[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » PG (Parental Guidance), G (General) » Нью-Йорк, Нью-Йорк... (PG-13 - Тошимаса Хара [Dir en Grey])
Нью-Йорк, Нью-Йорк...
KsinnДата: Пятница, 09.08.2013, 21:25 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline

Название: Нью-Йорк, Нью-Йорк...

Автор: Karla Ama
Контактная информация: diary tvitter, mukaru@yandex.ru

Фэндом: Dir en Grey
Персонажи: Тошимаса Хара, Дайске Андо, Кё, Каору Ниикура, Терачи Шинья
Рейтинг: PG-13
Жанры: Слэш, Драма, Повседневность, AU
Размер: Мини
Статус: закончен

Описание:
New York City
Such a beautiful disease
New York City
Such a beautiful,
Such a beautiful disease
 
KsinnДата: Пятница, 09.08.2013, 21:26 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
It's autumn in New York
That brings the promise of new love
Autumn in New York
Is often mingled with pain

Billie Holiday – Autumn In New York


За месяц в Нью-Йорке Хара Тошимаса влюбился четыре раза.

Нью-Йорк оказался сам по себе первой любовью. Самолет выруливал по дорожкам международного аэропорта имени Кеннеди, а предрассветное небо блестело в круге иллюминатора цветными пятнами, будто чешуя парчовых карпов в Коко-эн. Бортпроводники напоминали об анкетах и просили оставаться на своих местах до окончания движения. И тогда Тошимаса осознал, что все правильно, что он наконец на своем месте и сводящая с ума грусть Хёго осталась, если не в определенной точке координат восточного полушарии, то на другом краю американского материка. Он отсалютовал ей в стеклянной колбе терминала объединенных авиалиний. Пропорциональные тела аэробусов один за другим взмывали в цинковую осень Атлантики. Радость наполняла Тошимасу до пустых карманов серой дутой куртки. Ему приходилось удерживать рукой шляпу на голове. Голова кружилась, а уши закладывало от ощущения свободы. Все, что у него было – паспорт, кредитка, пара сотен долларов наличными, огромный чемодан с двойным дном, где покоились акварельные наброски, а еще любовь. Любовь, что заражала его сердце весь путь в двадцать минут до железнодорожного вокзала на Манхэттене. И мысли его были сладостными и нежными, беззвучный смех прыгал по головам пассажиров, по крыше обтекаемого вагона. Тошимаса знал, что теперь можно не торопиться. Первая любовь оставалась навсегда.

