[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Целуют всегда не тех (R - Junji/Mahiro [Kiryu])
Целуют всегда не тех
JuliaSДата: Вторник, 15.10.2013, 21:57 | Сообщение # 1
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline

Название: Целуют всегда не тех

Автор: JuliaS
Контактная информация: JuliaS_87@mail.ru , vk
Бета: Moon Monkey

Фэндом: Kiryu
Персонажи (и пэйринги): Junji/Mahiro, Hiyori (в предыстории: Junji/Mahiro, Takemasa/Hiyori, Mahiro/Hiyori, Mitsuki)
Рейтинг: R
Жанр: драма, романтика, мистика, AU, OOC, в предыстории: ER, deathfic, смена пола
Размер: миди
Статус: завершен

Описание:
Флейта, туман и отложенный рейс.

Публикация на других ресурсах:
Только с разрешения автора.

Посвящение:
Kiryu и июню.

Благодарности:
Моей первой официальной бете – Moon Monkey, поистине замечательному редактору, который знает, что делает. Прошу любить и не жаловаться.

Предупреждения:
Все имена и названия мне не принадлежат. А вот идея целиком моя, поэтому прошу прощения за возможные (особенно исторические) неточности.

Примечания автора:
После эпизода в «Spero meliora» очень захотелось посвятить этим необычным ребятам полноценный фанфик. В итоге получилась история о прошлых жизнях, слегка сумбурная, но... Впрочем, судите сами.
К событиям «Spero meliora» данный рассказ не имеет никакого отношения.
 
JuliaSДата: Вторник, 15.10.2013, 22:00 | Сообщение # 2
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Часть 1

Музыка: Kiryu (己龍) – Tenka (天華)


Глава 1

Раннее утро незримо коснулось тонких нитей у края ночного покрывала и, бережно развязав замысловатые узелки, освободило шелк, позволяя ему беззвучно соскользнуть с заспанной земли. Воздух был неподвижен и густ, точно сметана, плохо пропуская сквозь себя июньское тепло, он окутал тихое озерцо и безмолвный лес непроглядной творожной пеленой. Туман.
В тумане даже звуки слышатся иначе: влажность искажает теньканье пичуг, шуршание мелких зверьков в серых шубках и даже неспешные шаги. Приглушенно скрипнула половица – спустившись с низкого крыльца, человек в одеждах цвета темной лазури, прищурившись, осмотрел поросшую травой дорогу – единственный путь, ведущий к заброшенному дому посреди леса – в поисках приближающегося тусклого фонаря. Но ничего не увидел. «Задерживается, – подумал мужчина, покачав головой. – Нелегко продвигаться в молочном мраке». И, нарушив давнее обещание не привлекать лишнего внимания, все же зажег миниатюрную лампу.
Расположившись, медленно сложил на груди руки и, бросив краткий взгляд на растущие у порога ирисы, умытые утренней росой, втянул влажный воздух. Прикрыл глаза, чтобы позволить полусонным мыслям виться узорчатым кантом дорогих расшитых одежд, плести невесомые цепочки причинно-следственных связей, нанизывая, как бисер, пережитые чувства на леску памяти и заставляя их сиять новыми гранями, неведомыми прежде. Этот утренний ритуал – по крохким кусочкам собирать мозаику своей жизни – превратился в приятную привычку и скрашивал тягучие минуты ожидания очередной встречи. Джунджи нравилось ощущать, как проснувшийся ветер касается лица, точно прорисовывая каждую черту, делая ее еще глубже и мужественней, путается в длинных волосах, чуть слышно погремывает резными украшениями. В такие минуты молодой самурай особенно остро осознавал единение с миром и укреплялся в нетвердой вере в правильность принятого решения. Наверное, важнейшего в жизни. И самого сложного.

«Можно ли остаться честным, не говоря никому о том, что происходит между нами? Мне непросто смотреть в глаза семье». – «Ты же не творишь ничего дурного, Джу-кун. Если бы тебя спросили, ты должен был бы ответить, что сердце твое уже занято, но никто не вопрошал, так ведь?» – «Так, но... Выходит, своим молчанием я нарушаю...» – «Ничего ты не нарушаешь. А вот ежели раскроешь нашу тайну, преступишь клятву, данную другу и союзнику... Выбирай».
Воспоминание заставило самурая поморщиться: у него и сегодня не находилось внятного ответа на заявление резкого в суждениях Куросаки. Чаще всего Джунджи, молодой воин знатного рода Токаи, второй сын зажиточного феодала, всегда ставивший обычаи и благополучие семьи выше эмоциональных порывов, совершенно не принимал дерзких воззрений младшего товарища. Но, внимательно вглядываясь в неестественно-фиалковые очи визави, Джунджи нередко ловил себя на сомнении, предательски закрадывающемся в сердце – приходилось отступать, проигрывая очередной поединок и не понимая, почему ему вновь не хватило аргументов? Дело в излишней самоуверенности и скрытом бешенстве натуры Куросаки? Или в том, что его слова не лишены мудрости? Консерватор Токаи лишь фыркал, предпочитая не разматывать клубок крамольных мыслей. «Куросаки – сущий демон во плоти, попирающий моральные нормы, сеющий разврат и раздор... Или мудрец нового времени?» Куросаки... дался ему этот молодой Куросаки.
Резкий, вздорный, постоянно нарывавшийся на хорошую взбучку, наследник влиятельной семьи был несносен, как мошкара, и удивителен, как закат. Смутьян и невежа, неспособный и неделю прожить без драки, по которому, выражаясь словами соседей, кровавыми слезами рыдала плаха, славился острым языком и умением превратить в балаган даже самую светскую беседу. Те, кто плохо знал молодого самурая, обычно предпочитали держаться от «бесноватого» подальше, но тем, кто не боялся приблизиться, парень открывался с совершенно другой стороны. В домашних стенах сумасброд оказывался кротким и вежливым любимцем отца, заботливым сыном и братом, тонко чувствующим поэтом, ранимым и трогательным. Токаи знал его именно таким, однако принимать слова, попирающие традиции и устои, не собирался.
«Демон во плоти».
Они были знакомы с детства, но младший товарищ до сих пор умел удивлять Джунджи. Их земли граничили, а главы семей относились друг к другу со взаимным уважением, нередко приглашая соседей в гости и объединяя силы в борьбе с неприятелем. Ребята выросли вместе, а дружба неразрывной нитью прошила их судьбы и сердца, незаметно углубляясь, натирая, врезаясь в плоть, заставляя ее кровоточить, превращаясь в новые, сокрытые и непризнанные обществом чувства... «Поклянись, что не выдашь нас», – легкое шевеление губ и скрепление обещания болезненным переплетением пальцев. Остаток ночи в окружении длинных теней от лампы, пения цикад и пугающего глицинового огонька в темных глазах без радужки. Он поклялся. Самурай не имеет права не сдержать слова. «Мне тоже тяжело, поверь», – родное дыхание касается шеи, и Токаи верит.
Джунджи вздрогнул, отряхнувшись от навязчивых воспоминаний. Ни к чему думать о том, в чем ты только путаешься, пусть все идет, как идет... Он жил по этому правилу не первый год, планируя жить и дальше, вот только сомнения... Честь – сложная штука. Вздохнув, мужчина снова вгляделся в туман, но никакого движения не обнаружил. «Неужели он не придет? – кольнула горькая мысль. – Нужно прибавить свету».
Поднявшись на ноги и занявшись лампой, Джунджи и не заметил, когда именно принялся мурлыкать под нос странный незнакомый мотив. «Что это?» – отвлекся самурай и прислушался, не веря своим ушам: откуда-то сверху, с ветвей старых деревьев, неподвижно застывших вокруг озера, лилась чистая, как слеза, и тихая, словно шепот мелкого накрапывающего дождя, мелодия флейты.
Даже оглянувшись по сторонам и внимательно осмотревшись, молодой воин, как ни старался, разглядеть таинственного музыканта не смог. «Кто он? Где прячется? Как он вообще оказался в столь беспросветной глуши?» – вопросы терзали парня, а флейта тем временем, переливчато курлыча и зазывая, продолжала вкатывать в сметанный туман невесомые шарики нот. Рука сама легла на рукоять меча, когда...
- Джунджи! – знакомый голос заставил обернуться. Подняв над головой небольшой, но яркий фонарь, к дому подошел невысокий человек в богатом фиолетовом одеянии. На плечах у него темнела куда более скромная накидка, видимо, призванная сокрыть дорогие ткани и украшения, а на лицо падала тень от наброшенного капюшона. Фыркнув, пришедший по-хозяйски пристроил светильник под карнизом и одним движением обнажил голову, тряхнув копной неровно подстриженных темных волос.
- Махиро-кун, – выдохнул Токаи, оставляя в покое меч, дабы друг не заподозрил недоброго. – Ты пришел.
- А куда я денусь? Разве что захлебнусь в тумане, – пожав плечами, Куросаки-младший расплылся в чарующей улыбке и, приблизившись, заключил товарища в искренние объятья. – Прости, что заставил долго ждать: в таком мраке только и следи, чтоб не сбиться с дороги.
- Не кручинься, все хорошо, – сильная ладонь Джунджи бережно погладила друга по спине. Осторожно коснувшись жестоко отхваченных прядок, упрямо выскользнувших из пальцев, самурай с укором произнес: – Что вновь сталось с твоими волосами, Махиро?
- Попали в огонь, когда я наклонился, чтобы перемешать угли, – тот даже глазом не моргнул.
- Почему ты не чтишь традиции? – вздохнул Токаи, еще немного постояв в обнимку и, наконец, с неохотой отпустив заворочавшегося Махиро.
- Я чту. Смотри, у меня целая копна под капюшоном, – парировал приятель, выправив из-под одежды незаметные ранее волосы цвета вороного крыла.
- Собери их, – посоветовал Джунджи.
- И не подумаю, – хмыкнул наглец, но друг внезапно мягко сжал его плечо, сминая ткань, и вполголоса проронил, убеждая насторожиться:
- Тихо, Хиро-кун. Слышишь?
- Что? – тоже шепотом спросил тот.
- Мелодия. Словно кто-то играет на флейте.
Куросаки весь обратился в слух.
- Точно, – медленно кивнул и прищурился, готовясь в любой момент выхватить верный меч. Темные глаза внимательно изучали ветви молчаливых деревьев: уж что-что, но выслеживать противника у Махиро всегда получалось виртуозно. Правда, на сей раз превзойти друга не удалось: загадочный музыкант ускользнул даже от зорких очей наследника знаменитого рода.
- Как думаешь, кто это может быть? – озвучил свой вопрос Токаи.
- Без понятия, – ощетинившись, брякнул Куросаки. – Я никого не вижу.
- Вряд ли человек, - куда более рассудительный Джунджи задумчиво потер лоб. – Забрести в такую рань в чащу, да еще и музицировать здесь могло прийти в голову лишь полоумному.
- Тогда кто он?
- Не знаю. Но... как бы ни странствующий дух, – выдохнув, старший товарищ все же решился озвучить неприятную, дикую мысль.
- Бред, – отмахнулся Хиро.
- Не бред, – хмуро заметил Токаи, сложив на груди руки и принимая тем самым защитную позу. – Ты раньше слышал подобное?
- Нет.
- Вот и я не слышал, а старцы твердят...
- Маразматики, – фыркнул упрямец и был немедленно схвачен за воротник.
- Еще одно слово в подобном ключе, малявка, – и, клянусь, я выбью из тебя спесь, – прорычал Джунджи, встряхнув товарища, от чего тот покраснел и комично сморгнул, роняя тихое «извини». «Смотри у меня», – нарочито строго пригрозил старший, наконец, соизволив подарить Куросаки свободу.
- Если сюда вправду явился мрачный призрак, нам стоит быть осторожнее, – подытожил Токаи, снова воззрившись в молочную дымку тумана и не обращая внимания на отряхивающегося товарища.
- Давай надеяться, что это играют лесные духи, благословляя наш союз, а не кто-то пришедший с недобрыми вестями, – мягко улыбнулся Махиро, потирая шею.
Улыбка на его пухлых губах всегда убеждала лучше тысячи аргументов, поэтому, переняв ее, Джунджи бережно обнял возлюбленного за плечи, уводя в дом: они и без того потеряли сегодня слишком много драгоценного времени. И постарался забыть странную мелодию, спустя пару недолгих минут растворившуюся в тумане. Все стихло.
На тонких листьях фиолетовых ирисов, любимых цветов Махиро, поблескивали дрожащие капли, в которых, переливаясь, нежно отражался пурпур лепестков. Настолько же завораживающих, как и демонические глаза наследника рода Куросаки.
 
