[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 2 из 3«123»
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Девятый вал (NC-17 - Taa/Manabu, ОМП/Manabu [Screw, Lulu])
Девятый вал
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:04 | Сообщение # 16
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Шестой
Манабу плохо помнил, как тогда добрался домой. Вроде бы, он превышал скорость и игнорировал этику поведения на дороге. Наверное, даже нарушал всевозможные правила, потому что машины вокруг сигналили. Но Манабу в тот миг было плевать на это так же, как и на побитый Таа "Ягуар", и даже на фотоаппарат, который тоже случайно пострадал. В момент, когда старший брат решил поиграть в таран, Манабу держал сумку с камерой на коленях и с силой приложился ею о руль, когда машину толкнуло вперед. Все это было для Манабу абсолютно неважным и незначительном, об этом можно было подумать завтра, и только образ ненавистного брата не желал покидать мысли. Сколько Манабу ни пытался сосредоточиться на дороге, перед мысленным взором снова видел глаза Таа с расширенными зрачками, будто младший брат внезапно стал ему интересен, чертову светлую челку, а в том месте, где пальцы Таа держали его за запястье, Манабу физически чувствовал жжение.
Въехав на стоянку, он чудом не врезался в бампер какой-то машины, с горем пополам припарковался и пулей вылетел из салона. Лишь когда за ним закрылась дверь в квартиру, Манабу выдохнул и бессильно оперся плечом о стену, задаваясь вопросом, от кого он так убегал, заранее зная правильный ответ. От мыслей и собственных чувств, тех самых, от которых безрезультатно пытался скрыться много лет.
Конечно, Манабу изначально знал, что идея увести у Таа девушку опасная и не принесет облегчения: он в принципе сомневался, что в этом мире существовало средство, способное избавить его от мыслей о брате и от чувств к нему. Но поступить иначе Манабу не мог: если бы сейчас ему дали шанс вернуть время назад и переиграть, он действовал бы точно так же, с холодным расчетом лишая Таа личного счастья.
Чего Манабу не ожидал, так это того, что брат заявится к нему лично за объяснениями – видимо, идиотка Анеко рассказала, к кому уходит, и Таа, сложив два и два, сразу понял, что виноват его младший. Теперь невольно, вопреки пережитому из-за встречи после такой долгой разлуки стрессу, Манабу испытывал тайное удовлетворение от мысли, что Таа узнал, кто являлся корнем его бед. А вот собственная реакция на брата пугала, и Манабу лишь уповал на то, что держался достойно и не выдал, какие эмоции поднял в его душе своим неосторожным появлением старший.
"Ненавижу тебя…" – мысленно повторял Манабу на протяжении всего разговора. Однако стоило Таа подойти ближе, схватить его за руку и притянуть к тебе, Манабу понял, что вся его выдержка летит к черту. И никакие уговоры, никакие увещевания о ненависти не помогали – у Манабу замирало сердце, и казалось, что сама душа дрожит от этой неожиданной, такой удивительной близости.
От Таа пахло очень правильно и по-мужски – Манабу не знал, какое определение дать этому запаху, и лишь одно знал наверняка: от аромата его парфюма кружилась голова. А еще у Таа были потрясающие, просто невероятные сияющие глаза и дурацкая челка до самого носа, прямо как во времена, когда брат был студентом. Манабу всегда поражался, как она ему не мешает. Но все это Манабу отмечал вскользь и глядел, как зачарованный, только лишь на губы Таа, с которых слетали уничтожающие злые слова. Впрочем, Манабу плохо воспринимал и не запомнил ничего из того, что говорил Таа, и того, что сам отвечал ему.
От этих воспоминаний Манабу стало жарко, и он медленно опустился на колени прямо на пол в прихожей, не разувшись и не включив свет. Манабу знал, что потом будет ненавидеть себя за этот поступок, как ненавидел уже неоднократно, но ничего не мог с собой поделать. Желание было до того сильным, что контролировать себя не получалось, когда он торопливо расстегивал ремень на джинсах и дергал с себя одежду.
Зачем-то Манабу зажмурился, будто это незамысловатое действие действительно могло помочь не видеть перед собой ненавистного брата, но стало лишь хуже. Ему казалось, что потрясающий запах волос и кожи Таа, который он запомнил так явственно, будто вдыхал часами, обволакивает его. Что сам старший брат сейчас рядом, и через мгновение-другое прикоснется к нему…
С трудом подавив стон, Манабу оперся одной рукой о пол, а второй сжал собственный член, двигая в сумасшедшем ритме. Понимание того, как безобразно он выглядит сейчас, как отвратительно то, что делает, не покидало, но существовало словно отдельно от него, где-то на подсознании, чтобы потом, когда все закончится, вынырнуть наружу и заставить Манабу часами проклинать себя за собственную похоть, до крови кусать губы и клясться, что это был последний раз. Так происходило постоянно после того, как Манабу удовлетворял себя, представляя рядом Таа. Но все это должно было начаться позже, а пока он отстраненно задавался откровенно идиотским вопросом, какого размера у Таа член. Очень хотелось, чтобы был большой, чтобы брат сделал ему больно, проникая грубо и насильно, чтобы перед глазами темнело и не хватало сил сдерживать стоны боли и наслаждения… Впрочем, по-другому брат и не умел – Манабу был уверен в этом.
Сорвался он быстро – даже быстрее, чем обычно. Реальная встреча с братом и короткий разговор оказались куда более сильным возбудителем, чем собственное богатое воображение. Несколько секунд Манабу тяжело дышал, приходя в себя, потом вытер о джинсы ладонь и обессилено привалился к стене. Вялые мысли о том, что надо привести себя в порядок, как будто плавали вокруг него, но Манабу не мог себя заставить даже просто пошевелиться. Прикрыв глаза, он обреченно думал о том, что день, когда брат вернулся в его жизнь, наконец наступил.
…Когда Таа переломал Манабу пальцы, он впервые узнал, что такое настоящая депрессия. В жизни Манабу любил только мать и музыку, и когда его внезапно лишили будущего, перестал видеть какие бы то ни было перспективы. Манабу считал это непомерно высокой платой за смерть бездомной шавки, некогда подобранной братом на улице, но исправить уже ничего не мог.
Дурацкий миф о сквозняке, захлопнувшем дверь, Манабу не стал развенчивать. Даже не потому, что брат в отместку мог рассказать о нем самом много нелицеприятного, и не потому, что по негласной договоренности они никогда не доносили друг на друга. Манабу молчал от того, что ему было плевать. Даже месть в тот момент казалась чем-то мелким и несущественным – Манабу не жаждал отмщения, потому что понимал: никакие страдания Таа не вернут ему способность играть снова.
Брат делал вид, что ничего не произошло, смотрел на Манабу невидящим взглядом, и это был единственный на протяжении всей жизни период, когда такое поведение не задевало. Манабу стал безразличен даже Таа, словно сама ненависть в его душе утихла и замолчала на неопределенное время.
Родители стали уделять ему втрое больше внимания, будто Манабу снова стал маленьким и ранимым. Первое время мать причитала и горевала, потом, поняв, что на Манабу это не производит впечатления, начала всячески ухаживать за ним и делать различные мелкие сюрпризы, вроде чая в постель с утра или небольших подарков без повода. Ни то, ни другое настроение Манабу не поднимало.
Через какое-то время отчим решил завести с ним серьезный разговор о будущем, на протяжении которого вкрадчиво и обстоятельно объяснял, что закончивший школу Манабу обязательно должен освоить какую-то профессию, что на гитаре свет клином не сошелся, и так далее, и тому подобное. Слушая его, Манабу даже раздражения не испытывал, лишь бесконечную апатию.
Первое время Торио названивал ему по несколько раз на день, наверняка гадая, куда запропастился их бессменный гитарист. Сначала Манабу не мог найти в себе мужества ответить, а потом решил, что тянуть в его ситуации было равносильно откладыванию похода к зубному врачу – сколько ни мучайся, все равно однажды придется. И потому через пару дней после выписки, когда Манабу вернулся домой, а Торио позвонил в очередной раз, он ответил на звонок и спокойным голосом все объяснил, дав Торио понять, что между ними все кончено, и как между согруппниками, и как между любовниками.
- То есть, как?.. – растерялся Торио и тут же зачастил. – Стоп, подожди, что значит "вообще не сможешь играть"? И причем тут наши с тобой отношения?..
Но Манабу уже не слушал, нажав на сброс. Торио звонил ему и после этого разговора, в результате чего Манабу просто выключил телефон: отвечать на телефонные звонки бывшего парня, бывших согруппников и еще кого бы то ни было, он не желал.
- Милый, ты должен хотя бы иногда выходить из дома, - как-то раз взмолилась его мать после того, как Манабу едва ли не месяц безвылазно просидел в своей комнате. Даже привычные побеги через окно он не устраивал, просто не видя в этом смысла.
