[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Psychedelic Jelly (R - [Lycaon, MEJIBRAY, Diaura, Matenrou Opera])
Psychedelic Jelly
KsinnДата: Пятница, 18.10.2013, 17:09 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline

Название: Psychedelic Jelly

Автор: Alice_Redrose (Grey-September)
Соавторы: Gretta G.G. Goodluck
Беты: kodomo_no_tsuki

Фэндом: Исторические личности, Matenrou Opera, Lycaon, MEJIBRAY, Diaura, One Direction (кроссовер)
Персонажи: Луи/Гарри
Рейтинг: R
Жанры: Слэш, Драма, Мистика, Философия, Пародия, AU, Мифические существа
Предупреждения: OOC, ОМП, ОЖП
Размер: Миди
Статус: закончен

Описание:
— Боль и свобода или яд безмятежного неведения?
— А без боли никак нельзя?
— Можно, но в чем тогда заключается твоя жертва? Медовый пряник променяешь на шоколадный с начинкой? — Бог улыбается, а дьявол ласковым котенком мурлычет на его плече.

Посвящение:
kodomo_no_tsuki, моей верной подруге и бете

Публикация на других ресурсах:
Только с разрешения автора, указав его

Примечания автора:
ЭТО писалось единственно с целью писать. Без сюжета и первоначальной идеи. Был лишь образ в голове, рожденный увиденным PV, не более. И как докатилась до такого, не знаю. Но Боженька меня накажет...

P.S. Изначально это писалось как фик по 1D, с ООС,измененными именами, полным неканоном, плюс - смесь из джейрокеров, которых я даже не называла, но в моем воображении они идеально созвучны с характерами персонажей. Но уже оформляя шапку, решила посмотреть, что будет, если сделать из этого ориджинал. Посмотрела. Самолюбие убилось толковым словарем Ожегова.
 
KsinnДата: Пятница, 18.10.2013, 17:10 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Outbreak

Lycaon - Psychedelic Jelly


Красный. Всюду. Цвет и чувства. Красное, все красное, как вино из сердца распятого бога.
Он ступает осторожно, чтобы никто не обратил внимания даже на тень, что стелется под подошвы недорогих ботинок. Он сам Тень, Тенью был, но дольше Тенью оставаться не намерен. Однако его предосторожности напрасны: ни одна душа, ни единый кусок плоти — потный, замаранный удовольствиями — не встает на его пути.
Громкая музыка шелестит под потолком, запятнанным отблесками бокалов, которые наполняет яд опиума и сладкий новоорлеанский Шартрез. Сироп из переспевших губ, липких от пота ладоней и раскачивающихся в такт электро чувств. Море неподвижно-жарких объятий, порок на кончике ресниц, что скрывают невинность еще детских глаз. Зрачки расширены, они как море, в котором все волны похожи одна на другую, как вишни, украшающие сливки общества. Молодого, раскрепощенного, одурманенного свободой и вседозволенностью общества.
Он, единственный здесь, имеет лицо. Под маской. Та столь плотна, неподвижна и мертвенно-бледна, что ее ложно принимают за истинное обличие.
Он шагает все увереннее, психоделическое желе накаченных безмятежностью тел расступается перед ним, как воды Красного моря перед непокорным израильтянином.
Тень видит его. Исполин в крохотном тельце, он возвышается над стадом овец, для которых рабство слаще свободы. Густо-малиновые волосы липнут к длинной шее, росчерками ложатся на золоченое лицо; голубовато-порочные губы искривлены. Сиреневый их уголков столь притягателен, что язык покалывает от желания лизнуть его, попробовать, так ли сладок грех, как рассказывают вкусившие его.
Голос, что пронизывает хоровое завывание битов, влечет распутных мотыльков как пресловутое пламя костра. Сильный, но томно-тихий, хриплый и чувственный, он пьянит сильнее содержимого бокалов. Хрусталь губ, его обрамляющий, утончается с каждым брошенным в толпу словом. С высоты своего пьедестала розововолосый бог воспевает изъяны человеческого общества, облекая откровение в шелка алкогольного полузабытья.
Его слышит лишь тот, кто явился, чтобы слушать.
Тень идет к богу. Он поведает ему правду, которую в мире удушливо-смрадной лжи объявили вне закона, заменили кокаиновой подделкой и всучили за бесценок каждому не-желающему. Жаждущие же брали без спросу, вырывали тонкие страницы брошюр из рук улыбающихся недо-людей, пили с губ глашатаев, утоляя бесконечную жажду знаний наслаждением. Они верили правде со вкусом клубники, доверяли пластиковым уродцам, которые раздавали ее вместе с презервативами у круглосуточных супермаркетов.
Он же давно разучился доверять куклам: те были бессердечными настолько, что даже не умели предавать. Верность непоколебимая, ревность, обреченная на забвение, чувства, лишенные возможности быть разбитыми вдребезги, — как жалок мир, в котором он доживает двадцать второй год своей жизни!
Бог все исправит. Бог отравит его кровь прозрением, и он, распахнув глаза, умрет с блаженной улыбкой человека, которому посчастливилось вкусить плод с запретного древа.
Стеклянный колпак с хлопком лопнул — песня оборвалась, настало время осушить бокалы и впасть в очередной полусон-полутранс, который сопровождается жарким слиянием тел.
Тень, расталкивая локтями человеческих личинок, которые с грязными стонами копошатся друг в друге, добирается до постамента. Неподвижный, бог смотрит на свои похотливые подобия и отстраненно улыбается. Губы его лиловеют молчанием. Кажется, он не дышит, и лишь капли пота струятся по застывшей груди густым елеем.
Когда к нему подходит никем не замеченная тень настоящего человека, бог опускает глаза и улыбается — он ждал. Столько лет, столько долгих вечностей он ждал того, кто не падет перед ним ниц. Смелый, одинокий, забытый самим собой, он будет смотреть на него глазами не остекленевшими, а чистыми, пылающими жаждой знания.
Бог доволен. С врожденной грациозностью он сходит по стеклянным ступеням, берет Тень за руку и ведет через баррикады совокупляющихся тел. Бог безжалостно топчет потные спины, шеи и лица, отдергивая носки ботильонов от тех слюнявых ртов, которые тянутся к нему, дабы лобызать.
В коридоре, длинном и столь же красном, как и все в этом мире, царит тишина. Воздух полнится прохладой, которая гранатовыми пылинками оседает на коже. Та тут же покрывается мурашками, которые лопаются, как пузырьки сладкой газировки.
Они проходят до конца коридора, сворачивают налево. Там в бархатно-черном сне вздыхают тяжелые гардины. Они опускаются до самого пола, щекочут его золотой бахромой. Пол съеживается и, хихикая неслышно, убегает прочь узорчатым ковром.
Шаги человека и бога просачиваются в щели стенных панелей и тают, тают в темноте, что таится за ними.
Идут недолго. С дюжину ударов сердца, а затем шелк оттенка отцветающей сакуры рассыпается гладкими нитями волос — бог оборачивается и смотрит Тени в глаза. Новый мир мерно дышит за дверью, которой можно коснуться, если протянуть руку.
Тень решается долго, но бог не торопит — впереди у него вечность.
Дверь то вздувается, как огромный чернильный пузырь, то опадает, растекаясь кляксой. Дышит.
Бог скучает. Прислонившись к стене спиной, он изучает ногти на божественно-тонких пальцах. Бедра его, затянутые в глянцевый латекс, размеренно движутся. Твердые вишневые соски темнеют в тени распахнутой куртки. Возможно, он возбужден от тоски, возможно, его влечет к нерешительному экземпляру человека разумного, который один он знает, сколько времени мнется у дверей собственного Рая.
— Послушай, голубчик, ты жаждешь быть свободным, но бессовестно лишаешь свободы бога. Решайся уже — мое стадо потрахалось, сейчас потребует зрелищ, — бог зевает и недовольно смотрит на Тень. Тому становится не по себе, он съеживается и стекает под собственные ботинки.
— Вот дверь, ключ — кровь. Возьмешься за ручку — боль почувствуешь. Первые пару секунд, потом уже не до этого будет.
Делается страшно. Цена свободы символична, но боль не входит в число излюбленных ощущений. Решительность — зверек своевольный, приручить его сложно. Особенно, если сталкивался с ним всего пару разков. Однако бог смотрит, его ноздри недобро вздуваются, а розовые глаза вот-вот поглотит чернота расширенных зрачков.
— Могу предложить пару таблеток кислоты и себя в качестве утешительного приза. Многие соглашаются.
Тень удивленно вскидывает бровь: неужели не он один желает свободы, неужели в этом мире не осталось места благородной отваге?
Вопросы его, не произнесенные вслух, достигают всезнающего разума. Бог улыбается, и губы его при этом отливают предрассветной синевой.
— ...но там есть горячая ванна, трехразовое питание, прекрасный сервис и бесконечная свобода. Тоже неплохо, — подмигивает, и божественная лукавость ямочками ложится на упруго-бронзовые щеки. Широкий кожаный ошейник немного сдвигается, и Тень видит плохо заштопанную рану. Вечно свежая, она беспрестанно льет пряные слезы, и те каплями пота скатываются к карамельно-винным соскам.
— Боль и свобода или яд безмятежного неведения?
— А без боли никак нельзя?
— Можно, но в чем тогда заключается твоя жертва? Медовый пряник променяешь на шоколадный с начинкой? — Бог улыбается, а дьявол ласковым котенком мурлычет на его плече.
Тень теряется окончательно. Глупее чувствовать себя пред богом вряд ли возможно, однако он не сдается, пытается опозориться еще сильнее — молча мнет каблуками прыскающий от смеха ковер.
— Еще пара минут, и я сотру тебе память до уровня полу-кретина с прогрессирующим синдромом Дауна, — бог злится, и урчание черного звереныша у его уха становится сыто-довольным. Дьявольская лапка играет с аметистовой челкой, то и дело подносит ее ко рту; влажный нос довольно обнюхивает неровные концы, шершавый язык снимает крупицы райской пыльцы, что запутались между отдельными волосками.
— Не хочу кретином! — Тень пятится к двери, берется за ручку. Отчаяние — лучшее обезболивающее: он не замечает, как просечное кружево лезвием проникает в потную ткань ладони.
Замок щелкает, дверь открывается, в спину бьет искусственный белый свет. Бог отрывается от стены, делает шаг к Тени и протягивает изящную руку. В ней сокрыта сила триллионов жизней, и сейчас одна из них срывается с кончика указательного пальца и алым перышком, покачиваясь, опускается к носкам ботильонов.
— Свободен, Луи, — кривая усмешка срывает последнюю печать. Витая вольфрамовая цепь, которая сковывала душу Тени, распадается на звенья. Его больше нет — остается свет и нечто с именем “Годсворд”, выжженным под левой ключицей. Рана рубцуется и за миг от нее остается белесый, как туман поутру, след.
Луи разжимает пальцы; на ладони — филигранная вязь, в которой читается слово “Свобода”. Луи не сдерживается, вздыхает — пути назад нет. Страх распростирает над ним крылья, пульсирующая фиолетовая тень нависает над головой грозовой тучей. Вот-вот задождит, а зонт, любовно сотканный из героиновых дорожек и волос бесплатных шлюх, не раскроется над тем, кто предал своего бога. Бог же улыбается Луи: кажется, он доволен. Насильственно привить свободу тому, кто боится собственной тени, — дело не из легких.
Луи улыбается в ответ неуверенно — не знает, насколько это по уставу, ведь перед ним как-никак существо, сотворившее все. Но бог не соблюдает собственные законы, не верует в самое себя и свято (изо дня в день, кроме субботы) нарушает написанные в хмельном дурмане заповеди. Юный Люцифер в обличие обсидианового котенка дремлет на его груди.
Луи отступает на шаг, и свет поглощает его. Как молоко, расплесканное по полу неряхой, оно растекается в застывшем воздухе, впитывается кожей, и вот уже внутри Луи собираются целые лужицы жидкого перламутра. Глаза закрываются, и жизнь угасает, дабы возродиться в месте под названием Земля.
 
