус работает, я проверял: пробовал рассказывать пережитое моему коллеге Юичи, например, или соседу по палате – неудача переходила к ним, но после того, как они делились своими знаниями, передавалась вместе с историей. Мне тщательные опросы доказали это. Как такое объяснить? Тоже совпадение? Вряд ли. Это как аудиоспектакль: жаждущий зрителей Ниимура получает их через красочные пересказы.
- Вероятно, – я был вынужден согласиться: шутки шутками, однако услышанная история вправду поражала правдоподобностью, четко представлялась до мельчайших подробностей... Поразительно, особенно если учесть, что я вообще-то далеко не сентиментальный человек и излишней впечатлительностью не страдаю. Макото понурился.
- Цепочка растет, но он никогда не остановится, ему всегда будет мало... Проклятье отныне мое до смерти, как привычный вывих в лодыжке, а тебе, чтоб отогнать проблемы, придется тоже кому-то рассказать про этот кошмар. Я не хотел тебя втягивать, извини.
Он смолк. Чувство вины терзало его, и мне показалось, что я должен что-то сказать, как-то помочь ему избавиться от мучений. И пока я размышлял, что предпринять, кто-то сторонний, проходя рядом, незаметно передал мне нечто – аккуратно и ловко, как опытный наркодилер. Разжав ладонь, я увидел сложенную напополам желтоватую карточку из плотной бумаги, раскрыл: там мелким готическим шрифтом было напечатано пять рифмованных строчек. «Что это?» – растерялся я, огляделся, но так и не понял, кто из мутных посетителей бара подбросил эту записку.
Предположения одно за другим принялись вспыхивать в моей полутрезвой голове. Конечно же, в мистику я не верил, но карточка практически сразу привела меня к разумной мысли, что нас вполне мог подслушать знакомый Макото, может быть, даже кто-то из «жертв», с кем когда-то несчастный делился своей дикой историей. Так же, как и я, он видел: Асада не в себе, – и из благородства попытался выручить беднягу, подкинув фальшивую «подсказку». Макото поверил бы: все равно он пьесу не помнил. Оставалось подыграть таинственному доброжелателю – и дело в шляпе. «Попробую, – решил я, разглаживая записку под столом. – Чем черт не... Ох, никогда не подумал бы, что стану подрабатывать психоаналитиком. Центр помощи открыть, что ли...»
- Не вини себя, все пучком, – улыбнувшись, я осторожно взял приятеля за руку и чуть-чуть сжал ее, хрупкую и холодную. Финансист взволнованно посмотрел на меня. – Я не пропаду. И прости, конечно, Макото, но, по-моему, ты невротик, – мои пальцы мягко погладили тыльную сторону чужой ладони, невольно прощупав тонкие кости. До чего ж он довел себя... В ответ на немой вопрос в его темных глазах я с уверенностью прибавил: – Ты нездоров. Тебе стоит посетить доктора, может, в больницу лечь: пусть тебя там подлечат, прокапают, назначат уколы. И пропишут покой – чтоб никаких волнений, тупых клиентов, плохих новостей, скачущих курсов... Нужно отдохнуть, понимаешь?
- Кажется, да, – кивнул он.
- Чудесно, – поддержал я, кладя на стол карточку. Осторожно пододвинул ее к собеседнику. – Пока вот, почитай. Это тебе, наверно.
- Что это? – Асада нахмурился, не решаясь забрать записку.
- Не знаю, – честно ответил я. – Не вникал.
- Откуда это у тебя? – вдруг мой визави напрягся, помрачнел, однако отступать мне совсем не хотелось, и я упрямо стоял на своем:
- Не важно. Но есть надежда, что это поможет снять чары.
Услыхав последнее, Макото мгновенно побледнел, резко вырвал руку из моих пальцев и, отстранившись, зажмурившись, процедил сквозь зубы:
- Забери.
- Почему?
- Забери!! – прорычал он, едва не перевернув стол вместе со стоящей на ней посудой, чтобы после горестно схватиться за голову. – Боже милосердный! – чуть не плача, Асада замученно потер веки, размазывая по щекам уже успевшие выступить предательские слезы. – Ямагучи, умоляю, не мости мне дорогу в ад. Эта записка... кто ее тебе дал? Это ведь слова пьесы.
- Но разве ты не хочешь их вспомнить?
- Хочу, но не так!
- А как?
- Самостоятельно. Без подсказок от него.
- От кого? – я уже ничего не понимал. Нет, сколько можно, на самом деле: я надеялся... нет, я рассчитывал, что, получив заветную карточку, этот параноик наконец угомонится, на радостях объявит меня своим спасителем, мы выпьем да и по домам располземся, а тут все снова не слава Богу. Идиотская какая-то пятница...