Сперва Манабу хотел равнодушно пожать плечами и отмахнуться, но видя, как переживает его мать, не выдержал – что-то шевельнулось в, казалось, окоченевшей душе, и потому он нехотя кивнул.
- Только не знаю, куда мне идти, - недовольно пожаловался он.
- Ну хотя бы просто прогуляться, - обрадовалась согласию мать. – Хоть немного. У тебя уже лицо зеленоватого оттенка от постоянного сидения дома.
"От постоянного присутствия Таа", - мрачно подумал Манабу. – "Это аллергия на говно, которое бродит где-то рядом…"
…Стоило Манабу переступить порог собственного дома и пройти несколько метров по дорожке, как его чуть с ног не сбил Торио.
- Ну наконец-то! – громко и сердито объявил он и несильно, скорее в шутку, чем серьезно, заехал Манабу по уху. – Я, бля, задолбался тут тебя ждать! Что произошло, твою мать?
Торио шумел, возмущался и ругался, а Манабу, глядя на него, впервые за все последнее время слабо улыбался. Его друг был весьма своеобразным типом, от него никогда нельзя было услышать ласкового слова, и даже комплименты обретали несколько пацанскую грубоватую форму. Еще Торио постоянно напивался, глотал неведомые Манабу колеса, от которых самого Торио неслабо вставляло, а Манабу, глядя на эффект от этой наркоты, предусмотрительно от нее отказывался. Торио нигде не учился и не работал – он просто прожигал свою жизнь. Но зато был бесконечно честным и искренним, никто никогда не получил бы от него нож в спину, потому как сначала друг долго и воинственно размахивал бы этим ножом перед носом своего врага.
- Не надо было ждать, - негромко произнес в ответ на его тираду Манабу, чем вызвал новую волну неподдельного негодования.
- А что мне оставалось? Ты не берешь трубку, сам не звонишь! Я думал, ты умер, да!
Возмущался Торио так старательно и искренне, что не возникало ни малейшего сомнения в подлинности его чувств, и, быть может, впервые за все время Манабу было приятно думать о том, что другу он действительно нужен, что тот волновался и скучал.
- Рассказывай, - потребовал он, когда понял, что Манабу даже не слушает, продолжая молчать.
- Давай только уйдем отсюда, - попросил Манабу и оглянулся на собственный дом, невольно поежившись. Внезапная мысль о брате, который остался там, была неприятной, и Манабу искренне пожелал еще долго не возвращаться назад.
Идти им было особо некуда. Несмотря на то, что друг был старше Манабу, жил он по-прежнему с родителями, с которыми был постоянно на ножах. Хотя Манабу от души сочувствовал Торио, его отца и мать он тоже мог понять: содержать великовозрастного балбеса им не нравилось. Но Торио не желал строить свое будущее и видел себя только в музыке. Реальных доходов их любительская группа не приносила, и потому Торио приходилось выбирать: или терпеть родителей, или идти работать. Почему-то мысли о труде, даже о самом простом, друг никогда не допускал.
Немного подумав, они решили отправиться на их репетиционную точку, в тот самый гараж, где совсем недавно Манабу прилагал неслабые усилия, чтобы научиться играть лучше. Думать о том, что все было напрасно и тщетно, не хотелось, и он подозревал, что увидев знакомую обстановку и их музыкальные инструменты, он испытает горечь и новый прилив отчаяния. Однако этого не случилось, вероятно, потому, что хуже, чем было, Манабу уже просто не могло стать.
Как рассказать обо всем Торио, Манабу не знал: они молчали всю дорогу, друг терпеливо ждал, а Манабу гадал, говорить ли всю правду или снова поведать о невероятной силе сквозняков, которые внезапно захлопывают двери. И когда они добрались до их гаража, так и не придумав, с чего начать, вместо разговора занялись сексом.
Старый, видавший виды диван, стоявший у одной из стенок и каким-то чудом до сих пор не попавший на помойку, скрипел и прогибался, а Манабу стонал так, словно ему доставляли невиданное прежде удовольствие. Была ли такая реакция следствием долгого воздержания, или просто физическое наслаждение ненадолго заглушило душевную боль, Манабу не знал, продолжая отдаваться Торио с непривычной страстью.
Когда силы закончились у обоих, они еще долго лежали на этом ветхом диване и молча курили, прежде чем Торио решил нарушить тишину.
- Ясуо завтра унюхает запах курева и закопает нас, - усмехнулся он и вытащил следующую сигарету.
- Не нас, а тебя, - уточнил Манабу, поднес фильтр к губам и затянулся, понимая при этом, что собственные слова не причинили новой боли. Видимо, лимит его сожалений о загубленной музыкальной карьере был исчерпан.
Торио помолчал немного, наверняка гадая, спросить еще раз о подробностях произошедшего или уже не стоит, а Манабу неожиданно для самого себя заговорил.
Несмотря на всю интимность обстановки, на то, что Торио был ему бесконечно близок и дорог в тот вечер, Манабу не нашел в себе сил рассказать правду о Таа и выдал историю о случайно захлопнувшейся двери. А потом вся накопившаяся боль вырвалась наружу, и Манабу говорил и говорил, не останавливаясь и не замолкая. Половина недокуренной сигареты осыпалась пеплом, но он даже не заметил этого.
Манабу рассказал обо всем. Как лежал в больнице, как ему было больно, и как стало горько, когда он понял, что больше не сможет играть. О том, как часами сидел в своей комнате и смотрел на гитару, не представляя, чем заполнить свой день, если обычно по нескольку часов у него уходило на игру. О консерватории, куда он обязательно поступил бы, и о мечте собирать залы и прославиться на весь мир. О том, что он мог бы стать композитором, ведь для этого необязательно держать в руках инструмент – если Бетховен писал музыку, будучи глухим, значит, создавать ее можно, не имея возможности исполнять – вот только Манабу не умел сочинять песни, он всегда мечтал стать гитаристом-виртуозом. Еще он рассказал о пустоте в душе, о том, что по утрам не хочется вставать с постели, потому что он просто не знает, чем занять себя. И еще много, много всего…
Торио слушал молча и не перебивал. Иногда он тянулся в пачке с сигаретами, доставал очередную и прикуривал. Манабу следил глазами за оранжевым огоньком и продолжал свой рассказ, больше похожий на поток жалоб и сожалений о самом себе. Спустя много лет Манабу понял, что ни до, ни после он не рассказывал так много и так искренне о себе и своем душевном состоянии. А когда наконец он выговорился, Торио не ответил ничего, поступая единственно верным образом, потому что для Манабу не существовало утешений, и жалости он тоже не искал, как могло показаться на первый взгляд.
Потом Торио снова целовал его и обнимал, гладил по голове и снова целовал. Манабу не знал, как много времени они провели в этом гараже, как долго Торио утешал его так, как не смог бы никто другой. После они снова занимались сексом и опять курили. В голове Манабу все перемешалось, от никотина уже подташнивало, и в последствие он не мог воспроизвести в памяти подробности того долгого вечера, но одно мог сказать точно: Торио успокоил его так, как не смог бы никто иной. Манабу стоило поблагодарить его за помощь, но тогда он промолчал, а потом громкие слова стали казаться лишними и бессмысленными. Лишь через несколько лет Манабу вспомнил о том вечере и от души пожалел, что не признался сразу, как сильно благодарен Торио за помощь, но было уже поздно. Наверное, Торио по-своему любил его – Манабу понял это тогда же, но, опять-таки, на тот момент эти чувства казались чем-то совершенно незначительным.
- Ты мог бы стать фотографом, - сказал ему на прощание Торио после того, как проводил до дома. Манабу не знал, который был час, но на улице уже стемнело, а мать наверняка устала ждать его и волноваться.
- Почему фотографом? – не понял он.
- Потому что фотографом может быть любой дебил, - с готовностью пояснил Торио и расхохотался.
- Вот спасибо, - недовольно проворчал Манабу, впрочем, не испытывая при этом злости. Шутка была вполне в духе его приятеля, а потому и обижаться не имело смысла.
Часы, проведенные в объятиях, должно быть, его единственного друга, немного взбодрили Манабу, однако не настолько, чтобы он начал действовать и предпринимать что-либо. Все так же большую часть времени он проводил за закрытой дверью своей комнаты, только о будущем размышлял не так уныло.
"Может, и правда фотографом заделаться?" – не без некоторой иронии думал он и невольно улыбался, представляя, как будет носиться со здоровой камерой, запечатлевая чьи-то свадьбы или юбилеи. Но мысли эти оставались лишь бесплотными рассуждениями, и неизвестно, как долго еще Манабу придавался бы им, если бы не смерть родителей.