JuliaSДата: Четверг, 24.10.2013, 11:46 | Сообщение # 3
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Глава 2

Шорох раздвижной перегородки потонул в тумане, исказившись, как и прочие звуки; два темных силуэта прошли в дом, а затем, еще раз прислушавшись, дабы убедиться в воцарившейся тишине, хозяин решительным жестом отрезал путь назад. Темная комната, наглухо закрытая ширмами, надежно скрылась от чужих глаз. В тусклом свете небольших ламп лукавая улыбка Махиро казалась пугающей, но Джунджи нисколько не опасался своего маленького ручного демона.
Подойдя ближе, старший воин бережно обнял Куросаки за плечи и, наклонившись, коснулся губами его губ, чтобы тут же почувствовать, с каким неистовством тот отвечает, сколько плохо скрываемой страсти вмещает сейчас обманчиво хрупкое, сильное тело... Махиро, как ни старался, не умел сохранять хладнокровие, и это обстоятельство всегда забавляло Джунджи.
Их встречи здесь – в старом доме, всецело принадлежавшем Джуну – были редки и, наверное, потому насквозь пропитаны лишь предельными эмоциями. Дарить друг другу увлеченные поцелуи, прогуливаться вдвоем вдоль берега сонного озера, наблюдать, как с молчаливых деревьев, кружась и толкаясь, опадают невесомые лепестки иль пожелтевшие листья, дышать тишиной стало общей тайной, надежно хранимой соснами и травой. Устроившись у одной из массивных колонн, Джунджи нередко обнимал Махиро: ему нравилось слушать, как тот читает странные стихи, поражаться его одаренности и феноменальной памяти. А Махиро нравилось, когда его хвалят. И еще – дремать на плече у друга, доверительно уткнувшись в шею и даже не помышляя вырываться из крепкого кольца рук... Сегодня проявлять чувства на улице влюбленные не решились: неведомый музыкант бродил где-то поблизости, – зато теперь, отгородившись от остального мира, позволялось не сдерживаться.
Плотная ткань неприметной накидки, неслышно соскользнув, открыла фиолетовое одеяние наследника рода, а слегка сползший рукав расписного кимоно обнажил бархат кожи, в красноватом свете напольных ламп казавшейся неестественно смуглой. Отстранившись, Махиро неспешно снял с пояса меч и, переложив в правую руку, недвусмысленно улыбнулся, на что Джунджи ответил таким же мирным жестом. Посередине комнаты, на полу, в окружении горящих светильников, влюбленных уже ожидало загодя приготовленное ложе.
Заговорщически переглянувшись, молодые люди, не проронив ни слова, опустились на пол, в знак доверия отложив оружие и наконец-то расслабившись. Все. Теперь они могли быть поистине откровенны, ничего не утаивать, не помышлять об опасности. Их глаза встретились, и Джунджи не сдержал улыбки: настолько длинными в приглушенном свете казались ресницы Хиро, черными – его непослушные волосы, завораживающими – манящие очи... В последних влажными бликами подрагивала плохо сокрытая страсть, готовая вот-вот перелиться через край, точно парное молоко из глиняной крынки. Наклонившись, Токаи осторожно уткнулся в шею друга, даря ему сперва невесомый, а затем – куда более чувственный поцелуй и втайне радуясь бурной реакции: темпераментный товарищ попросту не умел скрывать эмоции. Горячие губы спустились ниже, с осторожностью прикусывая теплую шею, впитывая гулкий, частый пульс, достигли одной из многочисленных золотых цепочек и, не теряя ни капли стремительно растущего возбуждения, позволили влажному кончику языка потеребить некрупные колечки, дразня кожу под ними ненавязчивыми касаниями. Призывно наклонив голову, Махиро тут же подался вперед, подставляясь под ласки, точно большой кот, и, судорожно хватая ртом воздух, сдавленно застонал, не в силах сдерживать жгучего желания. А Джунджи продолжал плести вокруг возлюбленного плотную паутину сладостных мук, сводя с ума несчастную жертву, заставляя ее молить о пощаде... и продолжении.
Умелые пальцы, привыкшие сжимать рукоять катаны, сейчас осторожно изучали руки и плечи Куросаки, сквозь тонкую преграду дорогой ткани ощущая жар тела, изнемогавшего в предвкушении близости. Джун лучше всех на свете знал, как Махиро ненавидит ждать, как тяжело ему, «бесноватому», томиться в ожидании... и именно потому обожал дразнить младшего, подчинять своей воле. И, как ни забавно, тем самым лишь ублажая его: сей «зверь» доверял Токаи, признавал превосходство. Не покоряясь в жизни, наедине вручал старшему сердце – без страха и сожалений.
Подарив другу очередной сладкий поцелуй, Джунджи бережно коснулся уха Махиро, тронув ряд позвякивающих сережек и вдыхая чарующий аромат сандала, – терпкий, стойкий, одновременно расслабляющий и будоражащий. За одну лишь возможность дышать воздухом, таящим тепло кожи возлюбленного, воин был готов покрыть поцелуями каждый сантиметр тела Махиро, только бы тот попросил... Давно раскусив сей секрет, хитрец Куросаки хранил в памяти признание, случайно оброненное еще на заре их отношений: «Ты и сандал созданы друг для друга». Так что и поныне, готовясь ко встрече с любимым, Хиро старательно натирал распаренную кожу маслом этого дерева, грамотно расставляя акценты за ушами, на запястьях, шее, затылке, локтях, коленях. Ему самому нравился древесный экзотический аромат, тонкий мускусный оттенок, сладковатые ноты, снимающие стресс. А что может быть лучше, чем совпадение вкусов? Даже неугомонный Куросаки соглашался потратить несколько минут ради наслаждения.
С каждой секундой огонь взаимной страсти разгорался ярче, неистовей, а одежда утрачивала смысл. Помогая друг другу развязать ее, любовники не отрывались от методичных ласк, с каждым движением становившихся все откровеннее. Переливчатый шелк освободил сильное плечо Куросаки, и пальцы Токаи не упустили возможности коснуться бархата голой кожи, мягкими подушечками оплавить податливое тело. Украшения, прежде выгодно подчеркивавшие высокое положение владельцев, нынче только мешали, путаясь в волосах, посему были с должным почтением сняты. И вот, наконец, дорогие одежды, неслышно скользнув по изгибам, упали к ногам, бесстыдно обнажив точеные тела, закаленные годами безжалостных тренировок. В приглушенном свете невысокий, но крепкий Махиро напоминал принца западной страны: Джунджи даже залюбовался.
- Иди сюда, – по-хозяйски обнимая и заставляя прилечь, Куросаки не дал другу насладиться зрелищем.
Отныне ничто – ни искусно пошитые одежды, ни случайные свидетели – не мешало искренним ласкам. Не скрывая боле обжигающих чувств, два любящих существа сплетались телами, соединялись душами, перетекая друг в друга и становясь единым целым – слиянием света и тьмы. Светом, несомненно, был Джунджи – второй сын зажиточного рода Токаи, истинный воин, сейчас упивающийся пряным ароматом сандала и любующийся аккуратными косточками на запястьях возлюбленного. Тьмой был резкий и вспыльчивый Куросаки – наследник властной семьи, крепкие руки которого умело держали меч, но ныне обнимали родное тело, бережно, будто с опаской, касаясь узорчатой татуировки на плече Джунджи.
Улыбнувшись, Токаи ненадолго остановился, чтобы все-таки полюбоваться волевыми чертами лица лежащего товарища, однако тот фыркнул, хватая Джуна за волосы на затылке и заставляя целовать себя. Пришлось подчиниться, но ловкая кисть успела погладить горячую шею, решительно и четко прочертить большим пальцем ровную линию ключицы. Перевернулись. Джунджи неловко подумал, что сделал бы все, чтобы остановить недолгий момент единения, когда их руки беззастенчиво изучали атлас горячей плоти. Скользнув по пояснице вниз, Джун задержал поглаживающую ладонь, ожидая разрешения – и дождался: Хиро не без смущения раздвинул ноги, позволяя дарить себе самые интимные ласки и отвечая тем же.
Растущее возбуждение близилось к апогею, угрожало вот-вот прорваться, вылиться и мгновенно остыть, как лава, выплеснувшаяся из жерла пробудившегося вулкана. Не растрачивая зря драгоценных секунд, Махиро улегся на живот, предоставляя глазам друга поистине волшебное зрелище, обыкновенно сокрытое под дорогой тканью кимоно: искусно выжженного дракона на всю спину, кожистые крылья которого обнимали сильные плечи молодого самурая, когти царапали бока, а мощный хвост наконечником-пикой терялся на последнем позвонке. Ловкие пальцы Джунджи не преминули прорисовать несколько зубчатых чешуек, повторяя мастерски нанесенные линии и заставляя Махиро сходить с ума от желания. В другой день Токаи не пожалел бы и полчаса на тактильное считывание магического рисунка, но сегодня не стал мучить ни себя, ни товарища – и, как следует обмакнув пальцы в заранее приготовленную плошку с подогретым миндальным маслом, ласково погладил острие драконьего хвоста, проникая ниже, тщательно смазывая покорное тело, готовя к соитию.
Махиро, покусывая губы, лежал смирно-смирно, дыша как можно размереннее и стараясь привычно подавить растущее беспокойство. Он прекрасно знал, что Джунджи никогда не причинит ему вреда или лишней боли, но все равно, в силу беспокойной натуры, каждый раз волновался: судьба-злодейка зачем-то наградила младшего Куросаки излишней чувствительностью, и, хотя предложенное Джунджи масло, бесспорно, спасало ситуацию, боль не угасала... Впрочем, ради удовольствия чего только не перетерпишь.
А Джунджи тем временем, с осторожностью подготавливая любовника, думал о том, что назвать Махиро слабым у него даже язык не повернулся бы: несмотря на то, что Куросаки, бесспорно, был рабом эмоций и в постели предпочитал отдаваться, поистине демонический нрав и сильное тело этого человека не оставляли ни шанса сломить его. Невысокий, но крепкий и физически развитый, в бою Куросаки слыл страшным противником, а его отчаянное безумие не раз ставили в пример осторожному Токаи. «Смотри, Джунджи-кун, – нередко говаривал отец старшего самурая, наблюдая за очередным поединком друзей, – Куросаки-кун не боится смерти. И потому победа будет за ним». Впрочем, не одно бесстрашие помогало с виду не слишком внушительному Махиро крушить соперников направо и налево: его физической силе можно было лишь позавидовать, а выносливость поражала даже старейшин, чего только не повидавших на своем веку. «Непрост он, ох непрост, не зря говорят: спит в нем зерно демона», – судачили по дворам... И хотя сейчас Махиро покорно отдавался рукам возлюбленного, тело Джунджи ныло от одного лишь воспоминания о том, как дерзкий любовник время от времени брал его.
Наконец процесс подготовки подошел к завершению; резкое проникновение заставило Куросаки сдавлено взвыть, проклиная предательски выступившие слезы, но Токаи сделал все, чтобы не мучить миниатюрного самурая излишне долго, и скоро приятная лавина удовольствия накрыла их истомленные души и тела. Правда, отдыхать неугомонный Махиро, похоже, не собирался: чуть-чуть отдышавшись, он ловко перевернул куда более тяжелого Джунджи, чтобы устроиться сверху и, довольно ухмыльнувшись, подарить присущий ему пугающий взгляд.
Лиловоокий. Глаза цвета завораживающих глициний, умытых дождем ирисов и фиалок, тугих гроздей сирени, закатного сумеречного неба. Неестественный оттенок, странный, нечеловеческий... Ходили слухи, что Махиро на самом деле сын демона: его отец долгие годы мечтал о наследнике, но небо, словно издеваясь, упрямо посылало ему дочерей. Люди шептались о проклятии рода жестокого феодала, ради власти безжалостно вырезавшего целые семьи: мол, недостойными деяниями и непокорным нравом Куросаки прогневал богов, и те желали раздробить обширные владения. А когда молитвы супругов все же были услышаны, по дворам поползли совсем уж дикие сплетни: якобы после рождения пятой малышки их мать попросила помощи у злых сил, и, по истечении должного срока, на свет появился мальчик с фиолетовыми очами. Правда, сам Куросаки-сан смеялся над мифами и души не чаял в младшем отпрыске, планируя однажды передать ему власть и большую часть земель. Верить легендам действительно было глупо: хотя внешне Махиро пошел в материнскую родню, неукротимым и вздорным характером буквально копировал отца. Вот только сейчас, пытаясь не утонуть в обжигающе сумасшедших прикосновениях, Джунджи сомневался, что эти слухи – всего лишь слухи.
«Демон во плоти. Лиловоокий демон».
Его объятья, словно тайфун, сметающий все на своем пути, жгли тело Токаи, подчиняя и услаждая, отдавая себя без остатка и требуя того же взамен. Ладони Джуна, сжимавшие округлые мышцы друга, впитывали неистовую страсть, вместе со сладковатым ароматом сандала перетекавшую по телам, сплетавшимся в тугой узел до последнего вздоха, до последней разрядки...
...Уставшие и тяжело дышащие, двое долго лежали в обнимку, не в силах расстаться, вновь вернуться в мир, где они распадутся на два отдельных существа с разными сознаниями и судьбами. Больше всего на свете Токаи мечтал сейчас, чтобы время остановилось, чтобы его осыпающиеся песчинки каким-то нелепым образом слиплись и перестали отсчитывать секунды... Сильные руки обнимали горячее тело друга, пальцы лениво повторяли узор татуировки на широкой спине, поглаживая бархат кожи, как шерсть диковинного кота. Лампы уже почти догорели, и в комнату проник сумрак, смешанный с уличной прохладой, пробравшейся из-под закрытых ширм. Заворочавшись, Махиро пришел в себя первым и, последний раз поцеловав Джунджи – нежно, совсем по-дружески, – покинул уютное ложе.
- Спасибо, – скромно произнесенное слово вкатилось в тишину, и старший самурай слабо улыбнулся странной привычке младшего обязательно благодарить за время, проведенное вдвоем. Устроившись на боку, Токаи полулежа наблюдал за каждым движением Махиро, заслонившего собой тусклую лампу, а потому вмиг ставшего неестественно смуглокожим. Он собирался медленно, но методично, никуда не спешил, но и не замирал. Настоящий воин. При всей горячности, импульсивности, непомерной гордыне – мудрый, уверенный. Может, именно за это Джун так любил своего маленького ручного демона?..
Легкий шорох расправленной ткани – и вот, наконец, дорогие одежды надежно скрыли диковинного дракона от посторонних глаз.
«Лиловоокого демона», – поправил Джунджи. Куросаки, обернувшись, насмешливо взглянул на Токаи. В глубине нечеловеческих очей дерзко мелькнул сиреневатый шальной огонек.
 