Второй раз Хара влюбился на пересечении Восьмой авеню и Тридцать первой улицы. Его никто не встречал на перроне. Его никто не ждал. Тошимаса не переставал нервничать ровно до момента, когда толпа вынесла его вместе с огромным чемоданом в промозглую полость между оцепеневших монохромных высоток-истуканов. Японец в распахнутом плаще, в расстегнутой на груди белой рубашке пытался перекричать в телефон раскатистые звуки буднего дня – хмурил до излома брови, встряхивал тяжелыми волосами и пальцами с узловатыми горошинами суставов зачесывал их назад со лба. Волосы доходили ему до плеч, были выкрашены в красный каштан и путались порывами ветра. Японец говорил и говорил, хмурился, а еще ходил по решетке ливневки у самой кромки тротуара – туда-сюда. И Тошимаса дернул чемодан на себя, пребольно стукнул по голени, но не обратил внимания – боялся потерять его из виду. Андо Дайске улыбнулся ему в ответ на простое «Охайо!». Через пять минут они вместе покинули Манхэттен. Так Манхэттен не успел расположить к себе Тошимасу. И долгая прямая Фултон стрит вела Хару к знанию, что вторая его любовь останется безответной в северном Бруклине.
Недели две в Клинтон Хилл солнечные деньки имели привкус теплого соевого молока, которым разбавляли в Старбаксе кофе. Кофе в бумажных стаканчиках приносил Дайске вместе трехслойными сэндвичами после утренней пробежки по парку. Хара к тому времени только поднимался с дивана, где засыпал перед телевизором под американское шоу для полуночников, и несколько помятый проверял электронную почту. Вместо писем ящик полнился рассылками, подписками и подтверждениями заказов. Макбук ему подарил какой-то приятель Андо, тоже японец, тоже из эмигрантов – просто так, за набросок. Он приехал рано утром и вытащил Дайске на пробежку, а потом заваривал пакетики чая из коробки «Yogi tea» и все разглядывал Тошимасу. Тошимаса принципиально брать денег не стал, а имени не запомнил. Хара заявил, что настоящее искусство не продается и вручил тонкий лист писчей бумаги, на котором бесформенными кляксами цвета жженой умбры расползались еще с минуту назад четкие акварельные линии профиля. Тошимаса даже расстроился, что так вышло. Приятель Андо убрал сотенные купюры обратно в карман, а на утро привез Макбук. Дайске помог распаковать коробку и сказал, что тот просто не разбирается в художественных принадлежностях и еще ему тоже понравилась фишка натурального обмена. Продукты цивилизации за рисунок. Тошимаса промолчал, что подсмотрел у кого-то в блоге. Андо забавлялся, даже пообещал свести Тошимасу с кем-то, кто смог бы по достоинству оценить масштаб вдохновения Хары, а потом положил рядом со стаканчиком кофе блокнот и графитовые карандаши. В общем-то, Дайске был мировым парнем с добрым сердцем, что сразу пленяло. Тошимаса начал рисовать по два-три наброска за час в день, пока Андо собирался на работу – учить мальчишек играть в бейсбол. Кроме как возле Пенн Стейшн Хара больше не видел Дайске в плаще и рубашке. Джинсы, футболка, куртка, авиаторы под козырьком обыкновенной синей кепки – официального мерча бейсбольной команды, за которую болел Дайске - тихие упреки в безвкусице пламенели красной краской на остром кончике кисточки и срывались по капле на грунтованный картон. Тошимаса представлял себя по меньшей мере Эгоном Шиле, когда различал полутона солнечного света в крашеной гриве Андо. Красил его тот самый приятель, о чем рассказал Дайске. Дайске много болтал, особенно, когда выпивал. Он вообще не умел пить – после первой бутылки пива шла вторая, а потом разговоры за жизнь, за философию. Тошимаса для себя играл в европейских классиков, оставался аттракционом-самозванцем, обыкновенным японцем в Нью-Йорке, у которого не было ничего, кроме национальности, даже влюбленности. Та истлела в легких через неделю, будто осложнение испанки, когда на пороге их квартиры появилась пуэрториканка Нора – маленькая, непропорциональная, будто кусок пасты для лепки, смятый в кулаке, да так и оставленный без формы. Она кричала – быстрый язык щелкал японские слова по зубам, по губам, хлестал по нервам Хары. Дайске накрывал ее некрасивые темные руки сухими длинными ладонями, прижимал к своей груди и улыбался – совсем не так, как Тошимасе. Нора знала пять языков, политическую карту мира и Андо, как облупленного. Она видела смятые коробки из-под пиццы, грязные тарелки в мойке, пустые бутылки за холодильником, сморщенные пакетики чая в кадке с фикусом и влюбленного в ее мужчину Хару. Дайске было достаточно знать, что он счастлив с Норой, и смотреть, как Тошимаса собирает вещи. Харе хватило знания английского, чтобы различить злое в спину - «мудозвон», но не стал уточнять, кому адресовала пуэрториканка емкую характеристику – ему или тому самому приятелю, которого звали Кё и который согласился подбросить его на подержанном Плимуте до Манхэттана.