…Как ни странно, гибель единственных людей, которые действительно любили его, заставила Манабу встряхнуться и выйти из апатии, что, впрочем, произошло не сразу.
Когда Таа сообщил ему о смерти близких, Манабу даже не сразу понял, что случилось, не испытал ни боли, ни горя, и хотя умом тотчас поверил в слова брата, осознание случившегося не пришло. Позже Манабу подумал, что Таа в очередной раз убедился, до чего бездушной тварью являлся его брат, не сказавший ни слова на похоронах и никак не выразивший свою скорбь. На мнение старшего было плевать, и, на самом деле, сердце Манабу просто не желало мириться с потерей, масштабы которой он осознал значительно позже.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:06 | Сообщение # 17
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Зато Манабу быстро понял другое – заботиться о нем больше некому и содержать тоже, а значит, пришло время определяться со своим будущим.
Наверное, этот недолгий период – от больницы до похорон родителей – был единственным в жизни Манабу, когда он не испытывал лютой ненависти к Таа, потому что в душе преобладали более сильные чувства и эмоции. Однако когда они попрощались у некогда родного дома и разошлись в разные стороны, Манабу испытал слабый отголосок неподдельной злости. Что-то внутри него дрогнуло, протестуя против того, что брат так легко вышвырнул его из своей жизни.
"Мы с тобой еще встретимся", - хмуро подумал тогда Манабу, сам не понимая, с чего решил так, ведь никаких предпосылок и поводов для встречи, даже теоретических, не существовало. Но понимание этой непреложной истины не вызывало сомнений: Манабу просто знал, что это еще не конец.
Идти ему было некуда, и хотя из родной квартиры, ставшей ему домом на долгие десять лет, его никто не выгонял, почему-то казалось неприемлемым остаться там. Смерть родителей словно подвела черту под одним из этапов жизни, и Манабу подсознательно чувствовал, что только теперь детство закончилось: пришло время ставить точку и прощаться со всем, что связывало с прошлым.
Манабу не к кому было обратиться за помощью, кроме как к Торио. Его друг жил с родителями и приютить не мог, но зато он с готовностью вызвался помочь и пристроил Манабу к одному из своих многочисленных приятелей, у которого нашлась свободная комната, с условием, что через неделю Манабу подыщет квартиру и съедет. Но все вышло немного не так, как изначально планировал его друг.
- Куда это ты собрался? – удивился Торио, когда Манабу сообщил, что уезжает из Токио.
- Не знаю, - пожал плечами он. – В какой-нибудь большой город, чтобы поступить в университет.
- Манабу, ты совсем дебил? – поинтересовался его друг и для пущей убедительности даже пальцем у виска покрутил. – Все наоборот едут в столицу учиться и начинать карьеру, а ты, как идиот, удираешь отсюда.
- Мне надо сменить обстановку, - выдал нейтральный ответ Манабу. Фраза звучала несколько шаблонно и ничего не объясняла, потому Торио уставился на него с подозрением:
- Чего-чего тебе надо? Манабу, совсем звезданулся, что ли…
- Я хочу уехать отсюда. Это не обсуждается, - отрезал Манабу.
Он знал, что Торио не будет сильно печалиться о нем и убиваться – в конце концов, Манабу не был его любимой девушкой. Но, тем не менее, он понял, что Торио известие не порадовало.
- Жаль, что ты уезжаешь, - вздохнул его друг, и Манабу мрачно подумал о том, что сейчас придется выслушать еще какие-то безрадостные заявления о том, что Торио будет скучать, и просьбы звонить хотя бы иногда.
Однако вместо этого Торио неожиданно улыбнулся и выдал:
- Ладно, давай тогда хоть трахнемся напоследок?
Манабу удивленно моргнул, а потом рассмеялся, радостно и с облегчением. Приятно было понимать, что на прощание Торио не стал обременять его ненужными просьбами и объяснениями, а еще Манабу подумал о том, что даже за столько лет он так и не узнал вроде бы простого и на первый взгляд недалекого парня, ставшего его первым настоящим другом.
…Размышляя, куда поехать, Манабу понимал, что не может склониться ни к одному обдуманному варианту, и потому просто подбросил монетку: решка – Сендай, орел – Саппоро. Родную Иокогаму Манабу не рассматривал из-за ее близости к Токио, потому как уехать он желал как можно дальше от прошлого, от детских надежд и мечты стать музыкантом. И от Таа тоже.
Монетка упала орлом вверх, и Манабу, собрав вещи, отправился на вокзал.
Шутка, которую сходу ляпнул Торио в тот вечер, когда Манабу было особенно плохо, и он искал утешения, внезапно стала судьбоносной.
"Я паршиво учился, и я хотел заниматься музыкой. Теперь с мечтами не срослось, а я ничего не умею", - так рассуждал Манабу. – "Значит, буду фотографом. Потому что быть фотографом может любой дебил".
Приехав в Саппоро, Манабу снял недорогую квартиру – намного более бедную, чем позволяли оставленные родителями деньги. Манабу не знал, как сложатся его дела и как скоро он сможет рассчитывать на собственный доход, потому предпочел не транжирить зря. Единственное, что он купил себе, это хороший зеркальный фотоаппарат и ноутбук, на котором он быстро освоил несложные премудрости фотошопа. Далее Манабу дал объявление на паре сайтов и форумах, что готов снимать свадьбы, дни рождения, корпоративы и прочие торжества, приложил несколько фото, выкачанных из интернета, выдав их за свои работы, а уже через неделю получил первый заказ. Маленькая ложь, на которую пришлось пойти, Манабу не смущала. Он подозревал, что никто не захочет нанимать дилетанта, а чужие фотографии постарался выбрать такие, чтобы выглядели не чрезмерно профессионально: выкладывая их под своим именем, Манабу верил, что сделает не хуже.
Будущее виделось ему серым и унылым. Он не мечтал и не фантазировал ни о чем, лишь скрупулезно думал и рассчитывал, как построить свои планы, чтобы выжить и не остаться в один прекрасный день на улице без гроша в кармане. И именно в этот несчастливый период Манабу узнал, что приятные сюрпризы могут иметь место даже тогда, когда не ждешь – например, когда в жизни тянется черная полоса.
Радостью Манабу неожиданно стала фотография. В скором времени после покупки камеры он понял, что не расстается с дорогой игрушкой ни днем, ни ночью. Сперва он всюду таскал ее с собой, чтобы упражняться и практиковаться, лучше осваивать сложные настройки и учиться выбирать выгодные ракурсы. Манабу даже не заметил, в какой момент фотографирование начало доставлять ему удовольствие.
Папки с фотографиями на ноутбуке становились все более многочисленными и тяжеловесными, а Манабу получал все больше заказов: пригласив его однажды, клиенты обычно оставались довольными и рекомендовали молодого фотографа своим друзьям. Как-то раз Манабу решил зарегистрироваться на сайте фотографов-любителей, создал свой профиль и выложил на пробу несколько снимков. За какую-то неделю у него появилось больше сотни подписчиков, некоторые забросали восхищенными отзывами, и только после этого Манабу призадумался о том, что случайная подработка может стать его профессией.
"А почему бы и нет?" – в какой-то момент спросил сам себя Манабу и даже неуверенно улыбнулся от посетившей его идеи.
Разумеется, фотография не была музыкой, не являлась его детской мечтой и грезой, но, тем не менее, такая работа доставляла Манабу удовольствие, не была в тягость, а еще приносила приличные деньги. Но как только Манабу позволил себе эту робкую мысль, тут же вспомнились слова отчима о том, что музыкант без образования навсегда останется любителем, и будь человек хоть сто раз талантлив, его творчество заинтересует лишь восторженных девочек, если он не будет профессионалом.
Отчим говорил о музыке, но Манабу подумал, что эти слова были разумными сами по себе, а от того применимы к любой творческой деятельности – художественной в том числе. Теперь, спустя некоторое время после смерти своего приемного отца, Манабу понял, что испытывает к нему исключительно уважение и благодарность, хотя прежде с детским максимализмом считал, что тот ему не нужен, а мать зря вышла замуж во второй раз. Дело было даже не в сбережениях, которые перешли ему по наследству, а в том, что немногие в этом мире относились к Манабу с такой теплотой.
"И как у такого человека родился выродок-сын?" – спросил сам себя Манабу, невольно вспоминая брата. Таа ничуть не походил на своего отца, ни внешне, ни по характеру, и Манабу лишь плечами пожал в ответ на свои собственные мысли, заодно пожелав Таа поскорей сдохнуть, как он всегда делал, невольно вспоминая о нем.
Когда Манабу понял, что надо идти учиться, он сразу принялся за дело: разузнал все об учебных заведениях Саппоро, выяснил, что требуется для поступления, и выбрал нейтральный факультет изобразительного искусства, для обучения на котором не требовалось обладание неуемными талантами художника. Манабу принялся готовиться к вступительным, искренне веря в свои силы и продолжая при этом упражняться в фотографии.