JuliaSДата: Среда, 30.10.2013, 18:12 | Сообщение # 4
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Глава 3

Свет от вновь зажженной лампы отбрасывал неясные тени на стены, все так же закрытые плотными ширмами, чтобы ни день, ни туман, ни ветер не могли потревожить покой уютного гнездышка. Потянувшись, словно довольный кот, Махиро расплылся в благодарной улыбке, разрешая другу помочь с одеждой и волосами: будучи невероятно строптивым, Куросаки редко принимал чужие услуги, предпочитая самостоятельность пускай и вынужденному, но подчинению. Однако с Джунджи все было иначе: с ним Махиро мог позволить себе ненадолго расслабиться, поэтому сейчас младший воин спокойно сидел спиной к товарищу, покорно отдавшись заботливым рукам. А те, мастерски орудуя резным деревянным гребнем, осторожно расчесывали непослушные волосы, черные, как вороново крыло, обладавшие не менее дерзким нравом, нежели их владелец.
- Иногда мне кажется, что ты вообще не заботишься о них, – устало вздохнул Джунджи, аккуратно разделяя прядки и спуская чуть ниже очередной колтун, чтобы если не распутать его, то хотя бы попытаться вычесать из взъерошенной копны.
- Забочусь, – возразил друг, морщась и тщетно пытаясь тряхнуть головой, – но они вновь превращаются вот в это.
- Такие же вредные, как ты, – Токаи улыбнулся, а его умелые пальцы с нежностью погладили обиженную огнем и безжалостно обрезанную, словно оборванную, прядь. Джун закусил губу. – Жаль, красивые ведь, а хозяин не ценит.
- Вырастут, – Махиро закрыл глаза, в его голосе струилась беспечность.
Какое-то время вокруг царила тишина, нарушаемая лишь еле различимыми звуками мерного расчесывания упрямой гривы. Огонь в лампе горел ровно-ровно, и могло справедливо показаться, что время вовсе остановилось. Наконец, Куросаки заворочался, чтобы негромким, но четким «слушай» вернуть убаюканного собственными методичными действиями Джунджи в сегодня и сейчас.
- Что? – не отвлекаясь, осведомился Токаи.
- Мне нужно сказать тебе нечто важное, – былое лукавство сошло на нет, тон бархатного голоса стал серьезным, заставив старшего товарища насторожиться. – Наверно, следовало открыть все раньше, но так не хотелось мешать... – разрываясь в сомнениях, Куросаки все-таки решился рассказать правду: лучше сейчас, чем мучиться дальше. Несомненно, лучше сейчас. – Сам узнал лишь вчера. Всю ночь глаз не сомкнул.
- Что-то случилось? – нахмурился Токаи, прокручивая возможные варианты: поход? поручение? у Махиро снова потерялся любимый щекастый кошак?
- Отец нашел для меня невесту, – мрачно отозвался Куросаки, виновато опустив голову. Сильная рука, сжимавшая резной гребень, вздрогнула и замерла над недочесанной прядкой – все мысли старшего воина вмиг перемешались, а сердце, сорвавшись, рухнуло в прожорливую бездну. Имя он расслышал точно через туман. – Исшики Хиёри, единственную дочь и наследницу знатного феодала, – пауза. Слышно, что Махиро очень трудно об этом говорить. – Дуру недобитую...
- И вовсе она не дура, – облизав губы, Джунджи приложил все усилия, чтобы голос не дрогнул. Впору было бы промолчать, но молодой самурай не терпел, когда на кого-то возводили напраслину. – Хорошая девушка. Поздравляю.
- Не с чем поздравлять, – друг дернулся и повернулся, сверля товарища испепеляющим взглядом.
«Лиловоокий», – как-то не к месту пронеслось в голове старшего. – Разве не понимаешь, Джу-кун: она мне не пара!
- Хиёри-сан – красавица, – воин прикрыл веки, чтобы не смотреть в обжигающие родные глаза: лгать другу действительно не хотелось. – Образованна, ценит литературу, а как искусно играет на сямисэне... – память издевательски нарисовала в темноте нежный образ милой Хиёри, неспешно прогуливающейся вдоль берега под руку с Махиро. Ее беззаботный смех похож на перезвон колокольчиков, мягкие волосы хранят лучи ласкового солнца, а очи – чайную глубину. Тонкий стан, светло-розовый тент зонта, ленты на фарфоровых запястьях... Прекраснейший цветок в саду старого Исшики. – Более покорной и изящной жены тебе не сыскать, Хиро-кун. У вас будут замечательные дети.
- Заткнись, – злобно бросил Куросаки, вновь поворачиваясь спиной, словно не желая лицезреть друга. И Токаи был искренне рад этому. Пожав плечами, он вернулся к волосам товарища, чтобы хоть как-то отвлечься, заглушить в душе свербящую боль.
- Лучше бы посочувствовал, а то поздравляет, – принялся бурчать Махиро, не ища ответов, а стараясь высказаться, прекрасно понимая, что дома к его мнению все равно никто не станет прислушиваться. Ему – гордому, смелому самураю, своенравному, упрямому воину – было невыносимо принимать чужие правила, от бессилия хотелось выть в голос, и парень еле сдерживал чувства: – Из-за сей «чудной» новости я всю ночь провалялся без сна. Самое забавное, что меня даже не спросили – поставили перед фактом: вот супруга твоя, получай! Превосходно! Великолепно! Дожили! Поговаривают, сама-то наследница приняла новость с превеликой радостью...
- Кто же не хочет выйти за тебя? – Токаи усмехнулся, не в силах избавиться от ясных картин, всплывающих из памяти.
«Незнакомка, в чьих волосах душистые цветки апельсина, девушка-сон, живущая у горной долины, как ваше имя?» – уставший с дороги воин спрашивал путь, но чарующие очи вынудили дерзнуть, озвучив на один вопрос больше. – «Зовите меня Хиёри», – переливы колокольчиков и скромно опущенные ресницы. Случайно встретившихся разделяет бурный ручей. – «Хиёри-сан, я запомню». – Она улыбается, поправляет прядь, выбившуюся из сложной прически, нежное лицо окрашивает легкий, едва заметный румянец. Откуда-то издали слышны голоса: ее уже ищут, и она, поклонившись, уходит, а он долго смотрит ей вслед, думая, что раз судьба подарила встречу с очаровательной незнакомкой, день прожит не зря... Еще не зная, что через неделю о ней мимоходом упомянет мать, назвав «завидной невестой». А спустя несколько быстротечных лет ее выдадут замуж за его возлюбленного.
- Все хотят выйти за мои деньги, земли и власть. Не за меня, – подчеркнуто заметил Куросаки, бесцеремонно вторгаясь в светлые воспоминания друга и нагло сминая их. – Хиёри-сан прекрасна, спору нет, но, – выдохнул с нескрываемой горечью, – у нас с ней ничего общего. Ее душа хрупка, как цветок, это нежное создание достойно любви и заботы... Я же принесу ей одни несчастья.
- Ты себя недооцениваешь.
- Я себя переоцениваю: всегда думал, что хозяин жизни своей, а на деле...
- Все у вас сложится, – тихо проронил Джунджи, стараясь проглотить неприятную истину: однажды это должно было случиться. Уходить следует достойно. – Рядом с Хиёри-сан бунтарь станет мудрей и взрослее, обретет покой. Родители будут гордиться, что у тебя такая замечательная жена...
- Не нужна мне никакая жена!! – прорычал Махиро, теряя остатки терпения и с силой вырывая пряди из родных рук. Больно. Ну и пускай, сердцу больнее. – Мне нужен ты!
Цепкие пальцы впились в плечи Токаи, а ирисовые очи выжгли на сердце любимого пылающее клеймо едкого слова «мой». Джунджи даже опешил, выронив гребень: слишком уж безумным, даже для самого себя, ныне выглядел Куросаки. Всклоченные волосы, мокрые глаза, чуть подрагивающие губы... Махиро напоминал загнанного зверя, которому в затылок холодно-беспристрастным дулом дышала смерть. Ему тяжело, ему больно, но... Джунджи не мог помочь возлюбленному. И себе не мог. Поэтому он просто потрепал товарища по голове да улыбнулся, правда, улыбка вышла какой-то грустной.
- Тише.
В следующую секунду любимый сумасброд уже сжимал Джуна в крепких объятьях.
- Мне нужен ты, сильный и храбрый, лишь с тобой я могу быть настоящим, ты сдерживаешь меня в порывах ярости, понимаешь, как никто! Джунджи-сэмпай, я пошел бы за тобой хоть на край света, ради тебя умылся бы кровью твоих врагов, отдал жизнь. Почему, боги, почему нам приходится скрываться?!..
- Успокойся, Махиро-кун, – Токаи ласково погладил друга по спине, чувствуя, как ком подкатывает к горлу – только этого не хватало. К счастью, Куросаки быстро выпутался из родных рук.
- Я спокоен. Я просто... дурак какой-то, прости, – он потупился, изучая кольцо с агатом на своем большом пальце. – На пустом месте драму закатил. Хоть выговорился... Дома ведь все равно не расскажешь.
- Понимаю, не винись.
- Спасибо.
- Это тебе спасибо, – мудро заметил старший, погладив любимого по плечу и заодно привычно поправив чуть-чуть сползший рукав кимоно: заботиться о Махиро давно превратилось для него в нечто само собой разумеющееся. Фиалковые глаза с непониманием воззрились на Джунджи.
- Мне-то за что?
- За годы, проведенные вместе, – главные слова сами вырвались на свободу – и всегда сдержанный Токаи не смог не подарить возлюбленному ответные объятия. – За чувства, за рассветы, за наши встречи у озера. Я никогда не забуду тебя, Махиро...
Сердце воина обливалось кровавыми слезами, а глаза оставались сухими – нельзя иначе, невозможно, да, впрочем, и не нужно. Никому. Но младший самурай не позволил другу насладиться минутой тишины, тут же строптиво высвободившись и фыркнув.
- Джу-кун, не неси околесицу. Для нас с тобой ничего не переменится. Этот брак всего лишь политический союз, – подобрав оброненный гребень, деловито вручил его товарищу, снова поворачиваясь спиной. – Ключ к наследству.
- Однако... – Джунджи потупился, погладив узорчатые углубления на гладкой деревянной поверхности.
- Нет. Никто у тебя меня не заберет, – уверенность заставила консерватора вздохнуть и продолжить процесс вычесывания. – Наша семья видит выгоду в родстве с домом Исшики: в последнее время некоторые соседи стали чересчур агрессивны, так что союзник не помешает, плюс – укрепление влияния на смежных землях.
- Неплохой тактический прием: отныне доблестный род Сакаи лишний раз подумает, прежде чем нападать на ваши южные границы.
- Заодно их молодой глава Митсуки хоть чему-то научится, – кивнул Хиро. – А то отдали в его руки бразды правления – и возомнил себя малыш важной птицей.
- Не грех подрезать орленку крылья, – улыбнулся Токаи, завершая уборку в темной копне и мастерски собрав чужие волосы.
- Вот именно, – повернувшись, Куросаки поклонился и проронил: – Спасибо.
- Не за что.
Помолчали. Нужно было сказать что-то еще, но отзвуки неприятного известия все так же отдавались в раненой душе старшего, и самурай понимал: это утро острым клинком разрезало его жизнь на две половины.
- Мне пора, – вздохнул Хиро. Поднявшись на ноги, друзья быстро убрали разбросанные вещи и, отодвинув ширмы, впустили в комнату дневной свет. Туман, к счастью, уже почти истаял, оставив на гибких стеблях и листьях ирисов капли хрустальной влаги.
Невысокий мужчина в фиолетовом кимоно набросил на плечи простую накидку, призванную сокрыть дорогие ткани и украшения, повязал на поясе верный меч и уже собирался уходить, когда внезапно нахмурился, о чем-то вспомнив. Глубоко вздохнул, будто бы сомневался в принятом решении, и, похлопав по плечу друга, уверенно произнес:
- Не печалься попусту, Джу-кун, и не вздумай считать дни до ничего не значащего обряда: я никуда от тебя не денусь, наши встречи будут так же часты, как ныне.
- Хиро-кун, – Токаи горько усмехнулся, – о чем ты? Это же предательство.
- Ничуть, – хмыкнул упрямец. В его лиловых очах вспыхнули лукавые демонические искры. – Ни к чему жене знать, куда отлучается муж ее, глава знатного рода... – И вдруг выпалил: – Завидую я тебе белой завистью: не будь я наследником, тоже жил бы своей жизнью да горя не ведал.
- Хиро... – покраснел Джун, но ершистый приятель перебил его:
- Не бери в голову. Я справлюсь.
- Ты не понимаешь, – боясь потерять последний шанс высказаться и образумить друга, Токаи все же остановил его. – Негоже лицемерить. Коли так распорядилась судьба, я готов отпустить тебя.
- Я больше не нужен сэмпаю? – резкий вопрос.
- Нужен, – искренний ответ. – Но ложь...
- Это не ложь, – Куросаки никогда не дослушивал речей старших. – Между нами нет и не будет лжи. Запомни: Махиро любит лишь Джунджи, а целуют всегда не тех.
Сиреневатый огонек в глазах блеснул как-то недобро, и Токаи невольно подумалось, что глупые слухи все же таят в себе зерно истины: несомненно, что-то еще, помимо нечеловеческого оттенка радужки, роднило Махиро с демонами. Махнув на прощанье рукой, наследник рода Куросаки сбежал по ступеням и легкой поступью направился вниз по поросшей травой дороге, насвистывая под нос веселую песенку, коих в его взъерошенной голове водилось предостаточно.
А Джунджи, проводив взглядом удаляющуюся фигуру, только тихо вздохнул, усевшись на пороге старого дома и прислонившись спиной к колонне. Последние слова Махиро не могли не задеть его разбитого сердца, но умом самурай понимал прекрасно: это не выход. Наоборот, это скорее вход – вход в бесчестье. Но как объяснить сию истину непокорному другу? И как... как заставить себя забыть его? Пожалуй, последнее представлялось Джунджи совсем уж плохо. «Мне тебя из души не вытравить. Даже смерть не сотрет твой образ, выгравированный на изнанке сердца. Лиловоокий демон.
Лиловоокий... Когда-то давно я подарил тебе сие прозвище – ты злился, говорил, что такого слова нет, а я до сих пор не могу подобрать другого. И не подберу». Словно читая мысли, умытые росой ирисы закивали в такт невысказанным словам.
Молодой консерватор вздохнул. Воспитанный в лучших традициях, будучи послушным сыном и честным воином, он совершенно не принимал дерзких воззрений младшего товарища, но неестественно фиалковые очи не раз убеждали преступить общепринятые догмы. Однажды он уже поддался на уговоры чарующих глаз и собственного сердца, которому, увы, нельзя приказать: не отвернулся от взаимной, пусть и неправильной любви. И ежели близкие отношения со старым другом еще возможно оправдать хотя бы перед самим собою, перспектива в скором времени стать любовником женатого мужчины была бы неприкрытым позором для воина. Дослужился, называется! Нет, прежде он даже и не помыслил бы, что придет день, когда ему придется выбирать между счастьем и честью...
«Куросаки... Демон во плоти, что же ты со мной делаешь?..»
...Откуда-то сверху тихо играла музыка. Очнувшись от тяжких дум, словно стряхнув с себя налипшие комья снега, Джунджи вскочил на ноги, ошарашено оглядевшись по сторонам. Не может быть. Ему не мерещится: таинственный флейтист вернулся, и ныне, когда туман рассеялся, зоркие глаза самурая должны заметить...
Токаи похолодел. Рука, лежавшая на рукояти верного меча, замерла, точно ее приклеили, воздух вокруг вмиг сгустился и стал невдыхаемым, кто-то незримый властно остановил бег часов. Джун не верил своим глазам: прямо перед ним, с комфортом устроившись на толстой ветке ближайшей сосны, сидел тот, кого воин так жаждал узреть. Разодетый в сиреневые и черные шелка, загадочный дух смотрел прямо, дерзко и смело, его голову покрывала белоснежная ткань явно неземного происхождения, а в руках поблескивала поперечная флейта, корпус коей украшали витиеватые диковинные узоры.
Призрак улыбался. Неестественно фиалковые очи невежливо сверлили Джунджи, в них плясали дьявольские огоньки, горела презрительная насмешка. Сквозь тело потустороннего музыканта можно было просмотреть и лес, и ветви, но больше всего пугало совсем не это: дух как две капли воды походил на Махиро. Точь-в-точь.
Пару смолисто-тягучих секунд они смотрели друг на друга не отрываясь, затем Токаи вздрогнул, сморгнул – и видение исчезло, точно его не было вовсе. Мелодия смолкла.
- Эй!.. – только и успел крикнуть воин, протянув руку, но ответом послужила лишь глухая тишина лесной чащи: у дома возле старого озера Джунджи остался совершенно один.
 