Тошимаса влюбился бы в Кё, если бы не одно обстоятельство. Его настоящее имя было Нишимура Тоору и норино «мудозвон» относилось к нему в большей степени, чем к Харе. Кё строил из себя эксперта, вот только в чем, Тошимаса так не понял – переспросить не решился. Нишимура озвучил сентенцию о том, что жизнь коротка, чтобы повторять все дважды. Сам он не мог вырваться из замкнутого круга, чей радиус составлял общую площадь Чайна-тауна, волнующее скитание по которому закончилось в забитом осколками неудачных импровизаций полуподвальном джазовом баре. Джазовый бар содержал добродушного вида здоровяк-американец Джорджи на углу Маленькой Италии. Он приготовил для поджимавшего губы Тошимасы кофе – флэт уайт – и вытащил из подсобки девицу, которую и разыскивал по всему Чайна-тауну Кё. Она едва удерживала равновесие на высоких каблуках тяжелых ботинок с шипастыми тупыми носами и была одета в лучших традициях Tokio Street Fashion. Кё поволок ее к Плимуту и больше не вернулся. Джорджи налил текилы, чтобы согреть вены, и сказал: «Забавные вы, япошки». Тошимаса не обиделся на «япошку», расплатился за выпивку рисунками из блокнота, что держал в кармане куртки, но про девчонку так и не спросил. Джорджи талант оценил, даже разрешил подремать в подсобке и посоветовал заглянуть в Новый музей современного искусства на углу Бауэри стрит. В человека такой широкой души невозможно было не влюбиться, но через дом от бара находился МакДональдс, и Тошимасе как-то удалось через неустойчивую связь wi-fi зайти на электронный ящик, где его ожидало уведомление со страницы Фейсбука. Третья любовь оказалась не новой.

Третья любовь оказалась причиной, по которой Хара находился в сердцевине Большого, и как ему теперь казалось, яблока раздора с самим собой, где червячок сомнения пожирал нежную сладкую плоть надежды. Утром Тошимасу растолкала Нора, или ему показалось, что это была она - близко наклонилась к его лицу и оттянула короткими пальцами веки. Он свалился с нагроможденных коробок и увидел девчонку. Она щелкала резинкой желтых грубых, для мытья посуды перчаток по своим тонким татуированным запястьям и смеялась, а потом поинтересовалась на английском, вызвать ли для него такси. Хара спросонья покачал головой и попросил флэт уайт. Девчонка пожала худенькими плечами и назвала свое имя – Сиу – а потом уточнила, знает ли Тошимаса, что оно значит.
Тошимаса не знал. В окне за ее спиной сияло небо. Она продолжала щелкать резинкой, и Хара шлепал губами, но не смог запретить ей издавать мерзкий звук. Сиу спросила, откуда он. Он не успел ей ответить. Она сыпала вопросами и возводила с каждым восклицательным знаком большим пальцем воображаемый курок – бэнг! – прямо в десятку, в сердце, по красным воспалившимся глазам. Тошимаса хотел сменить линзы, но дорожная сумка вместе с очками осталась в Плимуте Кё.

Он вернется, пообещала Сиу, он ведь тоже японец. А она с Гавайев. На Гавайях скучно и родственники толпами. Сиу шестнадцать и это ее ненастоящее имя. Она уселась на коробки рядом и продолжала молоть слова, будто во рту у нее кофемолка, а каждое слово - зерно робусты. Тошимаса был готов набирать девять-один-один и сдавать с поличным Джорджи. Ведь у того бывало по несколько дней скрывались под этими самыми коробками наркодилеры. А еще бы пустил за решетку тупорылую обезьяну Тоору – за растление несовершеннолетней. Несовершеннолетняя, правда, была сама хороша. Об ее точеный носик разбивался солнечный луч, растекался дневной свет по резаному ножницами подолу короткого платья. Она сбежала из дома – ее внутренним страстям нужно было зрелищное пространство размером не меньше Сорок второй улицы. Каждую страсть выхватывала моментальным снимком на камеру модной игрушки Айфон, кстати, краденной, как и подаренный Макбук, и теперь показывала Тошимасе без купюр, как с ней бывало. Но Харе было тошно от иных фотографий, от тех, что светились в ленте Фейсбука. А Сиу оказалась смышленой не по годам – оценила расстановку сил и пообещала поджарить локоны тому усатому щипцами для завивки, только для начала их стоило стащить у Кё. Похлопала по плечу и добавила, что Нора - та еще благочестивая сучка, а семь лет слишком большой срок, и у Хары не было шансов против нее.