Новое хобби стало для него ярким росчерком в серых буднях, но существовало и одно неприятное обстоятельство, черной нитью тянувшееся через все его существование – нитью из недалекого и незабытого прошлого.
Уезжая из Токио, Манабу думал, что оставит там тягость минувших дней, как ненужный балласт. В первое время ему казалось, что так и вышло, и лишь позже он понял, что просто покидал родной город, пришибленный горем и обрушившимися на него неприятностями, не способный сожалеть и ненавидеть. Дни бежали, сменяя друг друга, в жизнь Манабу возвращались краски, а вместе с ними – чувства и эмоции. Прошло не так много времени, когда Манабу понял, что каждый день, причем по несколько раз, он вспоминает о Таа, но отнюдь не так равнодушно, как хотелось бы.
Отчего-то Манабу даже не злил тот факт, что брат его покалечил – это было удивительно и странно, но мысли об отвратительном поступке не терзали. Чаще Манабу думал о том дне, когда Таа застукал его в объятиях Торио, и воспоминания об этом вызывали неприятное волнение. Когда Манабу однажды приснился яркий долгий сон, на протяжении которого он трахался с Торио, а Таа сидел рядом и наблюдал за этим с каменным лицом, он проснулся в холодном поту и понял, что ему нужно найти кого-то, лишь бы сбрасывать напряжение, иначе не ровен час, в следующий раз на месте Торио ему приснится сам Таа. На секунду вообразив такое сновидение, Манабу похолодел и приказал себе выбросить брата и все с ним связанное из головы, но оказалось, что проще пожелать, чем сделать. Еще долгое время Манабу, никого не знавшему в городе и ни с кем толком не общавшемуся, не находилось пары.
…И только когда Манабу поступил в университет, его жизнь закрутилась с новой силой. В студенческой компании никто не знал, что в школе Манабу слыл придурком и дятлом, одногруппники отнеслись к нему непредвзято, и неожиданно он понял, что оказался втянут в счастливую разбитную студенческую жизнь с пьянками и вечеринками, клубами и посиделками на квартире, с толпами друзей и приятелей. Манабу, прежде считавший себя прирожденным одиночкой, вдруг понял, что ему нравится происходящее, доставляет удовольствие многогранное общение, и что ему приятно, когда его постоянно зовут и приглашают куда-то.
Непринужденная обстановка на его факультете, молодые люди, бесконечно талантливые или пытающиеся прослыть таковыми, разговоры об искусстве и моде вдохновляли и настраивали на творческий лад. А еще Манабу понял, что учеба действительно шла ему на пользу – уже через год, рассматривая свои первые фотоработы, которые прежде он считал вполне удачными, Манабу поражался, до чего же дилетантскими они выглядят.
Почему-то постоянной девушки или парня у Манабу так и не появилось. Если до этого он знал только Торио, теперь в его жизни партнеры сменялись достаточно часто, и вскоре он понял, что слабый пол его абсолютно не интересует. Когда, закрутив на какой-то вечеринке у одного из своих согруппников с очередной девчонкой, Манабу уединился с ней в свободной комнате и понял, что старательно представляет перед собой парня, он пришел к выводу, что девушки не для него. Это открытие не особо огорчило: на тот момент Манабу успел привыкнуть к богемной обстановке творческих студентов, где таких, как он, было немало, и гомосексуализм не считался каким-то пороком.
Успехи Манабу в учебе и работе были высоки, и если не брать в расчет неприятных ежедневных мыслей о брате, он мог бы сказать, что у него все просто прекрасно. А потом благополучное существование омрачило печальное событие.
Как-то раз вечером мобильный высветил неизвестный номер, и когда Манабу ответил, он услышал голос, показавшийся смутно знакомым.
- Мне твой телефон твоя бывшая соседка дала, - сообщил звонивший ему парень. – Так запрятался, что и не найдешь тебя. Номер сменил, адрес тоже…
- Ясуо?.. – неожиданно узнал говорившего Манабу, и его бывший согруппник невесело, как тогда показалось, усмехнулся.
- Ну а кто ж еще? – спросил в ответ он. – Как дела, Манабу?
Вопрос был каким-то неправильным, как почувствовал в тот момент Манабу. Ясуо спустя несколько лет звонил явно не просто так, а положение дел старого друга его точно не интересовало. Потому промямлив нечто несвязное о том, что все в порядке и успешно, Манабу замолчал в ожидании известий, из-за которых Ясуо стал утруждаться поиском контактов.
- В общем, я чего тебе звоню… - вздохнул тот и замолчал.
Говорить ему не хотелось – в этот миг Манабу понял это и почувствовал, как заныло сердце в плохом предчувствии. Почему-то мыслями он тут же обратился к брату, и в груди екнуло от понимания, что Ясуо сейчас выдаст что-то плохое именно о Таа…
- Я звоню тебе сообщить, что Торио умер.
- Торио? – глуповато переспросил Манабу и медленно опустился на диван, который очень кстати оказался рядом. За минуту разговора он приготовился услышать плохие известия о Таа и потому в первую очередь удивился, прежде чем сообразил, что именно ему сейчас сказали.
Еще раз горько вздохнув, Ясуо сбивчиво и путанно объяснил, что случилось. Говорить ему было тяжело, несколько раз за недолгий монолог его голос дрогнул, но он мужественно рассказал Манабу все, что знал. Смерть Торио оказалась бесконечно глупой и бессмысленной, как и вся его недолгая жизнь, и в чем-то такой исход был вполне ожидаемым, вот только Манабу в первую минуту все равно отказался верить, что такое может быть.
Оказалось, что делиться Ясуо было особо нечем. После какого-то очередного концерта вокалист его бывшей группы закинулся новыми неведомыми колесами, которые неизвестно где достал, но успел за вечер предложить всем желающим, потом обильно заполировал их дешевой выпивкой, а позже в пьяном угаре незаметно исчез из всеобщего поля зрения. Через несколько часов мертвое тело Торио обнаружили в одной из кабинок туалета в луже собственной блевотины.
- Ты приедешь на похороны? – спросил Ясуо по окончании своего недолгого рассказа, и Манабу отрицательно помотал головой, лишь через секунду вспомнив, что приятель не может этого видеть.
- Нет. Не приеду, - неожиданно глухим голосом ответил он, и Ясуо не стал уговариваться или настаиваться.
- Как хочешь, - просто ответил он. – Будешь проездом – звони.
Попрощавшись, Манабу нажал на сброс и невидящими глазами уставился за окно, где в вечерней темноте все равно ничего нельзя было разглядеть. Он подумал о том, что надо было объяснить Ясуо причины своего отказа, что приезжать он не захотел не потому, что не любил Торио и не ценил память о нем, а просто от того, что хорошо знал: проводы бездыханных останков некогда любимых людей – бессмысленное и никому не нужное дело, которое не утешает живых и уже не радует умерших. Манабу хорошо усвоил это, еще когда прощался с родителями. Но почему-то в это мгновение у него мелькнула шальная мысль о том, что если бы умер Таа, он сорвался бы, как с низкого старта, и отправился бы в Токио первым же поездом. Он сам не знал, почему думал так.
В тот вечер он купил бутылку французского вина, самого дорогого, какое смог найти – потрясающую выпивку, которую его умерший друг точно никогда не пробовал – и, стоя на балконе, глядя в чистое небо с тусклыми звездами, выпил ее всю прямо из горлышка. Почему-то в этот момент думая о своем первом настоящем друге, Манабу искренне верил, что тот одобрил бы такие простые, но искренние поминки.
- Мы с тобой еще обязательно встретимся, придурок, - произнес Манабу, по-прежнему глядя в ночное небо. – Обязательно. И я тебя прибью за то, что ты сдох так бессмысленно.
Манабу никогда не верил в загробную жизнь, но почему-то в тот вечер точно знал, что так и будет. Потому что не могло быть такого, что они с Торио никогда больше не увидятся.
Спустя еще несколько лет, когда Манабу вернулся в Токио, он созвонился с Ясуо и выяснил, где именно похоронен его друг. По странному стечению обстоятельств последний приют он обрел на том же кладбище, где были похоронены родители. С горечью Манабу подумал тогда, что в этом заключается злая ирония: все люди, любившие его, уйдя из жизни, навсегда остались вместе. И если родителям Манабу принес большой букет белых цветов и некоторое время постоял у надгробной плиты, то для друга у него не нашлось подарка, как и сил, чтобы побыть рядом с его могилой подольше. Уходя с кладбища, Манабу думал о том, что в мир иной Торио унес с собой часть его самого.
Но все это произошло значительно позже, а за последнюю пару лет, проведенную в Саппоро, с Манабу случилось еще одно важное событие.