Рассердившись, я не заметил, когда именно Асада поменялся в лице, когда из уставшего, нервного, эмоционально выгоревшего человека он превратился в беспомощную жертву, остекленевшим взглядом уставившуюся куда-то в пустоту за моим плечом. Так. Что еще?.. Медленно развернувшись, я осмотрел бар... ничего. В недоумении воззрился на приятеля.
- Макото-кун, – тихо позвал его. – Что с тобой?
- Я же говорил, что оно придет, – в ступоре пробормотал он. – Я же говорил, что каждый месяц оно возвращается. Ха-ха, – Асада скривился в сумасшедшей ухмылке. – Сегодня оно обманом подкинуло текст, чтоб лишить меня жизни. Подкараулило. Гениальный план.
- Да какой еще, к бесам, план?! – не в состоянии больше терпеть, я несильно встряхнул его: происходящее не лезло ни в какие ворота. В его речи сквозило отчаяние. Он что, бредит? Да здесь кроме нас засиделось максимум человека три, максимум! И все пьяные в дупель! – Кто тебя караулил?
- Разве неясно? – горькая усмешка тронула его бескровные губы. – Пугало. Вон оно, у стены. Когда катится, слышно, как поскрипывают колесики, передвигается плавно, скользит, точно привидение. Сейчас нам ладонью машет. Видишь?
Я еще раз обернулся, как следует вглядываясь в сумрачный барный интерьер: ряд низких столиков с отодвинутыми креслами, тусклые пыльные лампы, фотографии в рамках. Там, куда показывал сотрудник банка, уткнувшись в собственный локоть, беспечно похрапывал нарезавшийся клиент, рядом на столе валялась опустевшая пухлая бутылка. В углу высилась вешалка, на которой мирно покачивались наши пальто и темнела шляпа Асады.
- Я не вижу никакого пугала, – признался я. – Боюсь, Макото, что кроме тебя его вообще никто не увидит. Знаешь, лучше нам сейчас вызвать такси, – вынул из кармана мобильный, – мы засиделись, – стараясь говорить как можно спокойнее, привычно набрал номер любимой шашечной службы. Асада молчал. Я без проблем заказал машину.
Полагая, что после пережитого нам обоим будет куда полезнее немного проветриться перед поездкой, я, расплатившись, быстро собрался, помог одеться моему компаньону и, аккуратно придерживая под локоть, вывел его на улицу. Карточку машинально сгреб со стола, положив в карман своего пальто. Под навесом мы остановились, ожидая, когда в переулке появятся яркие фары. Снег усилился и теперь кружил, так и норовя забраться под воротник.
- Оно осталось там? – негромко осведомился я, на всяким случай не отпуская чужую руку: мне казалось, человек, переживший за этот вечер чересчур много потрясений, вряд ли устоит на ногах без посторонней помощи. Макото меланхолично поковырял тростью ком влажного снега, тающий на ступеньке.
- Скорее всего. Когда мы уходили, оно вчитывалось в винную карту.
- Оно интересуется выпивкой? – я хмыкнул.
- Не знаю. Может быть. Ю, – вдруг выдохнул он. – Спасибо, что не оставил нас наедине: я с ума сошел бы. Пятница выдалась тяжелейшей, но гадостей, благодаря тебе, не принесла.
- Если так, запишу себе в заслуги: сгодится на слушании, – посмеялся я, и он, к счастью, улыбнулся кроткой улыбкой, снова напоминая прежнего себя: чуть рассеянного, но славного интеллигента-невротика. Утешился, значит. Ох, хвала небесам. Мне рядом с ним тоже полегчало, особенно когда вдали призывно блеснул бело-желтый свет. – Едет, – объявил я, уточняя: – Ты же на северо-востоке живешь?
Он молча кивнул.
- А я на юго-западе, значит, сначала к тебе завернем.
Финансист посмотрел на меня осуждающе: все же денежные вопросы беспокоили его куда сильней, чем все привидения вместе взятые.
- Собираешься всю ночь мотаться по городу? Дорого будет.
Его замечание было справедливым, но я-то слишком хорошо понимал, что совесть вряд ли позволит мне бросить товарища в таком состоянии. Пусть лучше отдам за такси кругленькую сумму, зато буду уверен: он у себя дома, в тепле и относительной безопасности. Поэтому я устало отмахнулся.
- Оставь, не та ситуация, – и сразу, дабы не вникать в причины, очень сложные для столь позднего часа, распорядился: – В общем, дружище, доставим тебя домой, поднимем на этаж, напоим каплями какими, чтобы тебе не снилась всякая несуразица, а я уж как-нибудь сам свалю в свой юго-запад.
Макото не спорил. На электронном табло здания банка потекли первые минуты выходных.


The end


Начало написания: 26.12.2013 г. Окончание: 16.01.2016 г.
Минск, Беларусь.
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » PG (Parental Guidance), G (General) » В ожидании Кё (PG-13 - Yuu, Gara и др. [MERRY, DIR EN GREY, HYDE])
Страница 1 из 11
Поиск:

Хостинг от uCoz