JuliaSДата: Воскресенье, 10.11.2013, 13:00 | Сообщение # 5
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Глава 4

День незаметно перетекал в день, на смену июньским зорям, обласканным теплым солнцем и заливистым щебетом юрких пташек, пришел затяжной сезон сливовых дождей. Двое друзей, как в старые времена, усаживались под широким карнизом и часами наблюдали причудливый танец озорных капель. Шум действовал убаюкивающе, под него не в меру эмоциональный Махиро охотно подремывал на сильном плече Джунджи, позволяя тому с печальной улыбкой смотреть, как он мерно дышит, и охранять его покой, слушая тишину.
В свободные дни друзья встречали вместе не одни лишь рассветы, но и сонные вечера, когда на лес невесомой шалью опускались седые сумерки, а дождь переходил на приглушенный шепот. Устроившись в протопленной комнате в окружении красноватых ламп, неугомонный Махиро обыкновением сочинял стихи, разбросав вокруг целый ворох исписанных и исчерканных страниц, а Джунджи, будучи олицетворением концентрации и спокойствия, посвящал себя каллиграфии. Время от времени старший самурай с интересом посматривал на взъерошенного Куросаки, вконец перепутавшего чистовики с черновиками и потому комично бурчащего под нос какие-то ругательства. Переводя взор с его эпохального хаоса на свои творения, аккуратно разложенные листок к листку, Токаи привычно задумывался о разнице характеров и уверенным жестом дописывал четкий узор очередного иероглифа.
- Поэт, ты мне так всю бумагу изведешь, – хмурился Джун, с недовольством замечая, как друг безжалостно обращает в шар который лист с недостойными, на его просветленный взгляд, текстами.
- Обожди: я сейчас допишу и прочту, – как ни в чем не бывало заверял Хиро, на что старшему оставалось лишь осуждающе вздохнуть и вернуться к своему делу.
Тонкая кисть, бережно впитав новую порцию черной туши, нанесла на ворсистую страницу ряд ровных черт, завершая рисунок и облекая еле уловимые мысли в цельный образ. Иероглиф «дождь» органично вобрал в себя и тонкую мелодию небесных струн, и безвременье мокрого сезона, и глухую печаль, что надежно оплела сердце самурая с приснопамятного туманного утра. Внимательно оглядев созданное, Токаи светло улыбнулся: теперь нужно послушать свежевыпеченное стихотворение Куросаки и обязательно запечатлеть емкую строку. Стихи Махиро заслуживали того.
Украдкой наблюдая, как друг хмурится, перебирает в голове упрямые рифмы, сдвигает брови, между коими неминуемо залегает морщинка, Джунджи волей-неволей пускался в увлекательное плаванье по неспокойному морю собственных измышлений, а его рука, машинально вторя набегающим волнам, безостановочно выписывала темную вязь многозначных символов.
«Талант». Махиро сочинял поистине удивительные стихи. С каждым прожитым годом строки приобретали все большую и большую глубину, тонкость, иносказательность, мастерство поэта оттачивалось и раскрывалось во всем великолепии, подобно разворачивающемуся на заре бутону. Прежде младший ребенок нередко развлекал домашних забавными четверостишьями, теперь же тексты, выходящие из-под пера Махиро, были прекрасны, запутанны и для молодого человека невероятно мудры.
«Чувственность». Скучный сезон участил встречи в старом доме у озера, подарив двум влюбленным поздние вечера в подрагивающем свете ламп и размеренном, словно проговариваемая мантра, шорохе нескончаемого дождя. Витиеватый узор на спине Хиро напоминал Джунджи замысловатые иероглифы, еще пару минут назад выписываемые на рисовой бумаге; казалось, стоит неосторожно тронуть рисунок – и размажешь тушь, безнадежно испортив линии. Но внешность обманчива: начертанные на коже символы смыть невозможно, как невозможно не потерять голову, проваливаясь в неистовые ласки любимого. Даже сейчас, на краю свободы, Куросаки не изменял себе.
«Сумасбродство». Пожалуй, неотъемлемая черта Махиро, проявляющаяся во всем, чего касался сей смелый, решительный, отчаянный человек. Порой оно выручало из жутких передряг, но порой бессовестно портило все впечатление о младшем отпрыске знатной семьи. Скажем, за Махиро водился грех буквально на каждой пирушке как следует надираться. «Я торжественно клянусь, что сегодня не напьюсь!» – лукаво улыбаясь, вновь и вновь обещал Куросаки, а Токаи горестно вздыхал, прекрасно зная, что тащить домой миниатюрную, однако чертовски тяжелую тушку опять придется ему. При этом Хиро достаточно было лишь пару раз приложиться к хмельному, чтобы весь вечер сыпать похабными шуточками, бессовестно ржать над ними, а затем вырубиться, точно кто-то незримый огрел его по затылку увесистым мешком. И хотя Джунджи старался не отказываться от приглашений на праздники, долгий путь с храпящим на руках другом он помнил куда лучше, нежели их нетрезвые возвращения в обнимку под распевание непристойных песен. Наверное, потому что первый вариант наблюдался гораздо чаще.
«Сила». Выписанный несложный знак, в котором таились не выносливость и не решимость, а некая глубинная мощь, внутренняя собранность, терпение. Когда во время привычной тренировки юный Махиро получил травму, то даже не вскрикнул, поспешив уверить взволнованного Джуна, что все в порядке, хотя сам не мог поднять руку: яростная попытка отразить удар деревянного меча едва не стоила младшему конечности. Бессчетные ночи, проведенные у постели друга, пока того нещадно ломала лихорадка, пока заживало обездвиженное плечо, отложились в памяти Токаи неизменно бодрой улыбкой Куросаки и его уверенным «я справлюсь», пускай даже от боли в связках ему впору было бы выть в голос. Достойная битва с хворью не могла завершиться как-то иначе: победителем из нее вышел гордый и сильный человек.
«Мудрость». Очередная загадка непростой натуры Махиро: при всей вздорности и безалаберности товарищ порой искренне удивлял рассудительного, взрослого Токаи. В минуты душевной смуты Куросаки устраивался рядом, ничего не говоря, брал друга за руку и на раздраженное «что, пришел учить жизни?» ронял кроткое «я знаю о ней не больше, нежели известно тебе. Давай помолчим». В ответ Джунджи не находил слов, чтобы возразить, замечая лишь про себя, что Хиро прав. Таких, как он, больше нет.

И не будет. Избитая истина снова кольнула сердце раскаленной иглой: при всех стараниях Джун был не в силах разлюбить своего неугомонного маленького демона, да что там разлюбить – он не мог даже свыкнуться с мыслью, что совсем скоро сей взрослый ребенок, сей юный мудрец женится и исчезнет из его жизни!.. Но не одна-единственная печаль изводила душу Токаи: дурные предчувствия переполняли ее.
Загадочный дух, мастерски игравший на поперечной флейте, не единожды посещал тайное пристанище двух влюбленных, однако являлся в зримом образе только перед Джуном, в час, когда Махиро, откланявшись, следовал домой лесной тропкой. Старший воин, воспитанный в лучших традициях, нынче даже не сомневался,
кто именно с недюжинным упорством навещал их: странствующий дух. Выходец из потустороннего мира, наводящий древний ужас на каждого, кого изберет он своим наблюдателем. Существовало поверье, что подобные призраки принимают облик того, кому в скором времени угрожает опасность, являясь предзнаменованием чего-то недоброго. Правда, в подобную чушь наследник рода Куросаки не верил, да и другим не советовал.
А Джунджи и рад был бы согласиться с товарищем, свыкнуться с той странноватой мыслью, будто потусторонний музыкант ему попросту пригрезился, если бы дух не отличался настойчивостью, пробираясь к старому дому, укрытому молчаливым лесом, с завидным постоянством.

Очередная беседа о скверных приметах, состоявшаяся под занавес следующей встречи в доме Куросаки, не привела ни к чему. Прощаясь с Токаи, Махиро лишь фыркнул и, брякнув напоследок эпичное «хватит воду мутить», отправился навестить отца: тот уже заждался наследника, желая обсудить с ним срочные вопросы.
Быстро сбежав с высокого крыльца, Хиро уверенным шагом направился в другую часть дома, а Джунджи, проводив взглядом его удаляющуюся фигуру, озадаченно покачал головой: он сам не ведал, как следует поступать сейчас, но игнорировать пророчества, подобно Махиро, не решался. На пороге он слегка помедлил, а затем, повернувшись, едва не врезался в невысокую темноволосую девушку в расписном розовом кимоно, как раз ступившую на широкую ступень.
- Момоко-сан, прошу прощения, – поспешил поклониться самурай, но девушка легко рассмеялась, отвергая излишние церемонии.
- Не винитесь, Джунджи-сан, со мной ничего не стряслось, – ее голос звучал более чем убедительно, так что воин не смог не улыбнуться в ответ.
Они знали друг друга с детства – возможно, именно оттого даже сейчас в молодой красавице Токаи все еще видел милую проказницу, егозу и любимицу матери. Младшая дочь главы знатного рода отличалась подвижным нравом, пытливым умом и каким-то особым обаянием, выделявшим ее среди прочих. Решительная и смелая, Момоко владела мечом не намного хуже брата, с легкостью могла постоять не только за себя, но и за честь семьи – и при этом остаться скромной и женственной. Ею восхищались, даже если она пребывала в задумчивом расположении духа, однако при всей вежливости Момоко была невероятно упряма и своевольна, как, впрочем, и все Куросаки.
Ее темные волосы, уложенные в красивую прическу, обладали не менее ершистым нравом, нежели их владелица; как и Хиро, пятая дочь феодала унаследовала черты материнской родни. Прозвучит забавно, но внешне младший брат был едва ли не копией старшей сестры – даром что эти двое не родились близнецами, – а их взаимная привязанность друг к другу умиляла каждого, кто имел честь знавать их: с детства Момоко оберегала и нянчила Махиро, тот же защищал ее от всевозможных «врагов». Хотя защитить себя девушка вполне могла и сама.
Джунджи всегда удивлялся, почему сей чудный цветок до сих пор не покинул родного сада, но, похоже, строптивица отказывала всем женихам. Сказать по правде, Джун давно симпатизировал Момоко, но оказывать ей знаки внимания самурай бы никогда не решился: слишком хорошо врезались в память горящий ревностью взгляд Махиро и мрачный совет держаться подальше от его «цветника». Токаи был уверен: Хиро не отдаст за него ни одну из сестер, а уж тем более – славную Момоко. В окрестностях хорошо знали: взять невесту из сей семьи выгодно, но отнюдь не просто – и сложней даже не убедить несговорчивого отца, а получить благословение брата. Двух дочерей старый Куросаки выдал замуж истинным чудом, однако Махиро до сих пор не слишком жаловал новоиспеченных родственников, при каждой встрече не преминув отпустить в их адрес пару колких острот, отчего оба самурая зареклись наведываться в гости к родителям своих жен без серьезного повода. Стоит ли при подобном раскладе заикаться насчет любимой сестры «лиловоокого демона»?
Впрочем, основная причина, по которой Джунджи относился к Момоко лишь по-дружески, таилась вовсе не в братской ревности: бесспорно, Момоко была хороша, но она не была Махиро. А сердце Джуна любило только одного человека, по иронии судьбы родившегося не в женском теле. Порой молодой Токаи сожалел, что Махиро не женщина, но потом, представляя, какая стерва получилась бы из его друга, нещадно отмахивался от крамольных идей. К тому же он ясно понимал: она вряд ли заинтересовала бы его – ведь Джунджи любил Хиро таким, каким никогда бы не стала ни одна из красавиц, живущих на свете.
А Момоко... Момоко была совсем иной. Она не дерзила старшим, не боролась против устоев и не превращала в балаган светскую беседу, ее не дразнили «бесноватой» и не сторонились, заметив на важном приеме. Про нее не сочиняли нелепых легенд. Да и глаза у Момоко были обычного цвета: темно-карие.
- ...Что-то вы зачастили к нам, – среди разговора девушка сделала многозначительную паузу, лукаво прищурившись и деловито подбоченившись. – Не к добру сие: хотя вы и наведываетесь к Махиро, меня тут уже задразнили вашей невестой.
- Это плохо? – улыбнулся самурай.
- Конечно, – сестра Хиро наигранно рассердилась, что всегда забавляло Джуна.
- Почему? Разве Момоко-сан не желает порадовать родителей и, наконец, выйти замуж?
- Еще чего! – фыркнула она. В бархате глаз вспыхнули и погасли хищные огоньки, почти такие же, как у Махиро в минуты гнева. – Будь я в настроении, Джунджи-сан, вызвала бы вас на поединок за подобные дерзости. Но сейчас я переживаю за брата.
Двое переглянулись: слова были излишними. Волнение родного человека ясно читалось в каждом движении, в каждом взгляде – пускай Махиро и отмахивался от обсуждения неприятной темы и никогда не возвращался к ней даже наедине с Джунджи. Даже когда они встречались в старом доме, когда делили ложе под шум бесконечного дождя, осыпая друг друга горячими ласками, – младший воин ни разу не обмолвился о скорой свадьбе: он привык решать свои проблемы самостоятельно. Никого не втягивать.
- Последнее время Махиро-чан стал очень нервным: верно, переживает перед церемонией, – покачала головой Момоко, и цветы в ее волосах дрогнули в такт жесту.
- Хиёри-сан – замечательная невеста, – Джун сглотнул и отвел глаза, чтобы скрыть боль от неустанно ноющей раны.
- Не стала бы утверждать, – девушка горько вздохнула, а озадаченность в ее тоне заставила Токаи насторожиться. – Я не очень хорошо знаю эту особу, но уверена в одном: Махиро ее не любит и никогда полюбить не сумеет. Джунджи-сан, – Момоко посмотрела на товарища прямо, взволнованно и серьезно: искренность была еще одной неотъемлемой чертой представителей сего рода, – вы же знаете, что женское сердце никогда не обманывает? Мне мое ясно подсказывает: этот брак нельзя будет назвать счастливым... Хотя я пытаюсь отгонять мрачные мысли, желая брату благополучия, на душе неспокойно.
Умные глаза Куросаки-младшей затягивали глубиной, но Токаи лишь вздохнул и поспешил утешить девушку, отводя взгляд: рассказывать и без того взволнованной Момоко о странствующем духе он попросту не решился. «Может, и вправду пригрезилось», – устало подумал самурай.