Наверху хлопали двери. Хара вдыхал воздух, проживал свою жизнь и думал, что семь – это чуть меньше половины пятнадцати, а любовь не движет, но делит на «до» и «после». Он не верил, что Земля круглая, просто самолеты рисовали в небе острыми углами длинные воздушные пути к одиночеству. У Тошимасы в запасе был день, который закончился в Хёго и еще не наступил для солнечной Калифорнии, где у его половины оставались «после» идеальный домик возле кромки океана, игривые пенные барашки волн и семейные барбекю-party прямо на пляже с новым бойфрендом – старым другом семьи Ошикавой Зенжи. Сам Хара терялся на периферии «до», в пережитых ошибках и тоске.

Тошимаса не мог собрать себя в единое целое третью неделю подряд. Он представлял собой все более расползающуюся брешь размером с Черную дыру, в которую со свистом ныряли опасные дребезжащие наземные электрички. Резонировал голос Синатры из встроенного плеера Айпода. Сиу покачивала в такт тонкой, будто с ивовую веточку, ногой, ткнула пальцем в рисунок пониже колена – белый овал и продольная линия - на черных колготках и сказала, что это вагина.

Ко второму дню ожидания облака скисли. Кё не появился. Струна бас-гитары расстроенно дребезжала в зале, будто присохла к грифу. На секунду звон посуды опережал дробь воды в металлической мойке. И Сиу превратилась в размытое подвижное ярко-розовое пятно. Кё перекрасил ей волосы еще когда-то давно, чтобы никто не узнал и не сообщил в органы опеки. А еще она забила вены строчками из Мисимы, но не понимала ни слова. Потом Джорджи принес ему очки и альбом для рисования. У него было закутано полотенцем горло. Он сипел – рисуй. И Тошимасе пора было утопать в жалости к себе, в ощущении никчемности, неуместности в этом мире. Наверное, в его возрасте те же чувства испытывал Христос, но Хара оставался буддистом, из общего с Христом находил только возраст. Ему стоило двинуть вглубь континента, обратиться в посольство, купить обратный билет до островов. Три недели он протянул без наличных, протянул бы столько же, но в итоге только бы добрался пешком или вплавь до края уже не нужной памяти, поэтому оставался неподвижным еще неделю.

В четвертый раз его накрыло в конце определенного самим же срока, в закрытом пространстве отхожего места в полуподвальном баре на углу Маленькой Италии, где Сиу забыла Айфон. Тошимаса зашел по делу, но рука его словно одеревенела, когда он коснулся обтекаемого корпуса. Костяшки суставов ударили по раскрытой двери, точно дрогнувший лед в полном бокале виски. Он обернулся на стук и утонул в оглушающей вспышке дежа вю – разом вспомнил цветные растяжки и телевизионные рекламные ролики, что крутили день и ночь в удонье возле их некогда общего с Ниикурой Каору дома. Из мрака коридора показалось лицо глянцевой обложки. И самого Тошимасу будто приложили переносицей о бетон. Он молчал и смотрел. Сгорбившаяся тоненькая фигурка айдола прихрамывала к мутному зеркалу, плескала пригоршнями теплую воду в лицо. Где-то, словно за кадром, звучал ужасный сипящий английский – I hate it! И Тошимаса сразу вспомнил, как его зовут – Терачи Шинья.

Шинья Терачи был пьян, забыл свой телефон и забрал тот, что принадлежал Сиу. Хара не бросился следом. Песчаная крепость иллюзорного одиночества Нью-Йорка раздувалась в пыль до рези, до слез в глазах. Джорджи за барной стойкой вновь наливал текилу японцу, а японец пил – слизывал с узкой ладони соль и спрашивал про Тошимасу. Тошимаса все слышал, но выжидал - минут пять – так, на всякий случай, чтобы сердце Терачи уже наверняка было готово к нему.
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » PG (Parental Guidance), G (General) » Нью-Йорк, Нью-Йорк... (PG-13 - Тошимаса Хара [Dir en Grey])
Страница 1 из 11
Поиск:

Хостинг от uCoz