…К окончанию университета Манабу стал уже достаточно известным в своих кругах фотографом. Теперь он не стеснялся брать за свои услуги приличную плату, потому как, сравнивая результаты своего труда с достижениями коллег по цеху, приходил к выводу, что на общем фоне его фотографии смотрятся выгодно. Кроме того, у Манабу уже имелась неплохая подборка творческих снимков, коллажей и баннеров, сделанных не на заказ, а для собственного творческого удовлетворения, в связи с чем молодой фотограф подумывал о создании собственного сайта для демонстрации галереи. А еще Манабу арендовал небольшую студию и все меньше работал на выезде, справедливо считая, что теперь может себе это позволить. Одним словом, дела шли в гору, и он не собирался останавливаться на достигнутом.
Как-то раз, когда до выпускных экзаменов оставались считанные месяцы, у Манабу выдался свободный вечер, что в последнее время случалось крайне редко. Манабу решил посвятить его себе, прогуляться по городу, разумеется, с фотокамерой, а заодно где-нибудь поужинать.
Задуманное он тут же привел в исполнение, а когда нагулялся и проголодался, заглянул в первый попавшийся ресторанчик, выглядевший дорого, но при этом уютно. Зарабатывая все больше, Манабу приходил к выводу, что деньги облагораживают, и хотя большая часть его одногруппников – творческих оборванцев – любила рассуждать о том, что истинный художник должен был голодным, и богатство – это не главное, со временем, Манабу приходил в выводу, что хотя слова эти звучат хорошо и складно, от истины они далеки. Чем богаче человек – тем больше ему доступно, и теперь, когда он жил не только и не столько на средства родителей, Манабу осознавал, что его фантазию и творческие порывы ничто не сдерживает. Он брался лишь за интересную работу и имел возможность трудиться и отдыхать в таком режиме и порядке, в каком ему самому хотелось. Впрочем, выходные у него случались нечасто, потому как Манабу очень любил рабочий процесс.
Сидя в дорогом ресторане и рассматривая на просвет рубиновое вино в бокале, которое он заказал не столько потому, что любил подобные напитки, а сколько от того, что такое вино соответствовало этому месту, он почему-то в очередной раз вспомнил о брате.
"Интересно, как он там?" – задался вопросом Манабу и поглядел на свои некогда переломанные пальцы. Из пяти нормально функционировали только два, большой и безымянный, все остальные почти не сгибались, а мизинец вообще потерял всякую чувствительность. Врачи долго объясняли, что именно повреждено, и рассуждали о том, как бесконечный ряд операций и долгое лечение помогут частично восстановить природные функции. Но Манабу не нужно было это частичное восстановление – чтобы хорошо играть на гитаре, были необходимы абсолютно здоровые руки.
Только теперь, когда Манабу сидел в дорогом заведении, слушал приглушенную музыку и пил сухое вино, ему неожиданно пришла в голову мысль, что по итогу все сложилось не так уж плохо. Он был еще совсем молод, но его успехи на профессиональном поприще превышали достижения иных, намного более зрелых и состоявшихся людей. Прежде он и подумать не мог, что фотография так захватит его, что он сможет наслаждаться подобной работой, и, что самое главное, у него раскроется неожиданный талант. А каким Манабу стал бы музыкантом, можно было только гадать. Некстати вспомнился Торио и печальное завершение его жизни. Вокалист тоже был талантлив, обладал потрясающим голосом, писал неплохие песни, да и в принципе всегда оставался отличным парнем, душой компании. Только разве всего этого ему хватило для долгой и успешной жизни?..
Вздохнув, Манабу попытался отвлечься от невеселых мыслей и поглядел по сторонам, неожиданно заметив за соседним столиком красивого парня. Светловолосый европеец – почему-то Манабу показалось, что этот гость прибыл именно из Европы, а не из Америки, например, – напряженно всматривался в меню и имел откровенно растерянный и несчастный вид. Первое, что предположил Манабу, и как оказалось в последствие, не ошибся, у молодого человека возникли трудности с языком, и теперь он без особого успеха силился понять, как сделать заказ.
Парень понравился Манабу, и он сразу подумал, почему бы не прийти на помощь. Отсутствие знания английского, по умолчанию считавшегося интернациональным языком, Манабу не смутило, зато он подумал о том, что у него еще ни разу ничего не было с европейцами, а вечер, плавно переходящий в ночь, по-прежнему не был ничем занят. Приглядевшись внимательней, Манабу, уже научившийся неплохо определять на глаз, стоит ли заигрывать с тем или иным представителем своего пола, поднялся с места и шагнул к столику незнакомца.
- Вам нужна помощь, - медленно и четко проговорил он, и парень, увлекшийся изучением неподдающегося меню и не заметивший его появления, вскинул голову и неуверенно улыбнулся.
- Похоже на то, - признался он.
Говорил иностранец с таким чудовищным акцентом, что Манабу не сразу узнал родной язык. Однако выглядел он просто потрясающе: у него были светлые волосы средней длины, большие голубые глаза, а такой улыбкой вполне могла гордиться какая-нибудь голливудская звезда. Одет парень тоже был строго и прилично, и Манабу сразу обратил внимание на его руки, ухоженные и красивые.
- Давайте подскажу, что нужно, - дружелюбно предложил парню он и без приглашения уселся рядом на свободный стул, решая сразу действовать и не растягивать процедуру знакомства надолго. Только глядя на прямой нос незнакомца, четко очерченные губы и немного растрепанную челку, Манабу поймал себя на желании не столько случайного секса, сколько неслучайной фотосессии – можно даже не одной.
"Модель, наверное", - решил Манабу, оценив придирчивым взглядом незнакомого парня, который в это время заулыбался еще радостней.
- Вот здорово. Я буду очень благодарен. Спасибо вам, - язык тот знал плохо, но говорил смело и уверено – Манабу не сомневался, что с таким подходом иностранец быстро освоит лингвистические премудрости японского, если, конечно, задержится в стране подольше.
- Меня зовут Манабу, - представил он и протянул вперед правую руку, не столько отдавая дань европейской традиции приветствия, сколько желая прикоснуться и оценить по рукопожатию, что за человек перед ним.
- Алекс, - назвал свое имя парень и с готовностью сжал ладонь нового знакомого в своей.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:06 | Сообщение # 18
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Прикосновение Манбау понравилось. Пальцы оказались теплыми и сухими, и хотя сжимал парень некрепко, не возникало сомнения, что руки у него достаточно сильные. При этом смотрел он прямо в глаза Манабу честно и открыто, отчего последний почувствовал себя неловко при мысли, что минуту назад собирался сразу и беззастенчиво предложить себя этому человеку.
Сперва Манабу думал, что разговора не выйдет: о чем можно беседовать с иностранцем, который с трудом связывает два слова и допускает такие ошибки, что не то, что слух режет – даже понять, о чем идет речь, непросто. Однако обаяние Алекса смягчило все острые углы, и Манабу сам не заметил, как заслушался и залюбовался.
Парень поведал, что приехал из Нидерландов, что его пригласили сотрудничать по работе, что на изучение языка дали совсем немного времени, и теперь уже месяц, живя в Японии, он ужасно мучается от того, что никто его не понимает.
- Ну, я вроде бы понимаю, - неуверенно признался Манабу, и Алекс радостно кивнул:
- Вы первый такой человек. Почти первый. Хоть кто-то!
Далее они попробовали обсудить какие-то мелочи, вроде погоды и перелетов международными авиалиниями, а потом Манабу спросил, кем Алекс был по профессии.
- Я - математик, - сообщил тот и, не удержавшись, рассмеялся, когда увидел, как вытянулось лицо Манабу.
- Математик? – переспросил тот, подозревая, что иностранец просто перепутал слова.
"Слово "модель" можно спутать со словом "математик"? – спросил сам себя Манабу и решил, что это вряд ли.
- Не похож? – весело поинтересовался у него Алекс, и Манабу был вынужден признать:
- Совсем не похож, - с опозданием понимая, что может обидеть такими словами.
В представлении Манабу математиками были седовласые бородатые старцы, либо же несимпатичные мужчины неопределенного возраста с плохой кожей в немодных очках. Алекс не был похож на математика, с какой стороны не взгляни, но неожиданно Манабу отметил, что и моделью он посчитал нового знакомого сгоряча. У Алекса, несмотря на улыбку, было достаточно жесткое выражение глаз, он смотрел пытливо, словно заглядывая в душу, и от понимания этого Манабу стало немного не по себе. За мальчиками-моделями он никогда не замечал подобного.
- Но я математик, - заверил его Алекс. – И приехал в вашу страну на один проект. Очень важный.
Манабу в ответ только кивнул, отмечая про себя, что сколько бы он не работал с людьми, все равно найдутся такие, которые удивят его.