Как ни старались Джунджи и Махиро не вспоминать о грядущей церемонии, святочный день все-таки наступил. Не явиться на торжество Джун бы не смог: отсутствие близкого друга жениха никогда бы не простилось, – а потому воин скрепя сердце собрал волю в кулак и пытался изображать лишь радость и вежливость. На душе у него кошки скребли, и настолько дерзкие, что малодушно думалось: смерть гораздо милосерднее такой жизни... Но нужно было идти. И улыбаться. И не подавать вида. Чтобы никто не догадался, какая жуткая чернь точит нынче его, как ему тяжело, как невыносимо больно, досадно!.. Но Джунджи молчал, нещадно кляня самого себя: самурай ненавидел лгать, а теперь ему приходилось только этим и заниматься.
С другой стороны, нельзя сказать, что он совершенно не радовался за товарища: зная Хиёри, Токаи понимал, что лучшей супруги для Махиро не сыскать. Смешанное чувство радости и боли терзало Джуна, как бродячая собака терзает кость, но он ничего не мог поделать. С горечью глядя на любимого, обряженного в традиционный праздничный наряд, старший воин все глубже погружался в пучину далеко не светлых мыслей, вращающихся вокруг того самого колкого вопроса, когда-то озвученного Махиро: почему им приходилось скрываться? Почему два любящих человека не могут быть счастливы вопреки традициям? Почему истинные чувства – ничто в сравнении с выгодой? Это все так... неверно. «Махиро был чересчур наивен, полагая, что ему, как любимцу отца, разрешат не следовать правилам и отказаться от договорного брака, – рассуждал Токаи. – Так поступают все, из поколения в поколение, из века в век... Не нам ломать устои. А Хиро... Хиро за дерзкие высказывания в отношении традиций в народе ежели не осуждали, то величали «мудрецом нового времени». Он утверждал, что молодежь не должна слепо следовать отжившим условностям, – и сам же пал их жертвой. Нам следует смириться, – воин сжал пальцы свободной руки, чтобы ногти впились в мякоть ладони, причиняя отвлекающую боль. – Я должен оставить его».
Пышная показная церемония, увы, не тешила взор старшего самурая, хотя тот и старался не выдать своей печали. Древний обряд с каждой осыпающейся секундой приближал конец их любви, а витиеватые молитвы с клятвами отзывались в сердце Джунджи болезненными печатями на вратах прежней жизни. Далеко-далеко за пеленой сметанного тумана скрылись встречи на берегу лесного озера – короткие, но насколько же дорогие. Двое любящих сбегали от повседневности, чтобы всего лишь час подержаться за руки. Они были счастливы там – вместе и вопреки. А теперь... это осталось воспоминаниями, придуманной старой сказкой.
Глаза Джунджи, не находя пристанища, невольно задержались на стройной фигуре дочери старого Исшики. Свадебное нарядное кимоно, шитое лучшими мастерами Японии, стоило целого состояния, но лишь красота Хиёри заставляла его сиять во всем величии. Цветы в искусно уложенных волосах, дорогие шелка, окутывающие тонкий стан наподобие нежной пелены, изящные украшения – на фоне мрачного Хиро девушка напоминала небесное создание, по ошибке ступившее на грешную твердь. Однако при всем блеске прекрасная Хиёри все-таки казалась слегка печальной: похоже, кроткая невеста в сей торжественный день изрядно волновалась.
Причин для переживаний набралось бы сполна, и Джунджи не мог не посочувствовать девушке: один факт того, что на свадьбу наследника знатного рода съехались едва ли не все соседи, ныне зорко и ревностно отслеживающие каждый шаг Хиёри и Хиро, уже вызывал дрожь. А ежели прибавить к сему неуклюжего жениха, отнюдь не блиставшего хорошими манерами, роль Хиёри утрачивала всю свою привлекательность. Вместо того чтобы быть воплощением благородства, Куросаки-младший беспрестанно вертелся и огрызался. В довершение всего по окончании официальной церемонии Махиро на правах законного супруга как-то совсем уж грубо и невежливо вывел из храма молодую жену, заставив ее залиться краской и пожелать провалиться сквозь землю. Наблюдавший сей неприглядный спектакль Джунджи лишь горестно вздохнул, закрывая лицо рукой: ох уж этот невоспитанный «демон» – как ни старались старшие, усердно вдалбливая ему в голову необходимые предписания, ничего из правил этикета так и не усвоил. Неисправим.
Однако сам Куросаки-младший переживал ничуть не меньше других. Заученные жесты выходили у него плохо, слова произносились машинально, на обращения к себе он реагировал медленно, а невесту свою точно не замечал. Самураю мечталось, чтобы все это сейчас происходило не с ним или снилось ему в каком-то диком предутреннем кошмаре. Со стороны Махиро выглядел растерянным, все ищущим кого-то в толпе... И Джунджи не мог этого не заметить.
Но как только лиловые очи столкнулись с глазами возлюбленного, Куросаки тут же утешился и погрустнел, сделавшись мудрее, серьезнее, старше. До конца дня Махиро то и дело посматривал на товарища – и Джунджи хотелось рыдать от его пробирающего взгляда, полного распирающей боли, жгучего смущения и немой просьбы о прощении. Взгляд раскаивающегося преступника. Взгляд убийцы, стоящего на коленях возле приготовленной плахи. Взгляд того, кто сделал все от него зависящее, но в итоге так ничего и не изменил...
Когда поздним вечером, покинув шумный праздничный двор, Джунджи окольными тропками возвращался домой, любопытные светлячки, точно скованные традициями люди, обреченно устремлялись в свой последний полет к пламени ручного фонаря. Негустой туман не искажал неспешных шагов, дорога петляла, а одинокому самураю навязчиво казалось, что он все еще видит перед собой печальные неестественно фиалковые глаза.
 
JuliaSДата: Пятница, 29.11.2013, 14:56 | Сообщение # 6
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Глава 5

Утро выдалось прохладным и обесцвеченным, будто бы его ночь продержали в бочке с водой, и теперь все краски стекли, размазались, обратив мир в блеклое подобие самого себя. Воздух был неподвижен и густ, словно сметана, искажая звуки просыпающейся земли, он окутал округу непроглядной творожной пеленой. Туман.
Эту ночь молодой самурай из зажиточного рода Токаи провалялся без сна, лишь к рассвету забывшись в недолгой и нездоровой дреме – хоровод мыслей, заслонявших друг друга, кружил в воспаленном сознании, волнения не давали покоя, заставляя вновь и вновь переживать прошлое. Знакомая обстановка спальни почему-то больше не выглядела уютно, несмотря на плотно закрытые ширмы, по комнате беспрестанно гулял сквозняк, а постель казалась непривычно холодной, хотя здесь, под сводами дома Токаи, друзья ни разу ее не делили. И как только ночь, свернув потрепанные шатры, покинула долину, унося с собою клочки сонливости, Джунджи оставил попытки забыться в спасительной темноте беспамятства.
Дом, отдыхавший от минувшего празднества, еще почивал на ее коленях, затаившись в неподвижной молочной пелене, подобно молчаливым горам за лесом. А Джун, устроившись на пустом крыльце, без особого интереса наблюдал, как медленно приближается первый день его новой, выцветшей жизни – жизни без маленького шального «демона с лиловыми очами», без его верных рук и лукавой улыбки. Там не будет ничего прежнего: встреч, радостей; вчерашний день окончательно станет всего лишь воспоминанием, а для истинных чувств в нем не найдется места. Все изменится. Вот-вот. Помешать этому невозможно, можно только смотреть... Смотреть и слушать, как твой мир, разрушаясь, беззвучно падает в пустоту.
Поручение от отца навестить соседей и передать главе рода поздравления вместе с деловым предложением, от коего негоже отказываться, Джунджи воспринял буднично, даже равнодушно, поскольку хорошо знал: отныне посещение шумного дома Куросаки станет для него простой формальностью. Там больше не ждут старого друга, не жаждут выяснить, что творится на западных границах, не просят сестру встретить гостя, пока кое-кто наскоро оденется и притворится, точно не он сегодня до неприличия разоспался... Джунджи чужой для них, не брат и не сват, кто-то сторонний, лишний. Товарищ по играм и тренировкам, давний приятель Куросаки-младшего, сын друга его отца. Никто. Влажный прохладный воздух, забираясь под воротник, лишь усиливал чувство одиночества. Привычный путь казался Джуну скучным, серым, набившим оскомину, и все вокруг виделось таким же седым, как молоко неподвижного густого тумана, всю дорогу обнимавшего за плечи, убеждавшего понять и простить.
Но уже у самых ворот Токаи внезапно помедлил, ощутив, как пугающий холод стремительной волной прокатился по спине: знакомый с детства двор, вмиг опустевший, точно осиротевший, отнюдь не блистал свадебной пышностью. Ничто, абсолютно ничто не напоминало здесь о том, что лишь вчера знатная семья отмечала столь долгожданное событие – женитьбу наследника рода. Словно торжество состоялось не днем ранее, а много-много лет назад – настолько разительно изменился за ночь гостеприимный дом! Вместо оживленного шума и святочной суеты – давящая тишина, вместо буйства красок – серость и пустота, вместо праздничной красоты и ощущения счастья – скупое траурное убранство. Сердце Джунджи предательски сжалось, а рука машинально легла на рукоять верного меча... Прищурившись, самурай заметил у порога хрупкую сгорбленную фигуру и, вздохнув, поспешил подойти, выяснить, что все-таки тут случилось. Дурные предчувствия, зашевелившиеся в душе, он умышленно отодвинул.
- Момоко-сан, – окликнул Токаи, приблизившись и вежливо поклонившись. – Мир вашему дому. Что здесь стряслось? Почему вокруг тихо, никто не встречает гостей?
- Этот дом больше не ждет гостей, Джунджи-сан, – негромко проронила девушка, – и мира в нем отныне не будет.
Она подняла взгляд, и молодой воин невольно вздрогнул – казалось, сестра Хиро за одну ночь постарела лет на десять: под глазами залегли тени, первые морщинки появились на бледном лице, скрытая боль наложила на светлый образ тяжелую печать скорби. Догадки, громоздясь одна на другую, наперебой всплывали в сознании Джуна: после его ухода в сих стенах произошло нечто страшное, и ныне жители дома, понимая неизбежность событий, просто не в силах принять свершившееся. Сомневаться не приходилось: траур вывешен по главе рода. Что будет теперь? Внезапная кончина Куросаки-старшего перевернет привычный уклад жизни благородного семейства, потревожит как союзников, так и неприятелей, что спят и видят, как оттяпают от земель феодала лакомый кусок, а Махиро... Джунджи едва не задохнулся от осознания горькой истины: при всей горячности, бесстрашии, браваде наследник не способен взять в свои руки бразды правления столь обширными территориями. Он не удержит власти.
- Момоко-сан, – набрав в легкие больше воздуха, самурай осторожно тронул девушку за плечо. Не зная, что говорить, он решил перейти сразу к делу. – Я могу увидеть Махиро?
В ответ Момоко посмотрела на Джунджи так тяжело и пугающе, что того неминуемо охватила удушающая паника: во взгляде родных глаз можно было легко захлебнуться – сокрытая боль, отчаяние, безысходность струились в нем. Воин похолодел: еще никогда ему не приходилось сталкиваться с такими взорами, даже враги, умирая, не смотрят столь страшно. Губы девушки скривились в ненастоящей улыбке – нездоровой, изломанной.
- Нет, Джунджи-сан, – голос Момоко не дрожал, но в нем тугой струной звенела натянутость, словно бы его хозяйка еле сдерживала рвущиеся наружу чувства. – Вы не можете увидеть его, не положено. И никогда не сможете, ведь Махиро-чан... – здесь она запнулась, отвела взгляд, произнося на выдохе, тихо, но отчетливо: – Махиро убит.
Последние слова взорвали сознание, покрыв прежний мир толстым слоем черного пепла. Кажется, Джунджи мгновенно позабыл, как дышать, как думать – мысли оборвались и вместе с сердцем рухнули куда-то в бездну, в пропасть, в ту самую пустоту... Момоко – добрая сестра его лучшего друга, его возлюбленного, его избранника – стояла напротив самурая, ее правильное лицо было белее снега, а под глазами лежали темные тени, но девушка не плакала. Девушка говорила. А Джунджи мерещилось, будто бы это сама судьба вещала ее устами, в холодном густом тумане методично рассказывая о том, чего нельзя изменить.
В доме, где еще вчера слышались поздравления и хвалебные речи, сегодня поселилась смерть. Жуткая правда, в которую не верилось, которая не укладывалась в голове, напоминая чей-то нелепый предрассветный кошмар, открылась родственникам новоиспеченной четы с приходом нового дня, что ни для младшего Куросаки, ни для его супруги так и не наступил. Служанка, после длительных споров все же дерзнувшая потревожить покой «чересчур разоспавшихся молодых», обнаружила обоих мертвыми.
Красавица Хиёри, в чьих мягких волосах пряталось солнце, лежала рядом с неживым Махиро, ее чайные очи были закрыты, а на бледных губах все еще играла безмятежная, светлая улыбка. Даже страшная рана, перерезавшая тонкую шею, не портила образа, словно в своей смерти девушка наконец-то обрела желанное счастье. Возле ее руки покоился окровавленный клинок, рукоятку коего украшали витиеватые борозды изящных узоров, – острозаточенный атрибут наследницы дома Исшики. При девушке нашли и письмо, в котором она каллиграфически ровным почерком подробно описывала причины свершившейся драмы, отвечая на все вопросы.
С каждым словом в этой дикой истории Джунджи все сильней убеждался в справедливости древней истины: самая страшная опасность таится там, где мы ее даже не замечаем. Кто мог допустить, что хрупкая, милая Хиёри – прекраснейший цветок, кроткий ангел, завидная невеста, та, кого Куросаки выбрал в пассии единственному сыну, та, о которой местные женихи лишь грезили и которую никогда не любил Махиро, утверждая, что принесет девушке муки, – окажется в итоге его палачом? Смерть пришла к дерзкому наследнику не на поле брани и даже не на виселице иль плахе, как пророчили недоброжелатели, – в образе невесты явилась. Кто мог подумать?..