KsinnДата: Пятница, 18.10.2013, 17:14 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
December, 23

Nocturnal Bloodlust – V.I.P


— Доброе утро, мистер Годсворд. Как спалось, мистер Годсворд? Сегодня чудесная погода, мистер Годсворд, — в прореху сознания врывается поток света и слов. Смешивается в жгучий коктейль непонимания и горьким осадком выпадает на дно глазных яблок. Луи моргает, привыкая к белому и холодному, что заливает широкое окно. Оно пялится на него с безучастием зимнего неба.
— Вы не замерзли, мистер Годсворд? Подать Вам плед? Завтрак будет готов через пятнадцать минут. Провести Вас в ванную, мистер Годсворд?
Голос не унимается. Кажется, он заполняет каждую молекулу медикаментозно-пряного воздуха. Его ритм восторженно-радостный, приветливо-теплый, но в послевкусии — кисловатые нотки сочувствия.
Луи не понимает, что все это значит. Где обещанный сервис, завтрак в номер и прочие райские блага? Почему его окружают безутешные серые стены и потолок, который парит без опоры над головой? Что он забыл в этом убогом тихом месте посреди одинокой зимы? Почему с ним говорят, как с больным ребенком, у которого не осталось сил даже капризничать? Вопросительные знаки жирными гусеницами ползут по гардинам, которые бледные руки с синими прожилками отводят в стороны, открывая глазам Луи стелющуюся снежными заметами Вечность.
Идет снег, который не тает. Он не серый, как привык Луи, а слегка голубоватый через разбеленный бирюзовый. Таким бывает небо ранними весенними утрами, когда солнце стоит слишком низко, чтобы растворить синь ночи парным молоком своих лучей.
— Что-то Вы сегодня не в настроении, мистер Годсворд. Болит голова? Принести воды? Вы говорите, говорите, мистер Годсворд, не стесняйтесь.
Луи сосредотачивается на источнике искренней заботы и, наконец, видит их: бледно-синюю санитарскую рубашку, поверх которой — линялый джемпер, который вряд ли может согреть костлявое тельце. Из джемпера растет шея цвета недозревшего абрикоса с темными нитями венок под бархатистой кожицей. Венчает это великолепие голова. Она кажется непомерно большой из-за пышной растительности, которая от сырости курчавится так, что ни один гребень ее не возьмет.
Мальчик на вид, санитар с доброй улыбкой завис над передвижным столиком. Руки его порхают над баночками и стаканчиками, вынимая из первых и забрасывая во вторые разноцветные пилюли.
— Маргарет околела в своей коморке, поэтому мистер Хоран поручил мне разнести утреннюю порцию по палатам, — продолжает щебетать курчавый; губы его при этом темнеют, наливаются теплом и кровью. Улыбка не сходит с миловидного лица, а курносый нос то и дело шмыгает — вечный насморк в мире вечной зимы.
Луи смотрит на него, как на черта, который делал минет купидону в туалете одной из забегаловок на Бурбон-стрит. Красиво, но странно настолько, что Луи пришлось протереть глаза антигаллюциногенной салфеткой, чтобы убедиться — ему это не мерещится. В тот вечер он зарекся смешивать кислоту с “Кровавой Мэри”. Но сейчас коктейль оказался крепче: свобода и бог в одном флаконе превратили разум бывшей Тени в пресловутое психоделическое желе. Ванильное, малиновое, кисло-депрессивное — столько разных сортов, столько сочетаний, что невозможно предугадать, в какое именно превратится мозг очередного счастливчика.
— Но Вы, мистер Годсворд, сегодня завтракаете в общей столовой, поэтому вот это, — улыбчивые кудряшки потряхивают мутным стаканчиком, на дне которого перекатываются цветные капсулы, — получите позже. Вы голодны, мистер Годсворд? Сегодня у нас тосты и апельсиновый джем, и яйца всмятку, и настойка шиповника. Очень вкусная, с медом, — словно зазывала на рынке, рекламирует свой товар веселый санитар. И Луи вдруг подчиняется его голосу, успокаивается, хоть все в нем противится покою. Сумасшествие, плотное, как байковое одеяло, спрятанное в накрахмаленный презерватив пододеяльника, опускается так низко, что Луи душит кашель, однако тревога и страх не овладевают им.
Санитар прекращает улыбаться и торопливо приближается. В пальцах его уже стеклянный стакан. Он бережно приподнимает Луи и дает ему отпить воды. Промежутка между залпами кашля хватает на пару глотков, а затем Луи дергается, звонко ударяясь о край стакана зубами.
— Вам нельзя волноваться, мистер Годсворд. Давайте я помогу вам сесть. Вот так, хорошо, — завитки волос щекочут Луи нос, когда санитар помогает ему сесть на кровати. Луи невольно улыбается, потому что кудряшки пахнут не лекарством, как все вокруг, а мятой и чем-то домашним. Уютом Рождественского вечера, сосновыми поленьями и имбирным печеньем. Запах, от которого просыпается волчий аппетит.
— Я принесу Ваш халат, мистер Годсворд. В котельной с утра какие-то неполадки, так что мы временно остались без отопления. Но в столовой тепло, а в процедурной поставили обогреватель. Ах, да, еще носки, мистер Годсворд, — санитар подымается на ноги, и Луи окунается в зыбкий холод разочарования. Ему нравится вдыхать аромат мятных волос, да и тепло настоящего, не одурманенного наркотиками человеческого существа, оказывается слишком приятным. Луи бы мог поймать холодную ладонь, которая в последний миг останавливается над его плечом, чтобы поправить одеяло, но не делает этого. Вдруг становится страшно. А если мальчику не понравится, что в кокон его личного пространства суют руки посторонние? Луи не хочет рисковать и с тоской глядит, как кудряшки исчезают в стенном шкафу. Из него доносятся шорохи передвигаемых коробок, сопение и слова, заглушенные меланхоличными мыслями.
Луи задумывается и возвращается в необычно обычную реальность лишь в тот миг, когда одеяло, уберегающее его от промозглости зимы, падает на колени, а спину окутывает еще холодная ткань халата. Санитар ободряюще улыбается и опускается перед Луи на корточки. Луи не успевает понять, зачем, как ноги его оказываются в тепле ладоней. Кудряшки надежно скрывают их от жадного взгляда, но чувства обострены до того предела, когда кажется — вот-вот вспыхнет красный карлик в груди, сверхновой заполнит ее пространство, сожмется до пузырьков альвеол, и воздух прекратит поступать в легкие. Луи задохнется эмоциями и потеряет сознание от осторожных прикосновений к ступням.
Однако этого не происходит. Луи все еще в холодной комнате; пепельные облака распушаются над кронами черных деревьев за ее стенами, а санитар, одев его, отходит к столику с лекарствами.
— Сейчас выкачу его в коридор — Лиам заберет его на свой этаж, а мы пойдем завтракать. Вы же подождете минутку, мистер Годсворд? — улыбка настолько доброжелательна, настолько честна и неповторимо обаятельна, что Луи не может ей противиться, хоть внутри все кипит от желания стереть ее с блестящих губ одним грубым движением ладони.
Луи кивает (или ему так хочется думать), санитар улыбается и толкает столик к двери. Уже у порога останавливается, словно вспомнив о чем-то неотлагательном, и оборачивается к Луи.
- Мистер Годсворд, я Гарри. Вы помните меня? Гарри Аспен? Нет? Мне снова повесить бейджик? — улыбка, наверное, неотъемлемая часть этого человека. Она прилипла к нему, вросла в кожу и сделалась визитной карточкой.
Луи отрицательно качает головой. Он запомнит Гарри Аспена. По мятным кудряшкам, аквамариновым прожилкам на ласковых руках и улыбке, что способна растопить даже заледенелое солнце в груди Луи.

***

Луи понимает, почему с ним носятся, когда пытается подняться с кровати и падает. Ноги не держат его. Кажется, все, что ниже пупка, размягчилось настолько, что плоть вот-вот отслоится от костей. Луи не видит ног: они скрыты полами стеганого халата, и только носки тапочек выглядывают из-под них трусливыми зверьками.
Гарри, словно почуяв неладное, вбегает в комнату. Только сейчас Луи замечает, что глаза его такие же мятные, как и кудри. Лучистые, они как подогретый на слабом огне чай. И смотрят на него с неподдельным испугом, словно Луи совершил, по крайней мере, один из смертных грехов. Аналогия эта вызывает улыбку, которой он не сдерживает, отчего Гарри теряется еще больше. Секунду мнется на пороге, но затем бросается к Луи, подхватывает его под локти, и Луи понимает, что не так уж слаб этот мальчик, как хочет казаться.
Улыбка тает, и Гарри вздыхает с облегчением. Все приходит в норму, но Луи не знает, что в этом мире считается за оную. Он с трудом воспринимает происходящее. Время от времени думает, а не снится ли ему это? Может, бог одурманил его своими небесными чарами, или же он сдуру попробовал коктейль, который ловко смешал для него бармен из забегаловки на Рояль-стрит?
— Мистер Годсворд, Вам нельзя вставать без моей помощи, — мягко отчитывает его Гарри. Луи поворачивает к нему голову. Силится произнести хоть слово, но язык прирос к нёбу. Тяжелый, налитый свинцом, он утопает в вязкой слюне, словно тюлень, выброшенный на илистый берег залива.
— Держитесь, мистер Годсворд, за меня. Вот так, берите мою руку, — Гарри хватает ладонь Луи, сжимает пальцы, и Луи кажется, они плавятся. Боли нет, но липкий пот проступает на коже. Гарри не из брезгливых, или же привык к подобному, ибо улыбается и чуть ослабевает хватку.
Они идут медленно. Луи словно заново учится ходить. Каждый шаг сопровождает страх падения, но поддержка Гарри придает уверенности. Луи не знает, почему, но доверяет этому мятноволосому созданию в хлопковой пижаме-форме.
Коридор, в который они попадают, преодолев Эверест порога, испачкан тусклым светом зимнего утра. Под потолком слепые лампы дремлют, отдыхая от долгих зимних вечеров. В некоторых помещениях (Луи замечает это, когда они проходят вдоль ряда одинаковых дверей с зарешеченными окошками на уровне глаз) свет еще не погашен. Желтый, он напоминает Луи о шторах в гостиной некой дамы из Сторивиля. Луи готов уже погрузиться в воспоминания, когда одна из дверей открывает и в серость дня врывается надушенный сладким парфюмом смерч. Огромный сгусток пурпурной энергии, обличенный в тело, идеально подходящее как для мужчины, так и для женщины. Черно-розовый вихрь волос подчиняется симфонии ароматов, закручивается спиралями, кольцами и эллипсами удлиненной формы и падает на пастельно-бледное лицо и широкие, но тонкие плечи.
Создание замирает, и Луи видит, насколько стройно его тело, насколько изящны кисти рук, что в страстном, но небрежном порыве взметнулись к лицу, чтобы убрать с него непокорную челку. Ало-малиновые губы дрожат и ломаются улыбкой. В сине-зеленом, как у куклы, глазу проскальзывает лукавая искорка; второй скрыт повязкой. Кажется, этому существу ведомы все тайны мира, и оно готово за небольшую плату раскрыть их каждому желающему.
Гарри продолжает идти вперед, словно нет перед ним живой, сладко улыбающейся преграды. Луи смотрит на него, но язык каменный, и слова остаются непроизнесенными.
Благоухающий торнадо плавно разворачивается и устремляется к неспешной процессии. Гарри смотрит сквозь него, а Луи не может успокоить сердце, что принимается звенеть, как колокольчик прокаженного.
— Джон Годсворд собственной персоной, — протяжно распевает ураганный ветерок и останавливается перед Луи. Гарри делает шаг, Луи, подчиненный его воле, делает второй и мягко соприкасается с полуобнаженным циклоном.
— Мы ждали тебя, Джон, — шепчут сочные губы, и аромат гортензии поцелуем впивается в ноздри Луи. Он вдыхает этот яд, голова тяжелеет, но Гарри шагает дальше, и Луи, не находя сопротивления, проходит сквозь облако нечеловеческой плоти.
— Я твой Кролик, Алиса, и только я могу вывести тебя из этой норы, — доносится из-за спины медовый голос и все затихает. Луи оборачивается, зная, что позади нет ничего, кроме сумрачной червоточины коридора.