В тот первый вечер они многое узнали друг о друге, и языковой барьер не стал помехой. Алекс рассказал, что у него много родственников в Голландии: родители, две сестры, брат и даже собака, которая тоже считалась едва ли не членом семьи. Что тяга к точным наукам у него появилась еще в раннем детстве, а вот с языками всегда были проблемы. Что в юности Алекс занимался бальными танцами, и это ему ужасно не нравилось. А еще, что ему двадцать девять лет, в Японию он приехал на два-три года – зависит от того, как пойдут дела – и считает эту поездку невероятным приключением.
- Я рад, что познакомился с тобой, - сообщил Алекс, когда, прощаясь, Манабу предложил обменяться телефонами. – Я ведь только с коллегами общаюсь. А математики такие нудные.
- Не все, - слабо улыбнулся Манабу, и Алекс тут же вернул ему улыбку.
Оказалось, что парень был совсем невысокого роста, вровень с Манабу, но значительно шире в плечах, и хотя это сложно было оценить на глаз, Манабу предположил, что фигура у Алекса просто отличная.
Он даже подумать не мог, что случайная встреча в ресторане и знакомство, затеянное ради разового секса, обернется чем-то более серьезным. Почему-то когда они встретились во второй раз, у Манабу даже мысли не возникло приглашать нового знакомого к себе для известных целей. И хотя на прощание Алекс поцеловал его, Манабу все равно решил не спешить, сам не понимая причин своей внезапной скромности.
Они встречались каждый день, а созванивались и того чаще. Манабу понял, что Алекс занял все его мысли, и с удивлением отметил, что ему даже удалось потеснить Таа, который в свое время захватил всю его душу, и который теперь вспоминался значительно реже. Когда дело дошло до физической близости, Манабу был вынужден признать, что так хорошо ему еще ни с кем не было, однако оценивая трезво, он понимал, что причина была не в каких-то особенных умениях нового любовника, а просто в его собственном отношении к нему.
Наутро Алекс ушел на работу, не разбудив его, но оставив приготовленный завтрак, а Манабу, проснувшись и обнаружив этот неожиданный сюрприз, подумал, что, наверное, впервые в жизни влюбился.
…Их роман разворачивался стремительно быстро, и порой Манабу, в принципе не имевший до этого постоянных отношений с кем бы то ни было и слабо понимающий, что они из себя представляют, казалось, что происходящее – какой-то странный, но в любом случае приятный сон.
Окончание университета и прощание и одногруппниками прошли будто мимо него: Манабу даже не прошел на финальную пьянку, задуманную как выпускной, потому что интересней было провести вечер в компании Алекса. Через месяц после знакомства Манабу перебрался жить к нему, поставив таким образом своеобразную точку на разгульной жизни и собственном одиночестве.
Некоторое время все шло благополучно и достаточно обыденно. Манабу еще шире развернул свою творческую деятельность, создал собственный сайт, поднял цены на услуги с учетом того, что теперь он был специалистом с соответствующим образованием, и впервые в жизни понял, что стал счастливым.
У Манабу было все: благополучие в личной жизни и успехи в карьерном росте. Алекс был готов носить его на руках, и иногда Манабу не без улыбки думал, что если б он был девушкой, тот уже сделал бы предложение руки и сердца, даже несмотря на короткий срок их отношений. От заказов Манабу тоже не знал отбоя, он разрывался и горел на работе, но такое положение дел только радовало.
То, что он становился известным и популярным в соответствующих кругах, сыграло свою роль. Прошло не так много времени после окончания учебы, когда Манабу неожиданно позвонили и предложили принять участие в выставке. Предложение оказалось не просто заманчивым – оно являлось счастливым билетом в будущее и возможностью сделать большой шаг вперед. Тематика выставки – "Планета людей" – крайне импонировала Манабу. Кроме него, приглашены были иные молодые и перспективные фотографы, и Манабу осознавал, что если он примет участие и заявит о себе, из "подающих надежды" он сразу перейдет в разряд "популярных" фотографов, а там и до "знаменитых" рукой подать. Умом Манабу понимал, что соглашаться надо, не задумываясь, но была одна проблема – для участия следовало отправиться в Токио, ведь именно там и организовывалось важное мероприятие.
Одновременно с этим приглашением Манабу получил еще одно. Большая известная редакция готовила раритетное издание дорогих книг об истории архитектуры Токио и подбирала штат фотографов. Целая серия книг требовала качественных красивых фотографий. Манабу не нравилось снимать дома и сооружения, но гонорар обещал быть просто баснословным, если результаты его работы удовлетворят заказчика, а он сам еще не стал настолько обеспеченным, чтобы отказываться от возможности подзаработать на хорошую машину, о которой он уже давно мечтал. Вот только, опять же, участие в проекте требовало немедленной смены места жительства в пользу столицы.
Некоторое время Манабу мучился и не знал, какое решение принять, в итоге не придумав ничего лучше, чем поделиться с Алексом. Обо всех перипетиях его жизни, о брате, из-за которого он, собственно, и не желал ехать в город, где все напоминало о семье, Алекс не знал, но Манабу решил хотя бы поставить его в известность о том, что ему предлагают выгодную работу в другом месте.
- Это же прекрасно! – неожиданно просиял Алекс, когда услышал новость и сразу пояснил ничего не понимающему Манабу, который, наоборот, ожидал, что парень расстроится из-за перспективы расставания: - Просто мне, похоже, тоже придется перебраться в Токио – дальнейшие разработки будут проходить там. Посчитали, что всем так будет удобней. Я не знал, как тебе сказать, и что вообще нам с тобой теперь делать, а тут такая удача.
Алекс радовался как ребенок, увидев неожиданное решение всех своих проблем, а Манабу вымученно улыбался и думал о том, что все решилось без его участия. И как бы ни хотелось возвращаться в город, с которым связывало столько неприятных воспоминаний, у него не осталось ни единого повода, чтобы остаться в Саппоро.
На день рождения Манабу, который они успели отметить дома, Алекс подарил ему "Ягуар" – не самый новый, но тот самый, о котором Манабу так мечтал, и именно на этом автомобиле они отправились в столицу навстречу светлому будущему, в которое оба безоговорочно верили. Лишь в глубине души Манабу грызло какое-то неприятное предчувствие, на котором он старался не сосредотачиваться.
В первое время все действительно складывалось благополучно и как нельзя лучше. Алекс продолжал работу над своим проектом, а Манабу приступил к подготовке к выставке и к работе с редакцией. Если второе было скучным и заурядным – мероприятием, на которое Манабу согласился исключительно ради денежной выгоды, то за выставку он принялся всерьез. Манабу знал, что он обязан заявить о себе, что именно его фотографии должны эффектно выделиться на фоне всех прочих, прогреметь в культурных кругах столицы и сделать ему имя. Манабу хотел стать знаменитым, и сам не понимал, что двигало им в больше мере – стремление к славе, к богатству, либо же желание просто потешить свое честолюбие.
Но возвращение в город подействовало на Манабу странным образом. Если в первое время он занимался своими делами, устраивался после переезда и помогал освоиться Алексу, то едва все более-менее утряслось, мысли его невольно вернулись к далекому прошлому, с которым связывал этот город.
Все чаще он думал о Таа – последнем близком родственнике, который у него остался на этом свете. Лет прошло немало – Манабу отметил, что скоро наступит осень и ровно семь лет, как они попрощались с братом. Многое померкло за это время, растеряло свою важность и значительность: если поначалу после переезда в Саппоро Манабу от души проклинал брата за то, что тот изувечил его тело, а заодно и поставил крест на будущем, то теперь, когда все в жизни складывалось успешно и благополучно, ненависть слегка померкла. Манабу не осуждал Таа, не винил – не потому, что долго думал о нем и простил, а просто от того, что ему стало отчасти безразличны события, имевшие место в далеком прошлом. Манабу был счастлив и успешен, и не имело смысла копаться в детских обидах и переживаниях. Однозначно он мог признать, что отвращения к брату в его душе не осталось, однако как окрестить непонятное чувство, слабо шевелящееся под сердцем, когда он думал о Таа, не знал.
И когда после переезда все немного улеглось, когда у Манабу появилось свободное время на мысли и размышления, он поймал себя на странном желании увидеть брата. Осознание этого в первый момент показалось ненормальным и диким, Манабу даже отмахнулся от дурацкого порыва, но на следующий день он поймал себя на схожих мыслях, и в последующий – снова. Поэтому, когда у Манабу выдался выходной, а Алекс был занят на работе, он плюнул на все предостережения внутреннего голоса и решил: "А почему бы и нет?" Манабу подумал, что он может украдкой хотя бы поглядеть на брата, а как поступать дальше, подходить ли к нему, пробовать ли общаться – он решит позже.