Скромница-дочь старого Исшики была далеко не так проста, как полагали соседи и даже родственники: не первый год она хранила сокровенную тайну, не открывая ее никому на свете, даже матери и отцу. Как-то по весне случай свел юную красавицу с загадочным самураем Куджо, выходцем из дикого северного края. Его звали Такемаса, о доблести и бесстрашии этого воина слагались легенды, впрочем, неимоверной силой духа мог похвастать любой представитель непокорного рода. Отчаянный, гордый, благородный северянин с первой встречи запал в душу нежной красавице, выросшей в трепетной заботе, а та, несомненно, одним взмахом длинных ресниц похитила его сердце. Правда, молодые люди, искренне полюбившие друг друга, не могли соединить судьбы: отношения их семей нельзя было назвать теплыми, а потому Такемаса и Хиёри терпеливо дожидались подходящего момента, продолжая встречаться тайно и мечтая о том счастливом времени, когда они смогут больше не скрывать своих чувств. Но беда пришла раньше.
Скоро выяснилось, что Хиёри не повезло влюбиться в политического врага воинственных Куросаки – жестоких и алчных захватчиков, в своем тщеславии не знававших ни устали, ни предела. К несчастью, Куджо придерживались таких же взглядов. В погоне за расширением границ оба рода с недовольными не церемонились, и горе было тому, кто осмеливался встать на их кровавом пути.
Однажды Такемаса не явился в назначенный срок к лесному водопаду, месту тайных свиданий, и девушка сразу же заподозрила неладное. Вспомнив вчерашние слова, сказанные ей на прощанье, – отряды Куджо собирались напасть на северные владения соседей, и Такемаса обещал вернуться с победой, – Хиёри, не теряя ни секунды, бросилась искать вести о возлюбленном. Правда оказалась ужасной: накануне вечером молодой самурай был убит возле собственного дома. По прямому приказу Махиро – вздорного наследника рода Куросаки, обладавшего не менее жестким нравом, нежели его отец, и с давних пор люто ненавидящего вольного Такемасу.
Она могла отчаяться, поставить крест на несчастливой судьбе, но гордая дочь Исшики не поддалась малодушию: даже в самые тяжелые времена ее предки рук не опускали, и святой постулат бороться до конца она впитала с молоком матери. Хиёри не сдалась, поклявшись отомстить проклятому демону за любимого, и сделала для этого все. Прежде всего, робкий ангел разработал план, не посвятив в него никого, даже собственную родню, так ничего и не узнавшую ни о Такемасе, ни о горе Хиёри вплоть до кровавой развязки. Наследница состоятельной семьи прекрасно понимала, что рано иль поздно Куросаки-старший будет искать невесту несносному сыну, а в ближайшем окружении ее кандидатура наиболее привлекательна: девушка богата, красива, у нее нет ни братьев, ни сестер, чтобы делиться нажитым, и все владения рода Исшики однажды по праву наследования перейдут к ней и ее супругу. Оставалось лишь убедить родителей, что она больше не считает «бесноватого» отпрыска соседей недостойным невежей, заслуживающим исключительно холодного презрения и порицаний. Она сделала все, чтобы выйти замуж за своего врага и подобраться к нему как можно ближе. До последней секунды свадебной церемонии задумчивая Хиёри беспрестанно повторяла, что идет на все это только ради своего Такемасы. И осталась верна ему до конца.
Когда празднество отшумело, ночь разложила потрепанные шатры, а молодая чета уединилась в самом укромном и живописном месте пышного сада, дабы именно здесь, вдали от сторонних глаз, свершить священное единение тел и душ, Хиёри уже избавилась от последних сомнений – в сердце девушки ровно горела решимость и убежденность в правильности ее поступков. Скоро она вновь увидит своего возлюбленного, и он будет гордиться ею – вот все, о чем она думала. Махиро же о коварных планах столь кроткого существа даже не подозревал, как не подозревал он и о том, что, привычно устранив с пути очередного неприятеля, давно подписал себе смертный приговор. Любовь его невесты к Такемасе оставалась полнейшей тайной, сокрытой от Куросаки, и открылась она ему лишь за секунду до гибели.
Хиёри так и не разделила ложе с Махиро – воспользовавшись моментом, она выхватила постоянно носимый с собою верный клинок и нанесла резкий, точный удар. Внезапность позволила покончить с врагом без лишнего шума, но, прежде чем забрать его жизнь, девушка не преминула открыть супругу истину, сообщив, что свершает месть во имя Куджо, убитого людьми Куросаки. В свой последний миг истекающий кровью «демон» успел проклясть женщину, но дотянуться до нее не сумел, рухнув к ее ногам и утратив сознание. А та, улыбнувшись и убедившись, что дело сделано, произнесла краткую молитву и совершила самоубийство, окропив своей кровью холодное ложе вымышленной любви...

...Момоко замолчала. В ее голос прорвалась дрожь, поэтому отмечать еще что-то, пусть даже мельком, девушка не решилась. Покачав головой, она тяжело вздохнула и снова посмотрела на Токаи – спокойно и тяжело.
- Вот и все, Джунджи-сан. Я прочла ее письмо четыре раза, но до сих пор не могу поверить. Знаю только одно: я никогда не прощу ей смерти Махиро.
На глазах Момоко впервые за утро блеснули слезы – незаметные, но обжигающие и едкие, пробирающие своей искренностью, своей раздирающей болью. Джун вздрогнул и, не отыскав подходящих слов, попросту обнял девушку, как будто старался оградить ее от окружающей пустоты. Момоко не противилась. Какое-то время они молчали, вокруг неподвижно висела болезненная нездешняя тишина.
Возведя взор к небесам, плотно затянутым низкими облаками, Джунджи растерянно уставился в их светло-серую вату, не пытаясь контролировать невольно раскручивающийся поток мыслей, наконец-то вновь рождавшихся в сознании после ударной волны. Они были разными, эти мысли – умными и не очень, простыми и сложными, горькими и безвкусными, точно льдинки на языке. Больше всего дум цеплялось за жгучее слово «месть», совершенно не вязавшееся у Джуна с милой и кроткой Хиёри – девушкой-сном, жившей у горной долины. В пышных волосах юной незнакомки путались душистые цветки апельсина, в голосе слышались переливы колокольчиков... Картинка как будто из прошлой жизни. Хиёри была так хороша, она должна была забрать у него Махиро – и забрала, но не в жизнь, а в смерть. Насмешка судьбы? Происки демонов? Кажется, вечность назад на берегу бурного ручья молодой воин думал, что их случайная встреча – всего лишь маленький лучик солнца в суете однотипных дней, ничего не дарящий, кроме ничем не омраченного, светлого образа прекрасной незнакомки, подсказавшей дорогу и исчезнувшей в глубине леса... Как же это неправильно.
Месть женщины свершилась и была жуткой, но страшнее всего в ней зиял даже не сам факт кровавой развязки: Махиро не дали исполнить священный долг самурая – достойно принять смерть. «Погибнуть так глупо и так позорно – разве этого заслужил ершистый «лиловоокий демон»? Да, он нередко поступал необдуманно, попирал устои, невежливо отзывался о старших... Но сия кара чересчур жестока. Так быть не должно», – Токаи вздохнул, наконец разжимая объятья.
- Вы ведь пришли к отцу? – Момоко дождалась утвердительного кивка. – Он не примет вас сегодня... – и поспешила добавить: – Не утешайте меня. Вам лучше на какое-то время оставить этот дом, все равно горю вы не поможете, только еще больше всех расстроите: для нас вы, близкий друг Махиро, одним присутствием всегда будете напоминать о нем, а значит, и о его безвременном уходе. Прошу, не сочтите за грубость, Джунджи-сан, и поймите верно.
Джунджи не стал перечить мудрым словам девушки, лишь вежливо попрощался с ней да и покинул печальную обитель. За воротами его немедленно окружил вездесущий туман, и самурай, оставшись наедине с обрушившимся на него горем, понял, что вернуться к своим с плохими вестями он не сумеет. Нужно побыть одному, вдали ото всех... Ноги сами повели Джуна к старому заброшенному дому у озера – месту их тайных свиданий.
Впервые петляющая дорога, поросшая травой, нервировала путника, заставляя вспоминать и раз за разом прокручивать в памяти безрадостные, досадные факты. Подобно закипающей лаве в жерле пробудившегося вулкана, негодование переполняло душу воина, с каждым шагом в сметанной пелене все приближая встречу с тем, кто наверняка ожидал самурая в отныне навсегда опустевшем пристанище – со странствующим духом. «Почему я не уговорил упрямого Махиро прислушаться к предзнаменованиям, отчего не настоял на своем?! – спрашивал Джунджи сам себя и не мог отыскать ответа. Ясно было одно: он так и не сумел защитить своего любимого, – но от сей ясности легче не становилось, ярость лишь крепче затягивала петлю на шее. – Проклятый призрак... Я призову тебя к ответу, явись мне только!»
У потрескавшегося от времени и влаги порога правила бал равнодушная тишина. Оглядевшись, рассерженный самурай, готовясь в любой момент выхватить меч, грозно окликнул потустороннего гостя, затаившегося, по его расчетам, среди ветвей:
- Где ты, бродячий дух?! Твое чертово предсказание сбылось. Скажи теперь, кому это было нужно? – ответа не последовало, лишь растущие рядом ирисы, последние из еще не отцветших, грустно кивнули печальными головками. Одним движением выхватив оружие, Токаи с силой разрезал воздух, в отчаянии взвыв: – Кому?!..
Голос Джунджи сломался, а злость вместе с болью впиталась в творожную пелену, поглощавшую и искажавшую все звуки. Мелкие птички, почивавшие в ближайших кустах, пробудились и испуганно разлетелись в разные стороны. Лишь сейчас, тяжело дыша, воин уяснил, что обращается к пустоте: таинственного флейтиста нет, музыкант больше никогда сюда не явится. Возле старого дома у стоячего озера Джун был совершенно один – некого призывать к ответу. Пару минут Токаи вслушивался в безмолвие чащи, а потом, медленно вернув меч в ножны, горестно вздохнул и опустился на низкую ступень подгнившего крыльца.
На смену гневу пришла усталость, отбирающая последние силы, а мысли бесконечной рекой текли по извилистому руслу сознания – бороться с ними было бы тщетно, поэтому самурай смиренно поддался. Перед глазами все еще стояли дикие картины, составленные из обрывков рассказа Момоко, всплывали эпизоды вчерашнего торжества: взволнованная Хиёри, извиняющийся взгляд Хиро... Сердце не желало принимать случившееся. Но вместе с отчаянием и пустотой, разрастающейся в душе, Джунджи не мог не понимать очевидного: все это не пройдет бесследно – дерзкий поступок Хиёри разломал на две части жизни не только отдельных людей, но и целых семейств. Куросаки никогда не простят Исшики потерю сына, Исшики же, в свою очередь, лишившись единственной дочери по милости жестоких соседей, решат поставить на место взрастивших «демона во плоти». Между кланами вспыхнет междоусобица, о хрупком мире можно будет забыть, как о прошлогодних снегах, реки крови снова затопят обширные земли мстительного Куросаки... А он, Джунджи, молодой воин из семьи Токаи, не сумеет даже защитить честь бесславно погибшего товарища: их род должен сохранять нейтралитет, дабы не растерять в чужой войне силы и богатства... Отец Джунджи – хозяин опытный: дружба дружбой, а внутренние распри даже главного союзника его не касаются. Впрочем, Куросаки на месте друга поступил бы в точности так же, а потому не станет винить его, ежели тот отстранится. И значит, как бы ни было больно и тяжело, Джуну придется тоже остаться равнодушным. Просто смотреть, как рушится былая власть, не в силах изменить хоть что-то... Как всегда, впрочем.
«Махиро боролся с устоями, пытаясь доказать свое право самому выбирать судьбу – а что в итоге? Пал от руки женщины, одержимой местью, – Джун горько вздохнул, поднимая глаза к низкому небу. – Нам не дано ничего решать, Хиро-кун, мы всего лишь пешки в чужой запутанной игре. И, как бы мы ни дергались, ни возмущались, ни кричали, что создадим новую жизнь на новых законах, ничего не изменится. Мы сломаемся – через нас переступят и продолжат путь. Люди, скованные традициями, – те же светлячки, обреченно устремляющиеся в последний полет к пламени ручного фонаря, где сгорят все, каждый в свой срок... В этом мире нет места любви, Махиро. Твое счастье, что небо уберегло тебя от подобной участи, вовремя забрав в свою обитель. Смутьян и невежа, сеющий раздор и разврат, истинный сын свободы, мой маленький ручной демон.
Лиловоокий демон... прощай», – в памяти Токаи невольно возник светлый образ лукаво улыбающегося Махиро, а по щеке сама собой поползла скупая слеза.
 