 
KsinnДата: Пятница, 18.10.2013, 17:15 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
***

— Руана, — облезлый плюшевый медведь с фиолетовой пуговицей вместо левого глаза протягивает Луи лапу. Тот, оцепенев, моргает в ответ. Руана еще секунду смотрит на него снизу вверх и отдергивает лапу. Она обижена. Настроенная доселе дружелюбно, игрушка наполняется злобой, которую Луи чувствует кожей. Ему не по себе от взгляда, коим его одаривает фиолетовая пуговица.
Позади Руаны, поскрипывая колесами, туда-сюда раскачивается инвалидная коляска. Клетчатое сидение продавлено и протерто, и сейчас пустует. Холодом веет от тонких спиц и темного пластика ручек.
— Если ты говорил с богом, это еще не делает тебя пророком, — змеей шипит медвежонок и неспешно ковыляет к коляске. Та встречает его одобрительным шуршанием шин.
Луи дурно, и он все больше и больше убеждается в том, что бог накачал его какой-то дешевой дрянью. Потолок становится тяжелее, стены сужаются, и сознание Луи сосредотачивается в хрусталиках зрачков.
Гарри показывается из-за двери кабинета, в который парой минут ранее его зазвал молодой мужчина с ирландской дерзостью во взгляде. Луи все это время неподвижно сидел на скамье, а сейчас и вовсе дышать перестал, деревенея.
— Простите, мистер Годсворд, — виновато произносит Гарри и помогает Луи подняться на ноги. Мир шаткий и ненадежный, и готов в любой миг полететь в Тартарары.
Говорить Луи до сих пор не научился, отчего вопросов без ответов становится все больше и больше с каждой прожитой секундой.
Коридор прямой кишкой тянется к отверстию клоаки — двери, над которой привинчена выцветшая табличка “Столовая”.
Есть Луи уже не хочет, но сказать об этом не может.
Двустворчатые двери скрипят петлями, открываются, и Луи оказывается в теплом помещении, где ряды столов зеленеют прямоугольными полянами. Вокруг них расставлены стулья с тонкими металлическими ножками и спинками. На некоторых столах уже дымятся кружки с настойкой шиповника и белеют идеальные овалы яиц на подставках. Кое-где звенят ложки, дуют обожженные губы и дрожат оттаивающие руки.
У пустых столов снуют санитарки в чепчиках и с подносами в стерильно-белых руках. Одни расставляют кружки, другие — крохотные креманки с вареньем. Оно действительно апельсиновое: прозрачное и янтарно-солнечное, и, глядя на него, Луи вновь чувствует голод.
Гарри проводит Луи к еще пустому, но уже сервированному столу и отодвигает стул. Луи не без его помощи садится, и унижению его, кажется, нет предела. Подобная забота в иной раз могла бы показаться приятной, но сейчас вызывает раздражение, присыпанное кайенским перцем отчаяния.
Что с ним происходит? Где он оказался? Почему с ним носятся, как с больным? Почему он, черт возьми, таковым себя и чувствует?
Тугой комок слез застревает между гландами; в носу щиплет, и Луи готов расплакаться, когда взгляд выхватывает из однообразного натюрморта мисочку с молоком. Обычная тарелка, вполне безобидное молоко, чуть вспененное по краям, но язычок, который то и дело в него погружается, принадлежит отнюдь не котенку. Мурлычущее создание сложило лапки с идеальным маникюром на столешнице и блаженствует, припав к лакомству. Лица его Луи рассмотреть не может из-за пышных льняных локонов.
Котенок, как до этого Кролик и Руана, остается никем незамеченным. Луи же видит его столь ясно, что может писать портрет.
Гарри оставляет его и уходит за ложкой и ножом. Луи старается не глядеть на Котенка. Обводит взглядом столы, за которыми завтракают безликие сущности в халатах всех оттенков красного и синего; за их спинами высятся закованные в изумрудные латы санитары обоих полов, справа снегопадом печалится окно, а слева — Гарри копошится в металлическом поддоне со столовыми приборами.
Котенок лакает молоко. Котенку от восемнадцати до двадцати, его кожа изумительного персикового цвета, волосы чистые и, наверное, мягкие, а язычок острый, пунцовый. На плечи накинута куртка с заклепками-шипами, а все, что ниже, скрыто столом. Луи не смотрит на Котенка, но не может отвести от него глаз.
Молоко стекает по заостренному подбородку, когда Котенок вскидывает мордочку и сыто облизывается. Тонкий нос по-гречески прямой, а глаза настолько большие, что едва вмещаются на лице. Капризно изогнутые губы приоткрыты, за ними виднеется ряд крупных зубов.
Котеночек непозволительно хорош собой. Его тепло сладкое, медовое — так и хочется окунуться в него с головой. Личико, как сердечко — тянет, тянет погладить его, обхватить ладонями и стиснуть так, чтобы заалели щеки.
Невинность во взгляде и порок в уголках губ — видимость так обманчива.
Котенок потягивается, вскинув руки над головой, выгибается красиво, и Луи уже неудобно сидеть. Он отводит взгляд и видит спешащего к нему Гарри. Сейчас и он кажется непозволительно привлекательным.
— Держите, — на стол перед Луи ложится ложка, а нож опускается в креманку. Десертный, он вряд ли способен кого-то ранить.
Возможно, Луи благодарно улыбается, но этот машинальный жест остается им незамеченным. Луи не может отвести глаз от плавно поднявшегося из-за стола Котенка. Золотистые, глаза его секунду блуждают от одного угла комнаты к другому, а потом останавливаются на Луи. Котенок довольно жмурится и потирает зардевшиеся щеки подушечками пальцев. Открывает рот и с придыханием мурчит:
— Джон Годсворд, не верю своим глазам! – улыбается кокетливо и вспрыгивает на стол так легко, что все предметы сервировки остаются на своих местах. Ступает грациозно, покачивает бедрами, которые прикрывают лишь короткие шорты из мягкой кожи. Они плотно прилегают к телу, и Луи отмечает, что Котенок не любит лишнего — нижнего белья на нем нет.
Гладкий животик вдруг оказывается на виду; в круглом пупке — пирсинг с подвеской, которая раскачивается в такт движениям. Ее украшает камушек: мутный, опалово-дымчатый, как пепел давно угасшего костра. Луи завороженно следит за маятникообразным колыхание сережки. Кажется, он впадает в транс, но Гарри вовремя приходит на помощь, заботливым тоном предлагая попробовать тост.
Луи дергается, взгляд на секунду перемещается с мурчащего объекта на тепло-улыбчивый. Гарри замирает, их глаза оказываются на расстоянии десятка сантиметров друг от друга. Луи не может прочесть в них ни единой связной мысли и понимает, что Гарри взволнован. Возможно, отстраненностью подопечного, возможно — близостью с ним, возможно, у него есть другие, не связанные с работой заботы, которые не оставляют его мысли ни на секунду. В Луи просыпается нечто, похожее на ревность. Она еще не имеет формы, но уже клокочет, утробно ревет в забившемся быстрее сердце.
— Мистер Годсворд, с Вами точно все в порядке? — шепотом, интимно-приглушенным, спрашивает Гарри и еще глубже окунается в глаза Луи. Тому кажется, он ощущает это мягкое проникновение, как если бы Гарри ввел в роговицу иглу.
Луи кивает, губами отвечает короткое “Да” и слышит над ухом глубокое, как прибой, мурлыканье. Котенок шумно выдыхает, отчего Луи становится щекотно, и он прижимает к уху плечо, уходя от игривой ласки. Проказник, однако, не сдается и наполняет щеки воздухом, чтобы дунуть уже в глаза. Луи жмурится, рукой закрывает лицо и слышит обеспокоенное “Мистер Годсворд?!”, переполошенными воробушками срывающееся с губ Гарри.
— Джонни не любит ролевые игры? Джонни не хочет приласкать Миа? — голос у Котенка глубокий и низкий, а смех заразительный и непозволительно приятный.
Луи трясет головой — он хочет, чтобы все исчезло. Хочет проснуться в своей двуспальной кровати, под потрепанным одеялом, на которое некая мисс Райс, любящая старые кладбища и запах кровавых роз, перелила флакончик дешевых духов. Луи купил их в лавке всякой всячины, которую одноглазый метис по имени Вагош удобно расположил неподалеку от апартаментов, принадлежавших госпоже ЛаЛори.
Однако воспоминания о доме не спасут от реальности, которая наступает на пятки с неумолимостью рока. Луи не хочет подчиняться, но вдруг осознает с предельной ясностью, что такова цена свободы. Лишь истинный безумец может вкусить ее плоды и не отравиться.

***

— Гарри говорит, Вы сегодня отказались от завтрака, а утром пытались сами подняться с кровати, хоть я запретил это делать. Джон? Не бойтесь, в моем кабинете Вас никто не услышит, — ястребиный взгляд впивается в лицо Луи, не желая пропустить ни малейшей эмоции, что способны окрасить его безликость.
Луи сидит неподвижно, руки двумя плетьми свисают вдоль туловища. Взгляд сосредоточен на том, чего человек в кресле напротив не может (или не хочет) видеть. Кукла из плоти и крови что-то рисует в застывшем воздухе, касаясь его кончиками пальцев. Красные от чернил, они подрагивают — Марионетта спешит закончить очередной шедевр раньше, чем человек шевельнет головой. Замок, сотканный из кружева его волос, столь хрупок, что хватит вздоха, чтобы его разрушить. Поэтому Луи не дышит. По крайней мере, делает это не чаще, чем раз в несколько минут. От этого сердце работает, как поршень водонапорной башни, а давление крови в жилах в разы превышает норму. В ушах шумит, а перед глазами пляшут алые пятна, так похожие на гемоглобиновые бляшки.
— Если не хотите говорить, вот бумага и карандаш, — наклон головы — и филигранно тонкая иллюзия рушится, тленом рассыпается под пальцами Марионетты. Кукла всхлипывает, ромбовидные глаза наполняются слезами. Ресницы, похожие на изломанный японский веер, опускаются, смахивают жидкую соль, и за миг на человека в кресле смотрит ядовито-синяя ненависть. Огромный, багряно-черный, как свежая рана, рот разрезает нижнюю часть лица. Кожа вся проколота: металлические шарики, словно душистый горошек, добавляют пикантности блюду из свежей куклятины.
Луи оживает, тянется к карандашу. Глаза его прикованы к собственным рукам. Марионетта хищно облизывается, неслышно приближаясь к беспечному человечишке. Но тот не так прост, как кажется. Луи не успевает поднести затупленный грифель к блокноту, как комнату наполняет болезненный скулеж. Луи вскидывает голову и видит Марионетту. Она, полуобнаженная, обнимает себя руками и забивается в угол комнаты, где ее не достать тонкому жалу хлыста.
Человек с непроницаемостью языческого бога кладет орудие воспитания на край стола и улыбается Луи. Луи тошнит, и он готов броситься прочь из кабинета, но свинцовая тяжесть тела удерживает на месте. Луи — пленник собственной кожи.
— Так почему вы отказались от завтрака, Джон? – вкрадчиво интересуется мистер Плеть, и губы его алеют удовольствием, которое способна доставить лишь безграничная власть.