Как найти в многомиллионном мегаполисе одного конкретного человека у Манабу не возникло вопроса: он сразу же отправился к родительскому дому и обратился к соседке, которую они неофициально попросили присматривать за квартирой, и которая наверняка знала, где сейчас старший брат.
- Вас не узнать! – восхищенно поглядывала на него старушка, пока Манабу сдержанно улыбался и терпеливо принимал комплименты в ожидании момента, когда наконец сможет задать волнующий его вопрос. – Так повзрослели, похорошели…
Манабу знал, что слова эти не являлись лестью: по сравнению с тем, каким он был прежде, разница была действительно разительной. И наблюдая за выражением восхищения старенькой соседки, он думал только о том, как удивится Таа, когда увидит его. То есть, если увидит.
- Вы не знаете, где сейчас Таа? – спросил он, прерывая безудержный словесный поток, и когда соседка замолчала, глядя на него удивленно, пояснил: - Так вышло, что в последнее время мы потерялись.
- Как же так? – всплеснула руками старушка. – Вы же братья! Всегда были такими хорошими друзьями…
Про себя Манабу подивился, почему в представлении некоторых людей понятие родственников автоматически означает хорошее отношение, но вслух ничего не сказал, только вздохнул с горестным выражением лица:
- Это долгая история. Я никак не могу с ним связаться и уверен, Таа тоже не знает, где найти мой новый номер телефона. Подскажите, где он живет теперь? Меня же столько лет не было в Токио…
Как и следовало ожидать, у сердобольной соседки и мысли не возникло, что Таа может не желать возвращения потерянного брата в свою жизнь, и адрес она тут же суетливо записала на каком-то клочке бумаги, вырванном из старой записной книжки.
Стоя во дворе перед подъездом, Манабу разглядывал записку, сделанную неверной старческой рукой, и с удивлением отмечал, что визит в родительский дом не вызвал столько волнения, сколько несчастный огрызок бумаги в его руках. Манабу отмечал, что у него немного подрагивают пальцы, и сам не понимал, отчего так переживает. Заботливая соседка, кроме адреса, записала еще и номер телефона брата, только звонить ему Манабу точно не планировал
Решительно тряхнув головой, он положил листочек в карман пиджака и направился к своей машине, с опозданием вспомнив, что даже не заглянул в саму квартиру: ключей у него не было, но ведь можно было попросить у соседки. Однако почему-то в тот момент даже мысли такой не возникло.
Таа снимал квартиру недалеко от их родного дома, Манабу добрался туда за каких-то пятнадцать минут, потратив на поиски совсем немного времени. Отыскав нужный подъезд большой многоэтажной высотки, он притормозил и заглушил мотор, однако выходить из машины не стал. Дом выглядел как самый обыкновенный, подобных в районе было великое множество, и Манабу в эту минуту подумал, что дом похож на самого Таа: обычный, ничем непримечательный.
Около получаса Манабу сидел в машине и гипнотизировал подъезд. Периодически из него выходили люди, иногда наоборот кто-то заходил внутрь, но Таа, разумеется, не появлялся – такое совпадение, чтобы брат вышел как раз, когда приехал Манабу, сложно было даже вообразить. А еще через некоторое время бессмысленного бдения, Манабу отругал себя за детское поведение, резко повернул ключ в зажигании и сдал назад, проклиная собственную глупость.
В тот момент он был уверен, что отмахнулся от своей идиотской затеи увидеть брата, и что больше не вернется сюда. Однако на следующий день он проснулся рано утром, задолго до того, как встал Алекс, который обычно уходил, когда Манабу еще сладко спал. Ворочаясь без сна в постели, Манабу чувствовал невыносимую головную боль и все думал о том, что если подъехать к дому Таа пораньше, наверняка можно увидеть, как тот выходит на работу. Манабу знать не ведал, чем теперь занимался старший, но должен же тот был работать где-то? За тонированными стеклами "Ягуара" он все равно никого не рассмотрел бы, и стало быть, Манабу совершенно безнаказанно мог понаблюдать за ним.
Вздохнув, он выбрался из-под одеяла и направился на кухню варить кофе.
…К дому Таа Манабу приехал, когда стрелка часов еще не добралась до "восьмерки". Удивленному его ранним подъемом Алексу пришлось соврать о неотложных делах и необходимости запечатлеть какие-то здания на рассвете в соответствующем освещении. Почему-то стыда за собственную ложь Манабу не испытывал – все его мысли были заняты другим.
Он не мог знать, получится ли сегодня подкараулить Таа, но в душе поселилось предчувствие, что именно в этот день он увидит брата. У Манабу душа замирала, и сердце пропускало удары каждый раз, когда открывалась нужная ему дверь, но Таа все не появлялся. И когда Манабу в очередной раз принялся ругать себя, решая, что вот теперь он точно должен уехать насовсем, подъездная дверь распахнулась, выпуская его старшего брата. Манабу не сразу понял, что застыл на месте, вперив взгляд в окно, что задержал дыхание, а руль сжал здоровой рукой так сильно, что побелели пальцы.
В первое мгновение у Манабу возникло чувство, что он вернулся на семь лет назад, потому что Таа совершенно не изменился. На брате были обычные серые, местами драные джинсы, легкая стильная ветровка и небольшая сумка через плечо – Манабу знал, что в таких обычно носят эскизы. Прическа у Таа осталась та же: неровно подстриженные волосы до лопаток, пряди покороче были выкрашены в пепельный цвет, а пряди подлинней оставлены натурального, черного цвета. И даже на большом расстоянии Манабу рассмотрел, что лицо брата, как и уши, украшал многочисленный пирсинг.
"Где он работает, что ему такое позволяется?.." – проскочила у Манабу мысль, чтобы тут же исчезнуть: как раз в этот миг Таа повернул голову в его сторону.
Сердце Манабу болезненно сжалось, и он сцепил зубы, потому как показалось, что сейчас заскулит в голос под этим взглядом. Манабу от себя не ожидал такой реакции на появление Таа, к которому даже успел морально подготовиться – собственное поведение поражало его самого.
Брат стоял всего в нескольких метрах от его автомобиля и, конечно, за темной тонировкой не мог ничего видеть. Задумчивым взглядом он скользнул по его машине, глаза даже на мгновение не задержались, а потом Таа развернулся и пошел куда-то в сторону парковки. Манабу отметил, что теперь старший не подводил глаза черным карандашом, а еще что у него был очень усталый измученный вид и раскрасневшийся нос, словно Таа простудился или страдал от аллергии. Ничего красивого или привлекательного в долговязом тощем брате не было, выглядел он как самый обыкновенный студент-неформал, но все это Манабу понимал умом, в то время как душа разрывалась на части. Манабу не знал, почему реагирует так, только чувствовал, что у него щиплет в носу, а легкие разрывает болью, потому что он слишком долго не дышал.
Таа давно скрылся за поворотом, а Манабу все также сидел и неотрывно смотрел в одну точку. Прошло какое-то время, прежде чем он шумно выдохнул и прижался лбом к собственным рукам, сложенным на руле. В этот миг Манабу думал только о том, что ничего не прошло: сам факт существования Таа по-прежнему затрагивал невидимые струны в его душе. И что время ни черта не вылечило, только хуже сделало: Манабу стало физически плохо, когда он увидел своего брата.
…Несколько последовавших дней Манабу ходил как сомнамбула, отрешенный и потерянный. Все валилось из рук, сосредоточиться на работе не получалось и хотелось выть в голос от собственного бессилия и неспособности собраться.
- Ты не заболел? – участливо спрашивал его Алекс и заботливо прикладывал ладонь ко лбу. – Ты такой бледный в последнее время…
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:07 | Сообщение # 19
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Но Манабу лишь отрицательно качал головой и тянул вымученную улыбку, уверяя, что просто заработался. Мыслями в этот миг он был далеко – вместе с братом, которого не видел столько лет.
Манабу не понимал, что именно испытывал, но задав себе вопрос, почему именно он так страдает и мучается, понял, что точно не от ненависти. Со временем прежние эмоции позабылись, Манабу не мог точно вспомнить, какие именно чувства наполняли его сердце в присутствии брата, но одно он осознавал точно – это было не отвращение. А еще он ловил себя на том, как представляет себя, выходящего из дорогой машины, такого преобразившегося и привлекательного, и направляющегося к Таа, который будто случайно проходил мимо. Как удивится брат, как распахнутся в неверии его глаза, и как он неуверенно улыбнется и назовет его по имени, спрашивая, действительно ли это тот самый Манабу, которого он знал.