JuliaSДата: Пятница, 29.11.2013, 14:57 | Сообщение # 7
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
«Что мне делать теперь, дружище?» – Джунджи бессловесно обратился к бесславно погибшему товарищу и даже вздрогнул, когда услышал такой же подсознательный ответ: «Жить». Воина передернуло. Мысль о самоубийстве уже навязчиво крутилась в его голове, исподволь отодвигая прочие идеи на второй план и принося в душу пьянящее чувство облегчения... или сей путь был бы чересчур прост?
Джунджи знал: время лечит любую боль, и пусть раны бесследно не заживают, прошедшие годы затягивают их, оставляя кровавые рубцы, с которыми сложно, но все-таки можно жить. И ждать новой встречи там, где виднеется край колеса перерождений... Однажды все утрясется, ушедшие обретут покой, оставшиеся утешатся, жизнь вернется в привычное русло. Что делать дальше, спустя много дней и не меньше ночей?
Можно отвернуться ото всех и удалиться в горы, посвятив остаток жизни молитвам, единению с природой... А можно посидеть, поразмыслить и отправиться просить руки Момоко: спору нет, Куросаки-старший отдаст дочь не постороннему человеку. Все же Джунджи и Махиро дружили с малых лет, проводя вместе едва ли не все время, а за прошедшие годы отец Хиро проникся к рассудительному парню уважением, считая Джунджи едва ли не собственным сыном. Несомненно, он с легким сердцем согласится обрести в его лице зятя, да и Момоко вряд ли откажет: ей сейчас как никогда нужна поддержка, к тому же, у нее с другом младшего брата всегда были замечательные отношения, правда, исключительно дружеские... но разве крепкая семья должна строиться исключительно на страсти? Нет, конечно. Скорее наоборот.
Этот брак сулил молодому Токаи расширение владений и светлое будущее собственного рода, однако поддержал бы ли сей поступок Хиро?.. Джуну не стоило сомневаться, что тот, при всей братской ревности, был бы только за, если бы после его ухода сестра получила в мужья не чужеземца, а человека, которому Махиро доверял и которого искренне любил. Но сам Джунджи, воспитанный на традициях и высоких представлениях о долге и чести, терзался сомнениями, спрашивая себя, не предаст ли он тем самым избранника?
Покусывая сухие губы, сжимая пальцы, Токаи смотрел в небо и думал, думал... Он еще не знал, что однажды под утро «ручной демон с фиолетовыми глазами» явится к нему во сне и поддержит, наказав Джунджи заботиться о его любимой сестре.
«Отныне мы вдвоем будем оберегать Момоко», – уверенно скажет ясноокий Куросаки, улыбнется привычной улыбкой, вручив товарищу щедрейший дар – надежду на светлое завтра. И, когда придет срок, своего старшего сына Джунджи наречет именем Махиро.
Внезапно налетевший ветер разбросал по плечам растрепавшиеся пряди, остудил сознание. Джунджи печально улыбнулся, стараясь подавить горечь и боль утраты нужными мыслями. Глядя в плотно затянутое тучами небо, самурай обратился к другу, и ему показалось, – отчетливо так – будто тот его сейчас слышит: «Мы мечтали всю жизнь пройти рука об руку, но нам не нашлось места в этом нелепом мире. Махиро-кун, не сердись на меня».
Новое дуновение, прокатившись по густой траве, всколыхнуло дорожную пыль, а в воспоминаниях воина настойчиво прозвучала мудрая фраза, произнесенная когда-то Куросаки-младшим: «Целуют всегда не тех». Токаи ухмыльнулся: как все-таки точно.
«Я никогда не перестану любить тебя, мой маленький лиловоокий демон, – поднявшись на ноги, самурай наклонился и решительно сорвал один из ирисов, любимых цветов Махиро, чтобы забрать с собою в память о друге. Давящее чувство вины за случившееся все еще терзало душу Джунджи, но он знал, что младшему товарищу не понравилось бы, если б он поддался слабости. – Пускай в следующей жизни, встретившись вновь и, наконец, обретя друг друга, мы снова услышим, как откуда-то сверху льется тихая музыка. Но на сей раз это будет не предостережением странника, а игрой духов леса в честь нашей любви».
Затем он поклонился опустевшему дому и неспешно проследовал вниз по поросшей травой дороге, петляющей по холмам. Совсем скоро его шаги стихли, а фиолетовые ирисы, последние из цветущих в то лето, проводили самурая легким покачиванием листьев, на которых поблескивали хрупкие капельки осевшего тумана. В округлых небесных слезинках отражался насыщенный, теплый пурпур лепестков, настолько же завораживающих, как и демонические глаза славного Куросаки.


Конец первой части
 
JuliaSДата: Вторник, 31.12.2013, 12:59 | Сообщение # 8
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Часть 2
Музыка: Kiryu (己龍) – Meikyou Shisui (明鏡止水)

Глава 1

Раннее утро окутало осенний Токио густой непроглядной пеленой, сырой и прохладной, от которой хотелось поскорей спрятаться под крышами теплых зданий. Октябрьские туманы всегда такие: холодные и тоскливые. Возможно, это связано с тишиной, готовящей замершую землю к длинному сну до самой весны, а может быть, с чем-то другим, куда более прозаичным.
Дорога до аэропорта запомнилась музыкантам ровным рычанием мотора микроавтобуса да позолоченными листьями деревьев, мелькавших за окнами. Конец октября выдался в этом году каким-то неправильным: хмурым и облачным, что совершенно не радовало туристов, прикативших на острова в поисках величественной красоты сезона момидзи. Впрочем, местное население тоже не находило приятной повышенную влажность, от которой потели стекла и постоянно клонило в сон. Устроившись друг на друге и укутавшись в теплые вещи, ребята время от времени похрапывали, недовольно толкая и будя то и дело отрубающегося соседа, всем своим весом мгновенно наваливающегося на сидящего рядом. В салоне было тихо и скучно.
Этим туманным утром группа отправлялась в свой европейский тур, однако уже в аэропорту стало ясно, что запланированный вылет будет перенесен: точно нарочно густая сметанная пелена заполнила собой всю округу, заползла в каждую щелку, пропитала все закоулки японской столицы. Скверные предчувствия оправдались: менеджер, встретивший ребят у входа в большое современное здание, сообщил, что их рейс отложен до одиннадцати часов.
Внеплановое свободное время музыканты тратили как попало: кто спал, забравшись с ногами на лавочку и подложив под голову вещи, кто бороздил просторы содержимого своего смартфона, а кто изучал местные забегаловки в поисках сытных бутербродов. Джунджи Токаи, барабанщик коллектива, скучал, прохаживаясь в гордом одиночестве вдоль огромных окон и рассматривая белую пелену по ту сторону стекла. Он осознанно удалился от остальных, чтобы предаться собственной меланхолии, покопаться в мыслях... У него не было настроения с кем-то общаться, и меньше всего хотелось кому-нибудь мешать.
Например, мирно беседующим Хиро и Хиёри: вокалист с басистом проболтали едва ли не целый час, и хотя первый, если честно, говорил куда меньше, нежели слушал, разговорившегося товарища никуда не посылал. Джун не любил лезть в чужие беседы.
Вздохнув, барабанщик задумчиво провел ладонью по пластиковой раме, обратив внимание, что головки фиолетовых ирисов, растущих в кадках у входа, почти не колышутся: кондиционеры гоняли воздух слишком лениво, как будто бы неподвижная тишина за стенами убаюкала даже их. Еще раз обернувшись и заметив, что коллеги продолжают тихо общаться, Токаи решительно отвел глаза. Махиро улыбался, кивал, подтверждая какие-то слова, брошенные светловолосым приятелем, и все это раздражало Джунджи.
Не то чтобы он за что-то сердился или обижался на друзей, не то чтобы ему не нравились будничные, ни к чему не обязывающие разговоры – просто в душе давно и надежно свила гнездо личная, никому недоступная тайна. Время от времени она пробуждалась и пихала хозяина в бок, заставляя хмуриться, задумываться, поддаваться непрошеной печали. Джун не сегодня понял: их маленький, гордый вокалист занимал в его сердце далеко не последнее место.
Долгие годы дружбы совершенно незаметно привязали рассудительного, правильного Токаи к товарищу, чья неординарная личность могла порой ввести в ступор того, кто не был близко знаком с фронтменом. Махиро, будучи большую часть времени весьма мирным, тихим и скромным человеком, по настроению превращался в настоящего гордеца и упрямца, имеющего в запасе целый ряд резкостей, за которые маленькому дерзкому существу так и хотелось намылить шею. Правда, Джунджи никогда не сердился на друга – может, потому что знал его лучше всех, а может, оттого, что ему иной раз навязчиво казалось, будто они с Махиро дружат куда дольше, нежели живут... Еще с какой-то прошлой жизни, затерянной в отцветших веках.
Словно бы когда-то давно, много-много столетий назад, когда воздух был чист и густ, а туманы творожной пеленой застилали темные леса и дворы древних имений, двое друзей из соседствующих кланов договаривались видеться в старом доме у молчаливого озера. Никто не знал о них, а они мирно беседовали, прогуливались вдоль поросших травами берегов, смотрели с крыльца на дивный танец дождя. Дарили друг другу увлеченные поцелуи, наблюдали, как с молчаливых деревьев, кружась и толкаясь, опадают невесомые лепестки иль пожелтевшие листья, дышали тишиной, наслаждаясь общей тайной, надежно хранимой соснами и травой. Устроившись у одной из массивных колонн, Джунджи нередко обнимал Махиро: ему нравилось слушать, как младший самурай читает странные стихи, поражаться его одаренности и феноменальной памяти. А Махиро нравилось, когда его хвалят. И еще – дремать на плече у друга, доверительно уткнувшись в шею и даже не помышляя вырываться из крепкого кольца рук... Звучит до ужаса нелепо, но Токаи ощутил эту непонятную близость их душ в первый же день знакомства и до сих пор, как ни старался, не мог объяснить ее.
Назвать это чувство влюбленностью было бы слишком просто и неискренне – скорее сие напоминало твердую веру, что именно Куросаки тот, кого барабанщик искал и ждал всю свою жизнь. Пускай они и встретились много лет назад, и изучили друг друга досконально, и не первый год занимались одним общим делом... Вот только тщетность своих чувств Токаи понимал не хуже.
И суть даже не в том, что любить человека своего пола было бы как-то странно. И даже не в том, что на концертах Хиро нередко заигрывал с басистом, вызывая в душе сидящего за установкой коллеги нервозную ревность и заставляя его усиленно сосредотачиваться на игре, стараясь не смотреть в сторону друзей: ведь это всего лишь фансервис, чего не сделаешь ради поклонников и пикантной «фишки»... Суть в таких вот посиделках вне работы, когда нет-нет да и пробежит подозрительная искра между Исшики и Куросаки, а Джуну вновь невольно подумается, что между ними что-то определенно есть. Что-то большее, чем дружба. Что-то такое, что навсегда возведет между вокалистом и барабанщиком непробиваемую стену.
От подобных мыслей на душе становилось горько. Чтобы отвлечься, Джунджи направил витиеватые думы по новой спирали, рассуждая о плохой погоде, об испорченном октябре... И вдруг вспомнил про подарок, купленный для Махиро и так ему и не подаренный, потому что девятнадцатого числа, собираясь на празднование Дня рождения солиста, ударник попросту забыл дома старательно приготовленный сверток. История покупки подарка заставила Токаи светло улыбнуться.