***

Луи взглядом показывает на запертую дверь, но Гарри не сразу читает скрытый в нем вопрос. Приходится протянуть руку и пальцем показать на массивный навесной замок, такой старый, что язвы зеленой плесени не смыть даже ароматно-горькой смазкой .
Гарри глядит в указанном направлении.
— Это вход в старое крыло. Там ничего нет, мистер Годсворд. Но если хотите, прогуляемся в оранжерею — задняя ее стена выходит как раз на окна бывшей читальни, — говорит Гарри с энтузиазмом: он явно не прочь прогуляться на свежем воздухе. — Оранжерея отапливается от старой котельной, так что там тепло, — тут же добавляет он, предупреждая боязливое замечание о морозной погоде.
Луи рад выйти за пределы гнетуще-серых стен, которые после просторной столовой еще сильнее давят на плечи и сознание.
— Но сначала — миссис Холмс. Она ждет нас с десяти часов, — Гарри дружелюбно улыбается, и новый приступ тошноты подступает к горлу. Луи боится. После разговора с мистером Плетью он опасается любых знакомств.
Миссис Холмс — дородная бабенка с лицом цвета переспевшей сливы и руками настолько огромными и волосатыми, что они могли бы принадлежать двенадцатипудовому бродяге-мексиканцу, который грузил баржи на набережной Миссисипи, когда Луи еще пешком под стол ходил.
Луи дергается, как пойманная в силки сойка, когда миссис Холмс обращается к нему с просьбой снять халат. Гарри тут же бросается на помощь, и за секунду Луи остается в одной пижаме. В процедурной прохладно, но не настолько, чтобы зуб на зуб не попадал. Вероятно, неприятный холодок, что пробегает вдоль позвоночника, вызван щербатой улыбкой медсестры.
Луи пятится, но Гарри держит его за руку, отчего мысль о побеге отпадает. Да и куда бежать, когда ноги слушаются лишь доброго санитара-поводыря?
Луи не остается ничего другого, как послушно выполнять указания сливолицей громилы, надеясь, что все в скором времени кончится, и они с Гарри отправятся на обещанную прогулку.
Луи укладывают на застланную несвежей простыней кушетку, к вискам цепляют проводки на присосках. Луи страшно так, что сердце камнем падает на дно живота, и тот сводит болезненным спазмом.
Гарри рядом, ободряюще улыбается, но уже не сжимает похолодевшую ладонь. Луи взглядом умоляет прекратить все это, на худой конец — объяснить, что с ним собираются делать, но не успевает: медсестра сует ему в рот плоскую деревяшку и приказывает ее закусить. Луи бы и рад проявить непокорность, выплюнуть гадость, но язык не слушается, продолжая неподвижно лежать на дне рта. Зубы смыкаются, стискивают отдающий гнилью кляп. Слышится потрескивание, как из радиоприемника, еще не настроенного на нужную волну, а затем наступает темнота.
Следующее, что помнит Луи, — сладкий чай, которым его пытается напоить Гарри. Однако все его попытки тщетны. Луи так плотно сжимает губы, что они немеют. Он обижен, его предал тот, кому он доверял. Его мутит, а тело трясется как в лихорадке. Дрожь внутренняя, снаружи Луи неподвижен, как каменное изваяние.
Гарри уговаривает его глотнуть чаю, но слова, просьбы и увешивания разбиваются о холодную стену непоколебимости. Луи не хочет ни тех помоев, которые здесь выдают за “Эрл Грей”, ни прогулки в оранжерею, ни ласковой улыбки, которой Гарри пытается растопить его оледеневшее сердце. Луи хочет посмаковать вкусом одиночества, хочет дать волю слезам, хочет, на худой конец, уснуть — так глубоко, чтобы не видеть снов.
Гарри еще несколько раз тычет под нос Луи кружку и сдается. Чай отправляет на журнальный столик, а сам Гарри опускается на диван рядом с Луи. Луи против подобной близости, но возразить ничего не может, даже отодвинуться подальше и то не в его силах.
Гарри осторожно берет его ладони в свои и мягко их сжимает. Руки его выпили все тепло из чаинок, и теперь оно разливается по коже Луи, согревая.
— Мистер Годсворд, — неуверенно начинает Гарри, и глаза его полны искреннего раскаяния, — я помню, что обещал, но… Вы отказались от завтрака, все утро молчите, и… мистер Пайлет решил, что следует возобновить процедуры. Я просил, клянусь, повременить, но… Я здесь никто, Вы же знаете, мистер Годсворд, — он улыбается, и Луи становится жаль его. Слова мальчика звучат убедительно, в них столько тепла и нескрываемой нежности, что злиться на него — преступление. Сердце вздрагивает, сковавший его лед превращается в снежинки, которые тают, стоит лучистому взгляду Гарри проникнуть в душу Луи.
— Выпейте чаю, Вам станет легче, и мы сможем прогуляться, — Гарри прибегает к ненавязчивому шантажу, и Луи ведется, потому что сам этого хочет.

 
KsinnДата: Пятница, 18.10.2013, 17:16 | Сообщение # 5
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
***

DIAURA - Sirius


В оранжерее душно. Луи потеет, и Гарри обтирает его лицо носовым платком.
Застекленные стены и потолок утеплены, но сквозняк все равно гуляет над полом. Луи изредка ежится, когда прохладные его пальчики щекочут лодыжки, ловко пробираясь под калоши пижамных штанов.
Гарри часто останавливается и показывает Луи то на одно растение, то на другое, принимаясь лекторским тоном рассказывать, что оно такое и откуда взялось.
— Вот это — ванда, тропическая орхидея. Она любит тепло, свет и влагу. Корни у нее очень длинные, мистеру Малику пришлось изрядно повозиться с ней. Но она того стоит, не правда ли, мистер Годсворд? — Гарри с восторгом говорит о красавице с нежно-сиреневыми лепестками, а Луи любуется его лицом. Цветы занимают его ровным счетом настолько, насколько могут занять бабочку-капустницу новинки кинопроката. Луи больше по душе наблюдать за Гарри, слушать его низкий голос с таким вкусным британским выговором, что его хочется есть ложкой, без хлеба.
Гарри порой ловит взгляд Луи, пожалуй, даже понимает его, но отвечает неизменной улыбкой, однако, чуть более смущенной, нежели обычно.
Снег бесшумно падает на землю, сливается с синеватым ковром, который недавняя оттепель укрыла черными язвами. Деревья за высокой каменной оградой стоят неподвижные, одинокие и замерзшие. Обнаженные стволы покрыты трещинами, в которые забивается мороз, пронизывающий до самой сердцевины. Он не дает ей преть, гнить; кровь деревьев леденеет, чтобы оттаять, заструиться по венам-лозам с первыми птицами.
Луи порой бросает взгляд за стеклянную стену, но пейзаж за ней уныл и однолик и рождает чувство безысходности. Кажется, весна никогда не придет в этот мир, никогда небо не заиграет лазурью, никогда не вздуются, не распушатся ватно-белые облака, никогда не запоет пичуга в ветвях старой грушовки. Подобные мысли угнетают, и Луи убегает от них в тепло оранжереи, к трескучей, как огонь в камине, болтовне Гарри.
Время незаметно считает песчинки, приближая полдник. Гарри практически закончил рассказ об очередном диковинном цветке, когда Луи, привлеченный перезвоном стекол, оборачивается и видит, что картина за окном изменилась. Снегопад прекратился; сгустился туман, однако не серый, не молочно-невинный, а черный. Деревья, немыми стражами высившиеся за оградой, незаметно перебрались в сад и образовали туннель. Кроны их сплелись куполом, и неба не видно. Живой коридор одним концом упирается во мрак, вторым же присосался к дальней стене оранжереи. Стекла в том месте покрывает морщинистый узор трещин, сквозь которые сочится мерцающий свет. Его источник — дрожащий огонек свечи. Бледная, она увенчана острым язычком пламени, а снизу прикрыта сплетенными в чашу пальцами. Они — часть человекоподобного существа, которое замерло у края туннеля и смотрит на Луи поверх воскового пламени. Большая часть лица сокрыта густой тенью, которую отбрасывает капюшон, и только губы да подбородок обведены дрожащей огненной кистью. Серая кожа тонка, как лист рисовой бумаги, а черные губы сочнее и тверже спелого инжира.
Луи, зачарованный Смертью в истинном ее обличие, некоторое время стоит неподвижно, но затем оживает и дергает Гарри за рукав джемпера. Гарри тут же прерывает пылкий монолог и вопросительно глядит на Луи. Тот не может произнести ни слова и причина этому даже не язык, сросшийся с деснами, но та пугающе-мистическая картина, благодарным зрителем которой он стал.
Гарри спрашивает, что случилось и получает в ответ полный восторженности взгляд. Однако, как и прежде, он остается слеп к тому, что открыто взору Луи. Возможно, весь прочий мир ослеп, и только Луи видит с полной ясностью все его стороны и острые, как кончик орлиного пера, грани? Или же он свихнулся окончательно, и теперь глаза лгут ему искусней политиков во время предвыборной компании? Ответов он не знает, да и не уверен, что хочет их знать. Его страшит любой из возможных вариантов.
Гарри пристально вглядывается в окно, но для него там нет ничего, кроме пасторали зимнего сада. Луи опечален этим и этому рад, поэтому лишь улыбается и трогает Гарри за руку. Извиняется и ищет поддержки. Ему хочется, чтобы Гарри обнял его, прижал к себе покрепче. Погрел его озябшую душу и успокоил сердце, которое готово разрыдаться от безнадежности. Но Луи не может попросить, а руки не столь красноречивы, как обездвиженный язык. Гарри смотрит на него, как на ребенка, который потерялся посреди Хитроу и отчаялся уже найти кого-то из родных. Обнимет ли он его? Шепнет ласково пару слов на ухо? Погладит по спине?
Луи мечтает, но мечтам его не суждено сбыться.

***

Mejibray - Apocalypse


Трое играют в карты в углу общей гостиной.
Луи замечает их сразу, как Гарри вводит его в светлое помещение с высокими окнами и стенами, спрятанными за выцветшими, но еще красивыми обоями. Полы застланы потертыми коврами цвета кофе с молоком, а глубокие кресла хранят тепло людских тел, некогда их занимавших. Атмосфера домашнего уюта царит в этом месте, и Луи временно отпускает страхи полетать на воле. Словно черные галки, они взмывают к потолку и рассаживаются на рожках бронзовой люстры.
Трое не глядят на вошедших, но Луи знает, что его заметили.
Первый сидит лицом к окну, и Луи видит его профиль. Он на половину скрыт темно-багряными, как зарево ветреного вечера, волосами, в которых сединой пробиваются черные пряди. Взгляд опущен в карты, веером раскинутые в правой руке. Одежда свободная, из темной мягкой материи, и разительно отличается от казенной пижамы Луи.
Юноша, занимающий место напротив красноволосого, бледен, хоть кожа его от природы смуглая. Тонкий широкий рот блестит алым, колечко пирсинга в нижней губе приводит Луи в смятение. Светло-русые, волосы напоминают гладкие перья, в беспорядке торчащие из круглого черепа. Юноша улыбается, и что-то болезненное, чумное есть в этой улыбке. Усталость погребальным саваном окутывает худые плечи и руки. Он тоже в черном, и тоже сжимает в пальцах пятерку карт.
Последний, седовласый, с вытянутым, но утонченно-красивым лицом, сидит прямо перед Луи, и тот может свободно его рассмотреть. Но Луи не делает этого, потому что зловещим холодом веет от него. Существо, внешне лишь человек, улыбается, и этого достаточно, чтобы страхи Луи встрепенулись, распахнули крылья и взмыли под потолок.
Гарри их не видит, понимает Луи. Эти трое — часть реальности, которой принадлежит лишь он. Они — дети свободы, верные псы Мании.
Гарри ведет Луи вглубь помещения, ловко минуя преграды, которые встают на их пути. Луи покорно семенит за ним, не глядя под ноги. Его внимание приковано к троице, занятой покером. Когда они с Гарри проходят мимо покрытого зеленым сукном стола, Луи бросает на игроков прямой взгляд и получает в ответ равнодушие. Луи неловко и чуточку обидно, но он быстро справляется с эмоциями и занимает кресло, которое Гарри придвинул ближе к огню. Сам же санитар усаживается на пуфик и, пристроив ноги Луи на своих коленях, принимается растирать и массировать онемевшие ступни.
Луи бы рад задать пару вопросов, но немота уже вошла в привычку, да и слишком приятна незатейливая ласка, которую дарят ловкие пальцы Гарри.
Троица заканчивает партию, чумной мешает карты и пускает их по новому кругу. Луи на пару минут отключается, прикрыв глаза, а когда их отрывает, то видит, что за карточным столом на одного игрока стало больше. Луи цепенеет. Кровь застывает, холодом обдает внутренности. На виске пульсирует тонкая жилка, язык невольно ворочается во рту, и Луи хрипит, вжимаясь в спинку кресла.
Незнакомец скинул капюшон балахона, и теперь Луи видит не только его губы, которые при свете люстры отливают кармином, но и глаза, настолько глубокие, что в них легко утонуть. Луи захлебывается рубиновыми водами, которые плещутся вокруг черных рифов зрачков. Смерть вновь почтила его своим визитом и на сей раз одарила мимолетной улыбкой. От нее становится жарко, словно Луи сунули в адскую топку. Огонь в камине вспыхивает в тот самый миг, когда внутреннее пламя перекидывается на кожу.
Луи вскрикивает, вжимается в кресло, и Гарри бросается к нему, обнимает, пытаясь оградить от ужаса и иллюзорной боли, сильнее которой Луи прежде не испытывал.
Луи заходится плачем маленького ребенка, разлученного с матерью. Ему так страшно, так страшно в мире, которого он не понимает! Страшно в теле, которым он не владеет, страшно среди чувств, которые заливают его, как воды реки, загражденной плотиной.
Гарри шепчет, умоляет успокоиться, расспрашивает, что болит, что сделать, но Луи не может ответить на его вопросы, потому что Смерть смотрит на него с презрением, а троица ее приспешников бросает карты и идет к выходу. Они не желают быть свидетелями слабости человеческого духа.
Война, Мор и Голод собственной персоной. Всадники грядущего небытия. Ангелы, которым не понять метаний смертного, чья душа, получив свободу, не оценила дарованного ей блага.

***

Луи нужны не доктора, лекарства, понимание и забота Гарри. Ему нужен Кролик. Он обещался вывески его из этой чертовой норы, и Луи вознамерился стребовать обещанное. Однако без помощи Гарри ему не обойтись. Вот была бы у него каталка или, на худой конец, трость, он попытался бы справиться в одиночку. Но ни того, ни другого в его распоряжении нет, а где достать, он не знает. Полумифический мистер Хоран ему не помощник, мистер Плеть вселяет в душу страх не меньший, чем сама Смерть; остается уповать на милость Гарри. Ее у Луи предостаточно, но сможет ли он без слов объяснить сердечному мальчику, в каком аду по милости бога оказался? Луи сомневается, и сомнения его вполне обоснованы. Его ад скрыт от глаз посторонних.
Сумерки в этом проклятом месте отличаются особой тоскливостью. Не сизые и не синие, они отливают той депрессивной фиолетовостью, в которую хочется окунуть гусиное перо и сделать пару клякс на девственно-чистом снегу.
Луи пялится в окно, считает снежинки, которые порой срываются с заплывшего жирными тучами неба, и думает, как добраться до Кролика. Гарри оставил его несколько минут назад, отправившись на поиски обеда. Луи фантазирует о том, как санитар носится по столовой за кастрюлями, которые, хохоча, удирают от него с грациозностью газели. Это веселит Луи, он смеется, утирает выступившую на левом глазу слезинку и вновь предается меланхолии. Пристраивает руки на подоконнике и, опустив на них подбородок, носом прижимается к холодному стеклу. Оно чернично-серебристое от ложащегося на него дыхания. Луи мыслями возвращается к встрече с Кроликом, вспоминает Руану и Марионетту; о Всадниках Апокалипсиса думать не хочется, но их отрешенные ангельские лица не идут из головы. Мор, бледный и осунувшийся, напоминает Луи его самого, только более красивого и утонченного.
Бог его подставил. Забросил в реальность, где он — закованный в ужасную пижаму умалишенный без права голоса и не способный самостоятельно даже в туалет сходить. Более смехотворной свободы сложно себе вообразить. Луи не хочет мириться с подобным уделом. Теперь он понимает, что сыр, который суют в мышеловки, отнюдь не первой свежести и дороговизной похвастаться не может.
Гарри возвращается с подносом, на котором дымится тарелка с супом. Вдобавок к ней идут хлеб, желтое, как канарейка, сливочное масло и сок: густой и очень томатный.
После пропущенного завтрака, неплотного полдника и треволнений прожитого дня Луи готов съесть даже поднос, а на десерт полакомиться пальчиками сердобольного санитара.
Гарри мило улыбается, расставляя скромный, но сытный обед на прикроватном столике. Затем помогает Луи перебраться с тахты на постель, укутывает его ноги пледом и вручает ложку, желая приятного аппетита. Луи улыбается ему с нежностью, от которой Гарри покрывается пунцовыми пятнами и поспешно отворачивается к окну. Смущать этого, по сути, ребенка — особый вид удовольствия, коих у Луи в этой Вселенной не так уж и много.
Пока Луи обедает, Гарри задергивает шторы, достает из тумбочки банные принадлежности, свежую пижаму, а затем присаживается на тахту и читает взявшуюся, пожалуй, из воздуха газету. Вслух. Сводка мировых новостей: на несчастный банановидный остров в Тихом океане вновь обрушилось цунами, в Китае продолжают плодиться и множиться экономика и производство, русские дуреют на свой чин и лад, а в США по-прежнему черный президент и высокий процент ожиревших до смертельного исхода подростков.
Луи допивает сок, заглатывает последний кусочек хлеба с маслом и делает вывод, что жизнь не так и плоха. Ожирение ему не грозит, цунами и китайцы кажутся фантастикой, хоть и основанной на реальных событиях, а прочие беды человечества отступают на второй план, когда вокруг серые стены психлечебницы, а под рукой — добрый и заботливый Гарри Аспен.
— Можно убирать, мистер Годсворд? — любезно интересуется добрый и заботливый, и Луи кивает ему с довольной улыбкой.

***

Mejibray - Fallin ‘MARIA’


Она курит у двери в ванную. Девушка в черной майке, потертых джинсах и с рядом сережек в круглом ухе. Волосы ее давно немыты и пахнут прогорклым салом. Они столь же темны, как и уголки ее обветренных губ. Возможно, девушка была бы красива, если бы не пошлость, с которой она затягивается, оставляя на фильтре дешевой сигареты полукруглый алый отпечаток.
— Мэри, — представляется она и кашляет. Прокуренный голос сипит, из груди вырывается свист, и Мэри снова затягивается. — Мэри я. Для друзей, — зачем-то повторяет она и подмигивает Луи, — но прочие зовут меня Марией. Помнишь? — закатывает глаза и чему-то улыбается. Воспоминаниям, наверное.
Луи уже догадался, что Мэри — один из фантомов свободы: Гарри плечом касается ее худощавой руки, расправляясь с полотенцем, которое оказалось зажатым между дверным косяком и петлей, но не замечает самой курильщицы.
— Я сына ищу, — продолжает она тем временем: — Папаша упек его сюда после того светопреставления, что Синедрион устроил. А мальчик мой… Ты же знаешь, не такой он, как говорят эти мудилы. Он славный ребенок, наивный, доверчивый, а те идиоты, что за ним ходили всюду (ну, кроме вас, двенадцати), так они выехать хотели за его счет. Все же, парень он эксцентричный, людям такие нравятся… — Мэри снова затягивается, с сожалением смотри на сигарету, от которой один фильтр и остался, и щелчком отбрасывает ее в темноту коридора. Та раскрывает огромную беззубую пасть и с жадность заглатывает подачку.
Луи уже ничему не удивляется.
Гарри выдергивает зажеванное полотенце и открывает дверь.
— Простите, мистер Годсворд, — говорит он, а Луи с сожалением смотрит в светло-зеленый зев ванной. Мэри кривит распухший нос у него за спиной и выплевывает предостерегающе:
— Этот знает, где держат моего мальчика, да только из него и слова не вытянешь. Ты с ним осторожней, Джон: не все то золото, что блестит, — и с этими словами уходит, оставляя после себя след непролитых материнских слез и стойкий запах дешевого табака.

***

Mejibray - Insomnia


Луи задумывается над словами Мэри. Так глубоко, что вечер проходит для него незамеченным. Только оказавшись в постели, бережно укрытый теплым одеялом, он позволяет реальности погладить его по щеке и заглянуть в глаза темнотой побеленного потолка.
Гарри ушел, Луи предоставлен себе и одиночеству. Мысли ткут паутину с усердностью паука, который желает заполучить в свои сети самую жирную муху. Муха — знание. Она может насытить Луи, а может лишь притупить голод. Может и отравить, если знание давно изгнило, испортилось под плесенью лжи и недомолвок.
Кого имела в виду Богоматерь? Гарри. Гарри Аспена, улыбчивого, обаятельного, милейшего Гарри Аспена, который в Луи души не чает. Гарри, который пахнет Рождеством.
“Вот именно!” — мысленно вскрикивает Луи и ворочается в постели. Одеяло сползает с плеч, холод тут же кусает обнаженную шею.
Гарри Аспен пропах Рождеством, он пропитан благовониями, пылью церковных хоров и горечью вина с пряностями, которое разносят во время причастия. Кто (или что?) может так удушливо-сладко пахнуть Богом, как не тот, кто прикасался к Нему, омывал Его стопы, утирал слезы с измученного лица?
Гарри Аспен прячет в застенках психиатрической клиники Мессию. От кого? Зачем? И почему он, Луи, должен был об этом узнать? Знал ли бог, куда его отправляет? Зачем лишил языка и твердой опоры ног? Зачем он здесь? Это ли цена свободы: познать страдания Божьего Дитя?
Луи понимает, что бредит. Его домыслы не имеют под собой почвы. Он берет вопросы из обрывков фраз и лепит ответы из жидкой грязи собственных рассуждений. Он не знает правды, ибо правды нет. Правда — миф, правда — огонь, который сын Геи подарил своим глиняным человечкам. И что с ним в итоге стало?
Луи стонет едва слышно и перекатывается на бок. Натягивает на голову одеяло и мечтает уснуть, но сон тяжко вздыхает с подоконника, вглядываясь в размытое звездным сиянием окно. Луи выбирается из теплого кокона и недовольно глядит на Морфея. Еще одно божество, вторгшееся в его жизнь, навевает скуку. Пресытиться можно и чудом.
Морфей прижимает лапку к стеклу. Луи приподнимается на локтях, вглядывается в окно, но луна слишком ярка, снег как стекло, и слезы выступают на глазах, не позволяя ничего рассмотреть. Нужно встать и поглядеть вблизи.
Луи доползает до тахты, втягивает себя на нее и опускает голову на подоконник рядом с распушенным хвостом греческого божества. За фианитовой завесой — пологие холмы до золотисто-персикового горизонта, дымкой прохлады подернутые кроны вековых сосен; низины устланы мхами, душистыми остролистными папоротниками и зеркальцами озер. В них плещутся нефритовый лебеди, взмахами крыльев разгоняя бабочек, которые пьют сладкий нектар только-только распустившихся лилий. Весна на Олимпе прекрасна, волшебна и искусственна до рвоты.
Луи протирает глаза, моргает и тонет в снежных заметах реальности. Ночь холодная, лютая. Морозом обрастают камни и ветви дрожащей яблони. Вдоль Млечного Пути тускло мерцают разведенные озябшими душами костры. Одни гаснут, а на их месте тут же вспыхивают другие. Кто-то уходит, а кто-то вечно бдит, охраняя сон оставшихся на Земле любимых.
Луи снова моргает и косится на Морфея. Тот умывается, облизывая лапку и прижимая ее к усатой мордочке. Нос его, шершаво-мокрый, втягивает воздух с пыхтением старого паровоза.
Дьявол был обсидиановым с желтыми глазами и круглыми ушами, а бог сновидений — персидский, непозволительно-белый и пушистый кот. Луи тянется к нему и гладит по широкой голове. Морфей довольно мурчит, но вечерний туалет не прерывает. Луи чешет его за ушком, надеясь умаслить, но бог непреклонен. Что ж, такова участь смертных. Луи кое-как умащивается на тахте и закрывает глаза под утробное мурлыканье сна. Хвост Морфея щекочет нос, и Луи прячет лицо в сгибе локтя.
Без одеяла холодно, да и с окна дует, но сил на обратный бросок не осталось. Луи решает, что за пару часов не замерзнет, сворачивается клубочком и быстро засыпает, убаюканный колыбельной предрождественской ночи.
 