***
Как-то раз в сентябре, когда ласковое солнце косыми закатными лучами золотило теплую землю, после насыщенного делами дня барабанщик решил пройтись и случайно забрел в маленький музыкальный магазин, где не бывал никогда прежде. Дверной колокольчик весело звякнул, впуская посетителя. Затворив за собою дверь, Джун перекрыл проникающий с улицы шум и с интересом огляделся. Широкий ассортимент тематических товаров не просто радовал глаз – он поражал воображение, отказывавшееся верить, что внутри неказистая с виду лавочка окажется столь богатой!
Вдоль стен высились стеллажи, сплошь уставленные всевозможными инструментами: от общеизвестных до редких национальных, – а стеклянные витрины хранили тысячи сопутствующих мелочей вроде струн и медиаторов, так необходимых любому музыканту. У входа Джунджи приветственным киванием встретили ярко-фиолетовые ирисы, цветущие в невысоких аккуратных горшочках, – между прочим, любимые цветы Махиро, в грядущем месяце как раз справлявшем День рождения и заведшим привычку между делом повторять, что давно мечтает об одном подарке... Этот подарок висел сейчас прямо перед глазами Токаи, на стеллаже за длинным прилавком: резная деревянная флейта ручной работы.
Джунджи внимательно пригляделся: ну да, сомнений нет, это именно то, что в красках описывал друг! Мысль о самом лучшем поздравлении тут же отозвалась в сознании Джунджи приятным теплом.
- Извините, – обратился Токаи к высокому молодому человеку, любовно расставляющему гитары, – меня интересует вот эта флейта рютэки.
- Достойный выбор! – отметил тот, приятно улыбнувшись, и, обернувшись в другой конец зала, задорно окликнул кого-то, по всей видимости, скрывавшегося за кассой: – Макото! Хорош спать, к тебе покупатель!
- Я не сплю, – донеслось из-за аппарата.
- Проходите, пожалуйста, – улыбчивый парень вновь обратился к Джунджи. – Вас обслужит мой ленивый коллега.
Токаи кивнул и прошел в глубину магазина, чтобы через несколько бодрых шагов столкнуться с внимательным лиловым взглядом. Невысокий молодой человек, нехотя отложив в сторону электронную книгу, которую до этого с интересом читал, сидя в глубине за прилавком, снял с головы капюшон, гордо тряхнув копной нечесаных темных волос. Барабанщик онемел: внешне незнакомец до неприличия напоминал Махиро!.. Черты лица, прическа, фигура... Да что там! Даже в глазах его сиренью переливались ярко-фиолетовые линзы, точно такие же, какие Куросаки нередко надевал на концертах, а их неестественный оттенок завораживающе гармонировал с лепестками цветов у входа.
Оторопев, Джун даже растерял нужные слова, но парень, к счастью, не стал переспрашивать и, молча улыбнувшись и наскоро пошарив в ящике под прилавком, выложил перед покупателем красивый узорчатый пенал с золотистой окантовкой. Чуть слышный элегантный щелчок освободил крышку, явив взору клиента старинный бамбуковый инструмент. Точь-в-точь такой же, как на взятом из Интернета снимке с пометкой вокалиста «мечта, а не флейта».
Осторожно поднеся рютэки к губам, парень, прищурившись, исполнил витиеватый мотив – диковинный чистый пассаж в классической манере игры на «драконьей флейте». Джунджи медленно кивнул, расплывшись в довольной улыбке.
Уже заворачивая покупку в праздничную упаковку и шурша стильной сиреневой лентой, следуя замечанию клиента о том, что это будет подарок, продавец, тихо насвистывая под нос какую-то разухабистую мелодию, между делом заметил:
- Неплохой повод признаться в чувствах.
И в его нечеловечьих глазах хитровато блеснул хищный огонек. В ответ барабанщик только смущенно потупился и, решив, что незнакомец в буквальном смысле читает его потаенные мысли, поспешил поскорей покинуть гостеприимную лавочку, про себя отметив, что купить желанный подарок у двойника именинника – редкостная удача.

***
Сейчас, спустя месяц после того необычного вечера, собираясь в обещавший быть долгим тур, Джунджи взял флейту с собой, и теперь она, нарядно упакованная, лежала в сумке ударника, дожидаясь своего часа. «Может, это и вправду неплохой повод?» – почему-то подумалось Токаи, и головки росших у входа в здание аэропорта ирисов – единственных цветов, что по легенде можно было дарить самураю – согласно кивнули в такт внезапным, непрошеным мыслям.
 
JuliaSДата: Вторник, 14.01.2014, 11:49 | Сообщение # 9
Полковник
Группа: Проверенные
Сообщений: 246
Награды: 2
Статус: Offline
Глава 2

Вздохнув, Джунджи резонно подумал, что если сейчас же не вручит подарок Махиро, наверняка снова благополучно забудет. Их рейс отложен до одиннадцати часов – пожалуй, лучшего времени отдать давно обещанное и не отыщешь. Когда барабанщик вернулся к импровизированному складу из вещей, взятых в турне, то увидел возле знакомой груды сумок и рюкзаков лишь вокалиста, вновь копающегося в своем смартфоне, и басиста, увлеченно рассказывающего о чем-то другу – по сути ту же картину, которую наблюдал перед уходом, за исключением разве что мирно похрапывающего Такемасы под боком у Хиёри. Видимо, теперь гитарист присоединился к Митсуки в поисках хорошей закусочной.
- ...Не думаю, что это единственный выход, – нахмурился басист, явно не в духе от только что услышанной фразы коллеги.
- Зато самый действенный, – хмыкнул фронтмен, лукаво покосившись на Исшики. – Вот увидишь, как они все сразу забегают.
В его взгляде вспыхнул и погас хищный огонек, и бас-гитарист, заметивший это, возмущенно возвел глаза к высокому потолку аэровокзала. Поднявшись на ноги, Хиёри демонстративно громко бросил на лавочку подобранный с пола рюкзак и принялся увлеченно в нем рыться.
- С тобой спорить – точно против ветра плевать, – буркнул светловолосый музыкант, извлекая на свет стильный кошелек, украшенный вычурным вензелем. И, с укором посмотрев на Махиро, заметил: – Ты сущий демон, Куросаки!
- Не демон, а всего лишь сын демона! – парировал тот, заразительно рассмеявшись.
- Я бы сказал, чей ты сын...
- Ну-ну. Кстати, если ты намылился за едой, то, будь добр, захвати мне горячего шоколада.
- Еще чего, – фыркнул Исшики.
- Не злись, Хиёри-кун: тебе не идет! – вокалист расплылся в настолько хитрой улыбке, что, казалось, он сейчас без труда читал самые потаенные мысли басиста. – Когда ты выделываешься, я еще больше убеждаюсь, что в прошлой жизни ты был девчонкой.
- Интересно, кем же тогда был ты? – на удивление, бас-гитарист сдержался и не запустил в друга чем-нибудь подвернувшимся под руку, лишь бросив в сторону Махиро взгляд, полный холодного презрения.
- Доблестным воином, завершившим свою славную жизнь, исполнив священный ритуал. Тут даже сомнений быть не может: у меня шрам остался на животе.
- Да ну тебя. Голову не морочь, – развернувшись, Хиёри легкой походкой направился прочь.
- Эй! Что с шоколадом? – поспешил спросить вокалист вслед удаляющемуся коллеге.
Исшики обернулся.
- Так и быть, возьму, но ты за это проследишь за вещами.
Получив согласие, басист еще что-то проворчал и, наконец, ушел. Махиро же вновь уставился в свой смартфон, не обращая никакого внимания на присевшего рядом Джунджи: казалось, случайный свидетель фронтмена совершенно не беспокоил. Зацепившись за обрывок чужого разговора о прошлых жизнях, барабанщик вспомнил свои недавние мысли и, сопоставив их с услышанным, выстроил в голове довольно-таки занимательную логическую цепочку. «Когда-то раньше, века назад, мы с Куросаки знали друг друга, Хиёри-кун был девушкой, а Махиро в конце концов избрал для себя достойную смерть... Прямо какая-то легенда получается, – Джун грустно улыбнулся. – Жаль, мы уже слишком взрослые, чтобы верить в сказки».
Злодейка-память зачем-то услужливо подсунула Токаи образ сначала мирно беседующих, а затем по-дружески спорящих коллег – и барабанщик вновь болезненно ощутил, как ядовитые шипы ревности с новой силой впились в беззащитное сердце. «Они как семья...» – неприятная мысль, открывая двери сожалению и тоске, сама собой закралась в сознание Джунджи, и он даже не заметил, как сделался чересчур задумчивым и печальным. Зато это заметил Махиро: отложив мобильный, вокалист смерил товарища озадаченным взглядом, но Токаи, слишком глубоко погрузившись в собственные горькие размышления, не обратил на него внимания.
Слегка склонив голову набок, точно маленькая птичка, Хиро сидел тихо-тихо, разрываясь между желанием спросить друга о том, что стряслось, и боязнью напугать его. Левой рукой солист машинально покручивал рельефное кольцо на пальце правой и забавно щурил подслеповатые глаза за стеклами очков в модной толстой оправе, будто по каким-либо внешним признакам старался выведать, о чем думает Джунджи. Правда, из этой затеи не вышло ничего путного.
А тем временем мысли барабанщика, цепляясь одна за другую, с мастерством рукодельницы вывязывали затейливые узоры, в которых сказки о прошлых жизнях сплетались с яркими ирисами в кадках, а те – с фиолетовым оттенком линз, что вокалист нередко носил на выступлениях. Взгляд Токаи невольно упал на красивые руки Махиро, небольшие, но сильные, с немного вспухшими венами и ровно подточенными ногтями. «Руки, что пишут странные стихи», – со светлой грустью подумал Джунджи, понимая, что давно и счастливо влюблен в эти ладони. И в сумбурные истории, сочиненные изощренной фантазией Куросаки, и в самого Куросаки – такого упрямого, невыносимого, дерзкого, но при этом милого и смешного... Нет, не то чтобы влюблен – скорее уверен, что их судьбы связаны воедино, что солист – именно тот человек, кого Токаи искал и ждал, пусть даже они встретились много лет назад, досконально изучили друг друга, не первый год занимались одним делом... Хватит. Все тщетно. Потому что не взаимно, да и...
- Джу-кун, что случилось? – вокалист все-таки не выдержал, проронив назревший вопрос, мягким шариком вкатившийся в тишину и, увы, оставшийся без ответа.
В темно-карих глазах Куросаки плескалось неподдельное волнение, чем-то напоминая тусклые блики в чашке горячего шоколада: естественный оттенок очей Махиро пускай и не отличался оригинальностью, но был куда теплей и роднее лиловых крашеных линз. И, глядя в затягивающую бездну близоруко расширенных зрачков, Джунджи все сильней погружался в их бархатистую глубину. «Даже если однажды тебя решат забрать у меня, ничего не выйдет, потому что ты был и есть мой».
Лишь сморгнув, Токаи вернулся в сегодня и сейчас. Вздохнув, отвел взгляд.
- Макото, – негромко и просто произнес он, стараясь не выдать своей растерянности. Настоящее имя вокалиста казалось на слух почему-то слегка диковинным: уж слишком крепко прирос к образу Куросаки сценический псевдоним. «Махиро» звучало гордо и красиво, но именно в истинном наборе слогов таилась какая-то особая интимность, особое тепло – не зря, верно, говорят, что нет ничего приятнее, нежели слышать собственное имя.
Заметив во взгляде друга искреннюю заинтересованность, Джунджи мирно улыбнулся: ну вот, наверно, и пришло то самое время.
«Ваш рейс отложен до 11 часов».

«Ваше счастье отложено до XXI века».
- Я давно должен отдать тебе кое-что, – нагнувшись к своей сумке, барабанщик бережно извлек на свет неяркий фиолетовый сверток. – Вот, – протянул другу. – Нужно было подарить еще девятнадцатого, но все как-то руки не доходили. Прости.
- Да ладно, не извиняйся, все ж свои. А что это? – Махиро забавно уставился на подарок.
- Открой – увидишь, – загадочно сообщил Джунджи.
Зашуршав, упаковка явила глазам новоиспеченного именинника стильный узорчатый пенал с золотистой окантовкой. А когда крышка открылась, Куросаки буквально просиял.
- Это же она... – прошептал вокалист, смешно хлопая ресницами и до конца не веря в свалившуюся на голову удачу. – Рютэки, та самая «драконья флейта»! – расплывшись в премилой улыбке, Макото вдруг объявил: – Я счастлив, – и, издав нечленораздельный радостный возглас, бросился обнимать товарища.
- Хорош, ты меня задушишь, – тщетно пытаясь высвободиться из крепких объятий, Джунджи зачем-то вспомнил слова продавца, который волею судьбы оказался не только двойником Куросаки, но еще и его тезкой: «Неплохой повод признаться в чувствах», – и даже смутился, стараясь забыть сей нелепый совет.
Проорав еще пару раз о том, как он благодарен другу за столь желанный подарок, Махиро, наконец, соизволил отпустить Джуна. И, немного успокоившись, с теплотой повторил простое и искреннее «спасибо».
- С Днем рождения, Хиро-кун, – Токаи потрепал товарища по голове и заметил: – Рад, что тебе понравилось: люблю смотреть, как ты играешь.
- Скорее слушать, – поправил тот, тряхнув копной неровно подстриженных темных волос и купаясь в нахлынувшей гордости собой: вокалист всегда млел от похвал.
- И слушать, и смотреть.
- Было бы на что смотреть, – рассмеялся Махиро, а Джунджи, увлекшись, позволил вырваться фразе, о которой тут же и пожалел:
- Почему? Мастерство завораживает. Не то что ваш глупый фансервис с Исшики.
Правда, как следует укорить себя в неосторожности барабанщику не дали: чарующе улыбнувшись, Куросаки тихо вздохнул и, обхватив ладонь Джуна своими, произнес мудро и чуть-чуть устало:
- Целуют всегда не тех.
Незаметное дуновение нагретого кондиционерами воздуха потревожило головки ярко-лиловых ирисов, росших у входа, заставляя их закивать. Пальцы вокалиста были теплыми-теплыми, а взгляд – ровным, ясным, родным, проникающим в самое сердце и без слов уверяющим: все в порядке. Отбросив сомнения, Джунджи тоже улыбнулся и бережно обнял Макото.

***

где-то не здесь

Раннее утро незримо коснулось тонких нитей у края ночного покрывала, бережно развязав замысловатые узелки, освободило шелк, позволяя ему беззвучно соскользнуть с заспанной земли. Воздух был неподвижен и густ, точно сметана, плохо пропуская сквозь себя июньское тепло, он окутал тихое озерцо и безмолвный лес непроглядной творожной пеленой. Туман.
На тонких листьях лиловых ирисов поблескивали дрожащие капли, в которых, переливаясь, нежно отражался пурпур лепестков, завораживающих, как демонические глаза наследника древнего рода.
Возле старого дома две обнимающиеся фигуры, облаченные в богатые одежды цвета темной лазури и насыщенного фиолета, не спешили разжимать объятий, наслаждаясь вечностью, предназначенной лишь двоим, наконец обретшим друг друга.
Откуда-то сверху тихо играла музыка.


The end

Написано и отредактировано: 14.10.2013–14.01.2014 г.
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Целуют всегда не тех (R - Junji/Mahiro [Kiryu])
Страница 1 из 11
Поиск:

Хостинг от uCoz