KsinnДата: Пятница, 18.10.2013, 17:19 | Сообщение # 6
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Christmas Eve

— Мистер Годсворд?! — Луи трясется, словно оказался на пыточном столе миссис Холмс, еще секунду борется с пробуждением, а затем поднимает белый флаг. Открывает глаза и видит в бледном сиянии утра взволнованное лицо Гарри.
— Мистер Годсворд, — с отчаянием шепчет он, и Луи кажется, он видит слезы в его глазах. — Зачем Вы вставали? Вам плохо? Почему не позвонили?
Луи устало прикрывает глаза. Новый день слепит, Гарри с его участием и медовой заботой — как Дамоклов меч. Встреча с Мэри оставила свой отпечаток и, как бы легко он не выводился, Луи не хочет от него избавляться. Недоверие в его случае — лучшая защита.
Луи вырабатывает стратегию поведения, а Гарри усаживает его на тахте, растирает озябшие ступни, греет руки, одним словом, ведет себя как Гарри Аспен. Однако что-то в нем изменилось, и Луи силится понять, что. Нет, взгляд все так же лучист и светел, губы аппетитно-улыбчивые, кудри вьются, мятой и Рождеством благоухая на всю палату. Пальцы, возможно, нежнее касаются холодных ног, но в этой нежности нет ничего преступного. Луи старается, старается понять, но нет — Гарри настолько хорош, что любая подозрительность принимается вилять перед ним хвостом.
На нем нет джемпера, вдруг понимает Луи. Всего-то! Мягкого, шерстяного, доброго джемпера. Его место заняла водолазка под горло, поверх которой синеет форменная рубашка. Луи останавливает взгляд на ее вороте, смотрит минуту пристально и понимает, что изменилось. Причина не в одежде — Гарри трудно глотать. Словно… словно что-то душит его. Незримое, опутывает горло и заставляет кадык тяжело прыгать под тонкой шерстью водолазки.
Луи поднимает руку, желая опустить черную кишку, из которой сегодня растет мятный куст, но в последний миг трусит и прижимает ладонь к гарриной щеке. Тот замирает, теряется, а затем добродушно улыбается, пытаясь скрыть смущение. Луи ловит его улыбку, гладит щеку, вдруг оказавшуюся по-девичьи гладкой, и опускает ладонь на подбородок. Гарри уже пылает от смущения и плохо маскируемого удовольствия, а Луи, торжествуя, воплощает в жизнь свой коварный план.
Тепло опутывает пальцы, пульсирует, бьется, как жилка на шее Гарри, когда Луи опускает руку ниже и пробирается под одежду. Гарри не ждет подвоха, тает от столь интимной ласки и прикрывает на миг глаза. Этого вполне достаточно. Луи шевелит пальцами, незаметно отводит ворот водолазки в сторону и опускает взгляд, чтобы за миг вновь приласкать и улыбнуться, пряча за улыбкой страх. Он знает, кто перед ним.
“Предатель, — бьется неистово сердце, — предатель, — плачет надрывно. — Сын Симона из Кариот. Иуда”.

***

— Мистер Годсворд, Вы помните, какой сегодня день?
Сочельник.
Кажется, Гарри читает его мысли или ждет подобного ответа. Он улыбается и качает головой.
— Сегодня день Вашего рождения, — отвечает он воодушевленно.
Возможно, Гарри прав. Луи не знает в точности, когда его произвели на свет и кто была та женщина, которая в наркотическом дурмане вытолкала его из своего лона в мир холода и грязи. Ему говорили, что случилось это зимой и что вскоре улицы Французского квартала гремели надрывно джазом, задыхались от сладости льющегося по мостовой Шартреза, а небо цвело фейерверками, каких не видывали воды Миссисипи даже Четвертого июля. Да, он родился в преддверии праздника более яркого, неистового и порочного, нежели Рождество Сына Божьего. Марди Гра.
— У нас будет небольшой праздник. Вам противопоказаны сюрпризы, так что мистер Хоран попросил предупредить вас заранее. Будут торт и подарки, а еще к Вам сестра приехала. Она останется здесь на Рождество. В большой гостиной мистер Малик нарядил можжевельник. Если не знать, никогда не отличишь его от настоящей ели! — Иуда радуется, как дитя, а Луи думает о том, что у него нет сестры. У него не может быть сестры, когда у него нет ни отца, ни матери. Мысль эта приводит Луи в дурное расположение духа. Он злится на себя и на лживых людей, и на апостолов, предавших того, кого любили, и на младенца Иисуса, о рождении которого вот-вот оповестит звезда Вифлеемская. И явятся волхвы, от которых так славно пахнет овечьим молоком и хлебной закваской, и встанут вокруг яслей, и залюбуются невинностью новорожденного, и вознесут мольбу Отцу Его, и…
Луи плачет.
Гарри бросается к нему, гладит по плечу, считая неверно, что слезы эти вызваны счастьем. Луи не может быть счастлив в мире, где свобода и мелкие радости покупаются ценой крови.
— Мистер Годсворд, ну что Вы, — шепчет Гарри, опускается перед Луи на колени и гладит его ладони пальцами убийцы. Луи должно быть неприятно, но на душе сейчас так паршиво, так слякотно и сыро, что он не может противиться ласке, пусть дарует ее и предатель. В конце концов, не его он отправил на крест.

***

Мистер Плеть любуется тлеющим кончиком сигареты. Тонкая и изящная, как его пальцы, она рассыпается душистым пеплом, который тает в воздухе в метре от пола.
Марионетты в кабинете нет. Спряталась где-то и отсыпается. Зато на кожаной тахте возлежит Котенок. В когтистой лапке — зеркальце в серебряной оправе, которое с любовностью отражает прелестное розовощекое личико. Котенок щурится, мурлычет себе под нос “We Wish You a Merry Christmas” и поправляет сахарные локоны. Сегодня он еще соблазнительней, еще откровенней его наряд из тонкой черной кожи и блестящего латекса, еще слаще улыбка, которая обещает то, от чего грех отказаться.
Гарри стоит за спиной Луи, тот же, сидя на стуле перед мистером Плетью, мечтает о его сигарете. Курить хочется больше, чем изнасиловать мурчащего развратника, который то и дело поглядывает на Луи с зазывно стонущей тахты.
Солнечный свет, такой же ледяной, как и взгляд мистера Плети, стелется по небу, и лишь крупицы его срываются вниз и падают на заснеженный подоконник.
Гарри с умилением глядит на затылок Луи; Луи жадно сглатывает, не в силах отвести глаз от тлеющей “Camel”; мистер Плеть довольно улыбается, затягиваясь, а Котенок источает феромоны, так и не дождавшись марта. Эту идиллию нарушает грохот с улицы. Луи дергается, бросает взгляд за окно; Котенок приподнимается, выгнув спину, и поворачивает личико в ту же сторону. Гарри несильно сжимает плечи Луи, не давая ему подняться, а мистер Плеть отодвигает кресло и с грациозностью пантеры встает, чтобы за миг оказаться перед дверью. Распахивает ее, говорит что-то на незнакомом Луи языке, и грохот вмиг стихает. Все это происходит за спиной Луи, так что он продолжает таращиться в окно. Он мог бы обернуться, но Иуда ласково царапает его шею короткими ноготками, и Луи отказывается от этой идеи. Котенок ревниво шипит и, спрыгнув с тахты, удаляется из кабинета. Вслед ему доносится разочарованный стон. Кому он принадлежит, Луи так и не понимает.
Мистер Плеть возвращается к столу, но не садится. Резкий, словно высеченный из гранита профиль воскрешает воспоминания о болоте Манчак. Мертвые деревья всегда обвешены нетленными плодами — птицами, любительницами поживиться за счет неудачников, которым не суждено покинуть сию мрачную обитель. Не затихающие даже с заходом солнца шум крыльев, резкие крики и зловещее карканье стелются над коричневыми водами густым туманом. Луи словно наяву видит перед собой огромную, умудренную веками птицу, чье нутро жаждет пищи, чтобы еще ненадолго задержаться на этой земле. Ворон смотрит на Луи агатовыми глазами, и на дне их плещется невыносимая мука, скорбь по чему-то, давно утраченному.
“Кто ты, одинокий жестокий человек?” — мысленно спрашивает Луи, и мистер Плеть кривит губы на один бок. Улыбка. В ней столько горечи, что першит в горле.
“Покинутый всеми старый ворон, чьи годы сочтены”.
Мистер Плеть опускает голову, и завесу густых волос пронизывает взгляд, который ранит в самое сердце. Луи вздрагивает и хватается за грудь, но под ладонью трепещет крыльями испуганный голубок. Он жив, но боль, которая незримыми нитями связала его с черной птицей, не утихнет вовек.

***

Mejibray - Mechanical beauty


— Здравствуй, Джон, — голос, как кашемир — в него так и хочется запахнуться плотнее.
Луи смотрит на девушку, которую представили как его сестру, но видит манекен с серийным номером справа на шее. Штрих-код, дата выпуска, номер смены.
Сестра улыбается, но губ не размыкает, ибо отлиты они из пластика. Глаза как живые: блестят, лучатся добром и пониманием, но это — умело выполненная работа художника, не более.
Сестра протягивает руку. Все смотрят на Луи. Ждут. Ему не по себе от этих пристальных, выжидающих взглядов. Они словно кричат ему: “Будь человеком, Годсворд, обними эту резиновую бабу!”.
Луи противно, но Гарри смотрит на него, миссис Холмс и мистер Хоран смотрят на него, и садовник, мистер Малик, с глазами жгучими, как адское пламя, смотрит на него; и Лиам, санитар со второго этажа, и Маргарет, раздающая таблетки счастья, и Руана с ядовитой ненавистью в ватном сердце, и даже ее инвалидное кресло, — все пялятся на Луи. Ждут, когда он проявит братские чувства, когда сделает то, что должен: бросится к сестре, обнимет ее как положено мужчине и поцелует синтетическую щеку, на которую падает русая волосинка искусно сделанного парика.
Луи сейчас вырвет. Он отворачивается, ищет хоть что-то, чтобы прижать к искривленному рту, но не находит и его тошнит на пол, на собственные тапочки, на сапожки сестры, на инвалидное кресло, которое подкатило ближе, чтобы лучше разглядеть браслетик на пластиковой руке мисс Годсворд.
Из-за спины слышится приглушенный, туберкулезно-сиплый кашель. Мэри тоже явилась посмотреть представление. Ее веселит глупость местных обывателей, которая ранит сильнее самого острого клинка. Мэри грустно от того, что сын ее отдал жизнь за стаю бабуинов.

***

The GazettE - 13 Stairs


Праздничный обед, как тринадцать ступеней. Последний шаг — и бой курантов возвещает о том, что до Рождества сталось четыре часа.
Луи невольно поводит плечами и отмахивается от невидимой мухи. Назойливая, она жужжит проповедническим тоном, словно викарий на воскресной мессе в соборе Святого Людовика. Поговаривали, что в честь этого благочестивого Луи и назвали. Кто и почему, так и осталось тайной. Слухи, слухи — ими полнится земля, они текут по улочкам Нового Орлеана, как воды Миссисипи, омывающие его моложавое, смуглое, как у красавицы-креолки, лицо. Сейчас уже поздно задаваться этим вопросом, тем более что все кличут его исключительно Джоном. Годсворд, Джон. Нет, Луи никогда не слышал о парне с таким именем, и уж тем более — никогда им не был. Да, доводилось побывать в шкуре Смита, Андерсона, Рузвельта и даже Делакруа. Энтони, Стюарт, Алекс и Кевин. Даже Куртом он был, с фамилией на К. Играл на гитаре, натянув на плечи растянутый свитер, и пел песни, от которых сходили с ума фанатки ЛСД. Но никогда, никогда он не сталкивался с Годсвордами и Джонами, пусть ими и кишели Штаты, как пакет с забытым бисквитом — муравьями.
Луи давится наигранной улыбкой, клюквенным пирогом и горячим шоколадом. Свечи задули, желания — брошены в топку неверия. Ни одно еще не исполнилось. Кроме того, что Луи просил у бога. Ах, какое превосходное чувство юмора у Всевышнего! Остряк. И уговор-то выполнил, не придерешься. Свободы — навалом, хоть бери, напихивай ею карманы и раздавай нищим у церковной паперти. Трехразовое питание — и здесь все, как оговорено. Щедро, сытно, вкусно. И сервис на зависть многим спа-курортам: массаж, горячая ванна, завтрак в постель, если хочешь — даже ужин, и все за счет налогоплательщиков! Рай, ведь это же рай!
Луи замирает, так и не донеся ложку до рта. Слезы душат его, сковывают горло соленой удавкой. Так горько ему не было никогда. Бог не обманул его — Луи просто не оговаривал детали.

***

Mejibray - Crazed Brain


— А теперь подарки, мистер Годсворд, — шепот Гарри ласкает ухо. Губы его, пьяные от вина, горячи и сладки, и так близко в этом хвойном сумраке, что Луи не в силах противиться соблазну. Ах, чертов Иуда! Как приятно, как хорошо, как правильно — целовать его украдкой, зная, что в этот миг рождается тот, кого его губы обрекли на смерть.
Гарри улыбается сквозь поцелуй, и свет от камина ловкой змейкой проскальзывает ему в рот. Луи ловит ее за хвост, сжимает зубами, и волей-неволей, но Гарри приходится вновь сомкнуть губы на его губах.
Никто на них не смотрит. В этом месте собрались сотни миров, и у каждого свое, особенное, Рождество. Луи краем глаза замечает, как плачет у каминной полки Мэри, как жадно поедает праздничного гуся Марионетта, бросая косточки инвалидному креслу. Котенка не видно, а из-под клетчатого пледа, наброшенного на диван, выглядывает розово-черный хвостик.
Луи замирает, и поцелуй прерывается.
Кролик.
Луи теряет всякий интерес к Иуде, который в искусстве французского поцелуя превзошел парижских мастеров.
Кролик. Его обратный билет. Луи вскакивает на ноги, позабыв, что Джонни Годсворд — калека. Ноги пытаются напомнить об этом, еще тактично, но плевал Луи на правила приличия, на этику, эстетику, патетику, фонетику, на все, что созвучно со словом “благоразумие”, и бросается к дивану. Плед испуганно вжимается в спинку, но грубости не избежать, и за секунду он, смятый, летит на пол.
Кролик недовольно морщится, но не просыпается. Меняет позу, подтягивая колени к груди, но Луи не сдается. Он сжимает его плечо, горячее и обнаженное, и принимается трясти спящего.
Кролик шипит, как кобра, и так резко вскакивает на ноги, что Луи не успевает его отпустить.
— Руки, — цедит Кролик с ненавистью, и Луи тут же разжимает пальцы. — А теперь отошел на шаг.
Луи слушается. Пол раскачивается под ногами, но Луи вырос на берегу марктвеновской реки и посему качка для него привычна.
— Еще раз нарушишь границу моего личного пространства, и я откушу тебе голову, — единственный глаз холоден и бесстрастен, и Луи понимает, что Кролик не шутит.
Луи открывает рот, но слова не идут. Голос силится ожить, зазвучать фанфарами, зарыдать, но тщетно — он тает на кончике языка, как мороженное в кружке с горячим кофе.
— Молчание — золото. У тебя этого добра предостаточно. Ты мог бы жить по-царски, Джон Годсворд, но ты дурак, которому все не так, все не то! Ты был богом в своей рабской Луизиане — тебе не понравилось. Свободы вместо хлеба и зрелища возжелал! Свободы, о которой ты знаешь ровно столько, сколько тебе положили на блюдечко. Ты получил свободу. Свободу быть собой, свободу мысли, свободу слова, которое не всегда есть звук. В каждой комнате здесь — человек, вкусивший свободу. Для него не существует границ, нет законов, он освободился от бремени обыденности, вырвался из клетки разума, который всегда, всегда — надзиратель свободы. Человек, который руководствуется разумом, никогда не будет свободен. Он подчиняется правилам и медовым обещаниям общества, ибо из этого лепят демократию, которая создает иллюзию свободы. Ни одна систему не даст своим звеньям и шестеренкам свободы, ибо это приведет к хаосу. Свобода — анархия. Ты можешь быть свободен, Джон Годсворд, лишь нацепив смирительную рубашку.
“Или если умру, умру, умру. Я хочу умереть!” — мысленно кричит Луи, и голова его трясется, словно у эпилептика.
— Смерть рядом, если уж на то пошло. Могу провести, — пожимает плечами Кролик. Он без зазрения совести копается в голове Луи, выуживая из сероклеточного бульона мысли. Те визжат и трепыхаются, и Кролик швыряет их одну за другой на пол, где они расползаются крохотными слизняками. Он обтирает руки о широкие штанины и ждет ответа.
Луи оглядывается на Гарри, прикорнувшего под можжевельником, и отчаяние наполняет грудь. Он не хочет уходить, не хочет оставлять Иуду, ибо тот способен столькому его научить, столькими пороками измазать его душу, но… Смерть так заманчива. Бледное лицо, длинные пальцы, запачканные воском, темные губы, которые испили столько жизней, дыхание, задувшее столько свечей, что больно, больно об этом даже думать, — все это так таинственно и прекрасно, что Луи решается и кивает. Сегодня день его рождения, и он хочет закончить его свиданием со Смертью.

***

Gackt – Secret Garden


Дверь в западное крыло заперта. Луи думает, что Кролик отопрет ее: ключом, похищенным из кабинета мистера Хорана, отмычкой, магией, чем угодно, но ошибается. Они проходят мимо, сворачивают в северный коридор. Луи помнит, как вчера проходил мимо этих смугло-безлицых дверей, зарешеченных окон, светильников, которые роняют на пол белесые слюни света.
Луи зябко, но не холодно. Мороз скребет стены и стучит по подоконникам падающими сосульками, но добраться до человека ему не под силу. Пока.
Луи видит дверь. Под ней — резиновый коврик, на который старой метелкой сметают с обуви снег. Тот тает, оставляя после себя мутные серые лужицы. От них пахнет весной и горечью выхлопных газов.
Кролик толкает дверь, она послушно отворяется. В лицо вздыхает ночь, обдает щеки колючей стужей. На улице минусовая температура. Очень, очень холодно для южанина.
Луи судорожно вдыхает, напитывается воздухом, который сковывает кровь и мысли. В нем витает едва уловимый запах огня. В носу чешется, на глазах выступают слезы от его дымной пряности.
Луи трет нос рукой, смахивает с ресниц одинокую слезинку. Снег блестит, отражая свет луны. Ее тощий бок выглядывает из темноты, как глаз подсматривающего.
Ледяное море мгновенно пожирает тапочки. Луи оборачивается, останавливается, желая найти их, но Кролик бросает, что там, куда они идут, ему предоставят новые. Криво усмехается и подставляет ладони под хлопья снега, которые тихий ветерок сбивает с ветвей яблони.
Они проходят под сенью деревьев, им на головы сыплются целые пригоршни звезд. Те путаются в волосах и тают на щеках.
Луи отморозил ноги, но боли нет. Пальцы рук не гнутся, но Луи упрямо сжимает их в кулаки и прячет в рукава пижамы. Он то и дело оборачивается, надеется в темноте, наступающей на пятки, разглядеть знакомые мятные кудри, хотя бы мельком узреть спасительный маяк надежды.
Луи не хочет и хочет умереть. Эта двойственность рвет его на части. Одна покорно семенит за Кроликом, который, приплясывая, скачет на встречу со Смертью, вперед, вперед, по садовой дорожке, тогда как вторая — упирается, кричит, зовет на помощь, молится, о черт его побери, богу, который упек ее в психушку!
Снежная завеса уплотняется. Начинается метель. Студеный ветер лаской вьется вокруг босых ступней, обмахивает пушистым хвостом икры, дрожью покусывает колени.
Луи с трудом делает последние шаги и оказывается в тепле оранжереи. Густой воздух пропитан мертвенно-приторным ароматом цветом и восточной пряностью опиума. Кадильницы и небольшие масляные фонари выстроились как на парад, образуя коридор.
Кролик останавливается, глядит через плечо на Луи и протягивает руку, которую тот берет без вопросов. Луи устал. Он боится. Боится Смерти и одиночества, и поэтому сжимает сухую кроличью лапку — на счастье.
Кролик бормочет под нос слова, пахнущие латынью. Возможно, это она и есть — Луи не силен в мертвых языках, он даже с живыми справляется с трудом. Английский, французский, магический креольский — песнь родных берегов, шелест коричневых волн Миссисипи, пугающий шепот гри-гри.
Луи скучает по дому. Скучает по небу, изгаженному чайками, по краснокирпичным тротуарам, вековым зданиям в три этажа с галереями, которые, кажется, парят над головами прохожих; скучает по надрывному плачу саксофонов, серым лабиринтам сентлуисовского кладбища, где у могилы Королевы Вуду можно загадать желание, которое непременно сбудется. Луи до слез хочет оказаться перед усыпальницей, взять бурый обломок кирпича и начертать на сыром бетоне триединое «Х». Постучать негромко в дверь склепа и попросить, чтобы госпожа Лаво разбудила его в одной из комнатенок, что ютятся над кафе вроде “На дне чашки”. И пусть за окном рыдает обнаженная до смерти Джулия — плевать. Он будет дома.
Кадильницы окутаны дымком, бронзовым снизу и терракотово-сизым сверху; свечи мерцают, выхватывая из янтарного сумрака темную зелень орхидей. Луи боязно, отчего он глядит под ноги, и лишь изредка то вой ветра за стеной, то перешептывание гравия в забытом всеми фонтанчике заставляют поднять глаза, взглянуть через плечо и ничего не увидеть.
Сердце гулко отстукивает оставшиеся до Рождества секунды, теплым комочком свернувшись в центре левой ладони. Горячее и липкое, оно вздрагивает; сильное — вырывается, вырывается из оледеневших пальцев, желая сгинуть в песчаной тишине. Луи больно, что сердце не слушается его, и слезы скатываются в горло, ранят пищевод и язвочками прожигают желудок. Плакать бессмысленно — слезами не смыть кровавую пыль с рук распятого младенца. Стигматы его пронзают века, сквозь них Луи видит бескрайнюю пустыню предательства и лжи.
 
KsinnДата: Пятница, 18.10.2013, 17:26 | Сообщение # 7
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Xmas

Смерть со скучающим видом просматривает электронную почту, но стоит ему заметить Кролика, как он тут же прячет мобильный и приосанивается. Ореол мистичности сгущается, заостренные черты лица напоминают погребальную маску одного из гаитянских племен, с обычаями которого Луи познакомился в бытность прихлебателя в доме профессора антропологии. Багряные глаза густо подведены черным, ресницы кажутся искусственными, и Луи практически уверен, что не ошибается — настолько кукольно-жутким взглядом его окидывает Смерть. Улыбается угасшей улыбкой и манит за собой.
Луи смотрит на Кролика, умоляя не отпускать его. Тот отворачивается к стене. Она, как экран захудалого кинозала, показывает зазеркалье: черные силуэты на фоне золота кадильниц.
Луи готов расплакаться, но Смерть не ждет. В бледных руках загорается свеча, и Луи, не в силах противиться могущественной воле, ступает на промерзлую землю тоннеля. Кролик тенью скользит следом.
Коридор коричнево-серой лентой оплетает косы Бесконечности. Вереница птичьих следов убегает вперед. Ее не стереть даже времени, которое нашло здесь приют, чтобы немного отдохнуть.
Деревья защищают от стужи. Ветвистые арки свода упираются в небо, украшенное смальтовой мозаикой созвездий. Порой Луи отрывает взгляд от земли, глядит вперед и вверх. В эти мгновения рельефная штукатурка расступается, и взору предстает великолепие рождественской ночи. Снежные тучи умчались на юг, небо, как огромная агатовая слеза, застыло на впалой щеке Вселенной.
Невыносимость мгновения, когда душа познает тайны вечные, незыблемые, касается продрогших плеч. Дыхание сдавливает грудь, и сердце вот-вот разорвется на части от переполнившей его божественной любви.
Луи наконец-то дает волю слезам. Плакать не больно — слезы приносят облегчение: не видимое, а настоящее. Вместе с горем покидают его и страхи; на смену им приходят нежность и смирение с неизбежностью конца. Ничто не вечно, кроме бога и неба, — истина, впитанная с молоком матери.
В конце туннеля брезжит свет. Зарево не огненное: темное, как сусальное золото, и дрожит на незримом ветру. Смерть замедляет ход. Тишина стоит величественная. Вороные ее волосы убраны в прическу, которую венчает корона изо льда и огненных цветов. Голубые и красные перья, подарок Счастья и Возрождения, украшают золотую парчу накидки, а на вышитых жемчугом туфельках красуются скромные серебряные пряжки — лук и стрелы — дар крылатой Любви. Да, Тишина прекрасна, и Луи не понимает, отчего не замечал этого прежде. Он влюблен, и любовь эта — взаимна.
Смерть делает последние шаги и скрывается за золотым пологом.
Кролик ободряюще улыбается, и Луи смело ступает вслед за Всадником бледным.

***

Angelo - Calvary


Луи ожидает увидеть багряные пустоши, костры преисподней, смог и гарь, стоящие над жаровнями, где смолятся грешные души, но порог за спиной, и все, что видят глаза — широкий коридор, замыкающийся высокой дверью. Черный орех инкрустирован металлом, чуть более бледным, нежели древесина. Завитки узора складываются в растительный орнамент. Дикий плющ и цветы олеандра сливаются в тихой гармонии печали и смерти. Скромная окантовка заканчивается стрельчатым верхом, где червь времени выточил собственный незамысловатый рисунок. Запавшие глазницы над провалом носа и оскал гнилых зубов. И надпись латынью, не оставляющая надежды: “Calvaria”.
Стены коридора покрыты мхом и оспинами плесени, но их заметит лишь придирчивый взгляд. Каменную кладку скрывают лозы мертвого винограда, почерневший шиповник и мелкие алые плоды на нем. Присмотревшись, Луи узнает в них барбарис. Кислый даже на вид, он дополняет общую картину безысходности. Юдоль плача, колыбель вечной скорби.
Смерть идет вперед, и Луи за ней. Кролик замедляет шаг, отстает.
Ближе к двери пол становится водой, у самой поверхности которой Луи видит навершие креста. Нижняя часть его скованна темнотой, поперечная перекладина обросла илом и бурыми водорослями.
Смерть не останавливается, ступает по воде, а Луи замирает у ее кромки и глядит в глаза первородному страху. Непоколебимый языческий идол, рожденный из лона самой Тьмы еще до начала времен. Как много он знает о человеческой душе, как глубоко он в нее заглянул!
Смерть оборачивается и взмахом руки прогоняет страх.
— Идем, — шепчут, раздвигаясь, смоквы губ, и Луи опускает ногу на воду. Ступню обжигает жгучий холод. Луи кричит, но Тишина прижимает тонкий пальчик к искаженным болью устам, и крик обрывается.
Муки прекращаются спустя минуту. Дощатый берег встречает теплыми объятиями, и Луи бросается в них, падает на колени и лбом прижимается к полу. Ступни кровоточат; горячее дыхание крови окутывает пальцы. Луи сжимает кулаки, бьет ими пол, но это не помогает. Он трясется, позволяя истерике вынуть свой смычок и сыграть надрывную симфонию на струнах его души.
Смерть перекрикивает си-бемоль минор, приказывая Луи идти за ним.
Луи не может противиться зову Смерти и ползет вперед на четвереньках.
Плющи и олеандры приближаются; отчаяние стелется по полу зеленоватым туманом, который просачивается под дверью, что ведет на Голгофу. Возле нее Луи дожидается сюрприз. Луи признает, что предполагал увидеть кого угодно, но не его. Платиновые волосы собраны со скромностью, присущей самой богобоязненной монахине; голова покрыта черным кружевным платком. Он тяжелыми складками ниспадает на лицо, скрывая его траурной вуалью. Всегда полуобнаженное, тело укутано широкими домоткаными одеждами, и только аромат — молоко и порок — остается неизменным.
Котенок тенью замер у двери. Покорный, он ждет Смерть. Смерть же, поравнявшись с ним, вдруг ласково улыбается и протягивает руку, чтобы с отеческой любовью погладить обескровленную щеку. Котенок тоже улыбается, и так мучительна, так прекрасна эта улыбка, что Луи снова плачет. Он глядит в полные смирения глаза и видит, видит в них то, что заставляет рушиться целые миры — любовь безбрежную, всепоглощающую, нетленную.
Блудница с ликом ангельским. Мурлычущая Мария Магдалина.

***

Mejibray - Messiah


Двенадцать ниш вдоль стен круглой комнаты. В них, неподвижные, одиннадцать статуй. Вечные мученики с лампадками в костлявых руках. На груди каждого — круглая курильница с ладаном. Глаза сокрыты полосами льняной материи, замаранной грязью веков и рыжими пятнами боли. Уста сшиты белыми нитями — безгрешные, ни слова лживого не молвившие. На всех саван полуистлевший, прорехи паутиной любовно залатаны. Холод им не страшен — их вера согревает, голод Святой Дух притупляет, жажду вином, что крови гуще, утоляет. Над каждой нишей высечено по имени, а над одной — два. Верхнее удалено, на нем вечное клеймо “предатель”.
Первая ниша пустует.
Луи, поддерживаемый под руки Смертью и Покаянием, глядит на Него. Он восседает на жалком подобии трона, место которому давно на свалке. Обеденный стол ничем не застлан, грязная столешница жирно блестит в свете двух дюжин парафиновых свечей в дешевых канделябрах.
Губы Его краснеют спелыми вишнями, в волосах, черных, как смоль римских факелов, свил гнездо терновый венец. Кожа, бледная, прозрачная, натянута на тонкокостный череп. Один глаз белеет, незапятнанный пороком, второй же раскрылся бутоном алой розы — символ любви божественно-чистой. Лепестки ее, истлевшие, местами обожженные, осыпаются один за другим в круглый, немного пьяный фужер.
Исхудалые руки — сплошь картины, нанесенные иглой умелого татуировщика. Сцены, на них запечатленные, — шабаши, оргии дьявольские, грехи во плоти развратной, соблазнительной. И море крови в ладонях, что зависли над бокалом. Вино сочится в них из ран на запястьях, ран, которые никогда не затянутся.
Рядом с бокалом пустая тарелка, на ней нож и десертная вилка. Между канделябрами высится залитый воском праздничных свечей пирог. Глазурь растаяла и растеклась вокруг подноса.
Мессия разводит ладони, как мосты, и муки двух тысячелетий обрушиваются на стеклянное дно бокала. С последней каплей крови Он поднимает взгляд, и холод отступает, боль, терзающая израненные ступни, тает, а сердце наполняется звуками самой возвышенной мелодии — божественным благословением.
Мессия подымается, выходит из-за стола. Шаги Его неслышны за грохотом сердец. Он протягивает руку, приглашая присоединиться к скромному пиршеству.
Котенок первым бросается к Нему, падает на колени и слезами омывает грязь с Его стоп. Горю его и счастью нет предела. Он целует, целует исступленно ноги Мессии, нежностью их согревает, лаской обувает. Губы его бледны, а по щекам катятся гранатовые слезы.
Мессия склоняется к нему, сжимает дрожащие плечи и, мягко прося, заставляет подняться с колен. Тяжелое кружево падает на пол, когда Он приподнимает поникшую белокурую голову и стирает кровь с мраморных щек.
Никогда прежде Луи не видел, как они — Вера, Надежда и Любовь — сливаются воедино, чтобы наполнить собою сердца. Единение это прекрасно и непорочно, и Луи закрывает глаза, чтобы запечатлеть его в памяти.

***

Mejibray - Shuuei


Голос Его как патока — сладкий, как мира — животворящий. Алые губы двигаются медленно, и змеиный язык то и дело смачивает их слюной. Луи смотрит на него завороженно, пытается постичь дьявольское в Боге, и Мессия прерывает речь, чтобы пояснить.
— Я искусил людей правдой и верой, — говорит Он и гладит Магдалину по голове. Котенок потупил взор и украдкой улыбается, с трудом удерживая в груди рвущуюся на волю птицу счастья.
Луи кивает на Его слова. Смирение, пропитавшее их, кажется знакомым. Глубинная память просыпается, завеса прошлого приподнимается, и Луи видит бирюзовые небеса, обожженные солнцем; полные довольства лица фарисеев, обращенные к принесенному им в жертву агнцу. Их взгляды черны, как и сердца, они пригвождают руки, несшие им спасение, к древу. Лицемерные, алчные, низкие, они воняют, как отхожая яма в самый жаркий из июльских дней.
Всюду слышатся голоса. Волнующееся море слов, которых Луи прежде не слышал, но которые понимает. Они хулят, они издеваются, и желчь течет реками по белым камням горы.
Рядом с Луи женщины, в одной из которых он узнает Мэри, а неподалеку от нее, едва живой, — Котенок. Волосы его черны от пыли, а лицо укрыто грубым загаром, который Луи видывал лишь у бродяжек, побирающихся ранним утром на площади Джексона.
Крики обезумевшей толпы гаснут, когда над горой разносится знакомый, до боли родной голос.
“Жено, вот Сын Твой”, — измученный, произносит Он, обращаясь к Мэри. А затем взор Его обращается к Луи, взор, полный любви: “Вот, Матерь твоя”.
Луи вздрагивает и пробуждается ото сна наяву. Поднимает глаза на Мессию. Тот сквозь тьму тысячелетий глядят на него. Любимый ученик, ставший сыном Его Матери. Названый брат.
Мессия тепло улыбается, и душа Луи наполняется блаженством. Он улыбается в ответ и слышит произнесенное с нежной настойчивостью: “Займи свое место, Иоанн”.
Луи преклоняет голову в знак благодарности и ступает во тьму ниши, над которой в камне высечено “Йоханан”.
Paradox

D.I.D – Paradox


— Боль и свобода или яд безмятежного неведения?
Луи мотает головой. Déjà vu. Глядит на бога, тот подмигивает ему.
— Что выбираешь?
Луи оглядывается по сторонам: красный коридор, глупый ковер, не умеющий сдерживать смех, кислота и героин вместо масла в лампах, привинченных к стенам. Громкая музыка, которая способна вывернуть наизнанку, после чего внутренности не захотят вернуться на место, принимаясь плясать на барной стойке под свист и улюлюканье обкуренной толпы.
Луи моргает, вновь трясет головой. Мысли, стукаясь друг о друга, путаются. Нужна секунда, чтобы прийти в себя и поверить, что ад закончился, что долгожданная свобода осталась где-то за спиной, в мире, который Луи больше никогда не увидит.
— Пару таблеток кислоты и бога в придачу, — твердо отвечает Луи, глядя в ехидные малиновые глаза. Разочарованный Дьявол фыркает, взмахивает велюровым хвостом и растворяется в адских битах новой композиции.
Бог ухмыляется, и Луи понимает — вот она, свобода! Разворачивается и идет обратно в зал. Но он уже не Тень, которая незаметно скользит от носков ботинок к тонким каблучкам дорогих босоножек. Он — часть этого психоделического желе, пусть и горькая на вкус.
Краснота расступается перед ним, музыка обнимает за плечи загорелыми руками и увлекает в гущу извивающихся тел. Луи повинуется им, улыбается и не думает ни о чем, кроме двух таблеток в правом кармане джинсов.
Голоса стихают, становясь единым пьяным дыханием. Луи жадно впитывает их, наполняет грудь ванильным ядом.
Барная стойка такая же гладкая, неоново-фиолетовая. Подиум слева от нее пустует — бог в гримерке, переодевается. Народу плевать на него, пока стройные ноги, обтянутые лайкрой и латексом, не окажутся на уровне его глаз, а голос, вырывающийся из обнаженной бронзовой груди, не зальет уши красным воском лжи.
— Зря ты, Джонни, отказался, — вдруг раздается за спиной, и Луи замирает. Музыка обрывается, мир начинает крошиться песочным печеньем.
Кролик опускается на высокий барный стул и жестом подзывает бармена. Тот улыбается знакомой улыбкой на один бок, и к ударам сердца домешиваются зловещие крики воронов.
— Дурак он, — с ненавистью добавляет Руана и перебирается из каталки на руки Марионетте; за дальним столиком четверо играют в покер.
— Мистеру Годсворду не по душе праздники в семейном кругу, — Гарри обнимает Луи за плечи и игриво кусает за шею.
— Но мы все равно любим тебя, Джонни, — Мэри треплет его по волосам и отходит к бармену пошушукаться. Котенок уже взобрался на подиум и поливает себя шампанским прямо из бутылки, предаваясь невинно-развратным утехам, в то время как возлюбленный его исчезает за ширмой, которая отделяет зал от красного коридора. Ему есть о чем поговорить с местной Дивой.
Луи мысленно желает им удачи и выуживает из кармана таблетки. Он надеется, что бог в коем-то веке проявил милосердие и подсунул ему цианид.

OWARI

2013/10/12
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Psychedelic Jelly (R - [Lycaon, MEJIBRAY, Diaura, Matenrou Opera])
Страница 1 из 11
Поиск:

Хостинг от uCoz