Манабу пытался гнать детские фантазии, но против воли они возвращались к нему снова и снова. Он воображал, что, быть может, Таа тоже не испытывает к нему прежнего презрения: в конце концов, прошло столько лет, они оба выросли, и те гадости, которые делали друг другу, остались в прошлой жизни. В самых смелых мечтах Манабу рассказывал Таа, что ни о чем не жалеет, что ему нравится быть фотографом. А еще делится своими чувствами о том, что порой очень скучает по родителям и, в том числе, по отчиму, который за десять лет, прожитых вместе, стал ему родным отцом.
"Что я как девочка малолетняя?" – на пятый день бессмысленных терзаний возмутился Манабу собственным поведением. – "Что мне стоит просто взять и подойти к нему?.."
Манабу действительно ничего не мешало разыграть маленький спектакль, в котором он будто бы случайно окажется во дворе Таа и столкнется с ним нос к носу, когда тот будет выходить из дома. Манабу верил, что сможет обставить все так, что брат поверит в случайность этой встречи. А потом, когда пройдет первое удивление Таа, можно попытаться завести непринужденный разговор о каких-то мелочах, отвечая на приличествующий ситуации вопрос "как дела?".
Ухватившись за эту идею, Манабу понял, что должен привести ее в исполнение, иначе не сможет спокойно жить дальше. И хотя он не знал, как отреагирует Таа на его появление, философски рассуждал, что лучше сделать и пожалеть, чем вообще не сделать, а потом ходить, кусать локти и гадать, как бы оно вышло, если бы он все же попытался.
В одно утро, поднявшись пораньше, Манабу убил в ванной у зеркала больше часа времени, старательно укладывая волосы и рассматривая себя со всех сторон, желая убедиться, хорошо ли сидит стильный дорогой костюм. До этого он перевернул вверх дном собственный шкаф с вещами, подбирая наряд, в котором стоит появиться перед братом спустя семь лет. Если тот же Алекс очень просто относился к подобным вещам и чаще всего даже внимания не обращал на такие мелочи, как соответствие цвета рубашки цвету пиджака, то в том, что Таа, как художник и дизайнер, отмечает детали, Манабу не сомневался. Очки он решил не надевать в принципе, памятуя, как в детстве Таа смеялся и дразнил его. Разумеется, теперь они уже были взрослыми, но почему-то Манабу все равно опасался надевать стильный аксессуар. Наконец удовлетворившись собственным внешним видом, Манабу выдохнул, пожелал себе удачи и отправился к Таа.
Он так спешил, что приехал на полчаса раньше необходимого. Хотя Манабу не мог утверждать, что Таа каждый раз уходит в одно и то же время, ставку делал все же на то, что брат появится в том же часу, что и в прошлый раз.
Манабу бросало то в жар, то в холод, он изо всех сил пытался собраться и не нервничать, чтобы выглядеть непринужденно. С собой он взял фотоаппарат, чтобы изобразить, будто запечатлевает на фото обычный городской двор, выполняя всю ту же работу для редакции, которая готовила выпуск книг об архитектуре. Про себя Манабу отмечал, что эта тема может положить начало их беседе, если Таа, конечно, захочет с ним говорить.
Когда дверь подъезда распахнулась, и на улицу шагнул брат, Манабу невольно вздрогнул и вцепился в ручку дверцы машины, собираясь толкнуть ее и быстро выбраться наружу, но в последний момент замер, как громом пораженный. Вместо того чтобы направиться на парковку, как в прошлый раз, Таа придержал подъездную дверь, и следом за ним на улицу легкой походкой выпорхнула миниатюрная девушка.
Будто в замедленной съемке ошарашенный Манабу наблюдал, как, прикрыв за нею дверь, Таа по-хозяйски обнял девушку за талию, как та, улыбнувшись, повернула к нему голову, и как он легко поцеловал ее в губы. А после, не размыкая объятий, они пошли прочь.
С опозданием Манабу понял, что отпрянул от окна и вжался в спинку сидения, неосознанно прижимая руку к груди, потому что невыносимо разболелось сердце. Отстраненно он отмечал, что девушка вышла из дома Таа с утра, и стало быть, она ночевала у брата, а может, вообще жила здесь. И что старший обнял ее так по-свойски и поцеловал так спокойно, как ведут себя только с давно любимыми людьми. Девушка явно не была случайной, Таа наверняка уже давно был с ней.
"А девушка ли? Может… Может, жена?.." – спросил внутренний голос, и Манабу физически почувствовал, как горло сжал рвотный спазм, а в душе поднялось неконтролируемое отвращение. В тот миг при мысли о том, что Таа мог оказаться женатым, Манабу испытал настолько гадливое чувство, какое не переживал никогда в жизни.
- Ненавижу… - беззвучно, одними губами прошептал он, по-прежнему не двигаясь, глядя вслед удаляющейся влюбленной парочке.
Как тогда Манабу добрался до дома без происшествий, он сам не знал: голова кружилась, ровно дышать не получалось, и он лишь судорожно вдавливал педаль глаза, не желая задумываться о том, что за мутная пелена встала перед его глазами. Так плохо, как в тот момент, ему не бывало прежде.
…Выносить общество Алекса, который весь вечер смотрел на него с сочувствием и допытывался, что произошло, у Манабу не получалось: рассказывать что-либо он был не настроен, а постоянно сохранять на лице спокойное умиротворенное выражение не получалось. Наконец сославшись на то, что ему надо поработать, он удалился в комнату, служившую своего рода кабинетом, и только там выдохнул с облегчением.
Об Алексе, о его беспокойстве Манабу особо не думал в тот момент, больше волновали собственные рехнувшиеся чувства. Он сам не знал, почему так взбесился, увидев Таа с девушкой, и почему решил, что это не очередная девочка на одну ночь, каких у брата всегда было великое множество, а нечто действительно серьезное. Некоторое время он мерил шагами комнату, не думая ни о чем конкретном, а перед глазами стояла картинка, подсмотренная утром: Таа, обнимающий за талию девушку, уходящий с ней куда-то.
Бессильно застонав, Манабу понял, что надо себя отвлечь, заранее зная, что с работой сегодня уже не сложится. Однако он все равно сел за компьютер, решив, что лучше интернета ничто не способно сбить с мыслей. Запустив браузер, Манабу призадумался, чем именно развлечься – посмотреть ли фотографии своих будущих конкурентов, либо же скачать пару альбомов какой-нибудь хорошей музыки – когда неожиданно его посетила мысль, никогда не приходившая на ум прежде. Манабу задался вопросом, а не зарегистрирован ли Таа в каких-нибудь социальных сетях?
Манабу не увлекался подобным, пребывая в твердой уверенности, что просиживание дней в интернете, общение с виртуальными знакомыми и прочее – прерогатива подростков, но никак не взрослых людей. До бывших одноклассников, с которыми хотелось бы поддерживать связь, ему дела не было, и пару регистраций, которые создал в свое время Манабу, были вынужденной мерой: так получалось, что на некоторые интересующие его страницы нельзя было прорваться, не имея профиля, например, в том же facebook. Возможно, именно поэтому он никогда не задумывался о том, что Таа мог придерживаться иной позиции и иметь хоть какую-то активность в сети. Недолго думая, Манабу набрал имя брата в поисковике, и сразу получил ссылку на его страницу.
Первые несколько секунд он сидел, не дыша и даже не шевелясь, вглядываясь в фото Таа на аватаре. Старший не слишком усердствовал, желая выглядеть на заглавной странице привлекательно: создавалось впечатление, что на фото брата запечатлели с перепоя, растрепанного и с сигаретой в зубах, да к тому же еще и с голыми плечами – у Манабу не возникло сомнений, что в момент фотографирования тот был полуголым.
- Уёбище… - прошептал Манабу, непонятно почему злясь, и принялся просматривать страницу в поисках интересной информации.
Теперь ему было даже смешно думать, что не далее как утром, он всерьез собирался попробовать заговорить с братом, втайне надеясь на то, что у них сперва завяжется беседа, а потом даже наладятся какие-то отношения. Утреннее настроение будто ветром сдуло, и Манабу чувствовал себя так, как чувствуют люди во время внезапной перемены погоды – когда резко понижается или опускается атмосферное давление, может разболеться голова. А Манабу казалось, что у него болит душа из-за этих внезапных перепадов, от того, что хрупкую надежду неизвестно на что внезапно захлестнуло обжигающей волной ненависти. О причинах перемен Манабу заставлял себя не задумываться.
Профиль у Таа оказался самым обыкновенным, ничего занимательного Манабу не нашел. Брат указал, какой университет закончил и приписал два места работы, первое из которых он сменил на второе. В разделе фотографий Манабу нашел немного снимков с каких-то вечеринок и гулянок. Просматривая фото с корпоративов, Манабу понял, что не стоит удивляться неформальному виду Таа: он работал в такой творческой конторе, где все сотрудники выглядели не скучнее него. А еще Манабу обнаружил с десяток фото, на которых Таа обнимал ту самую девицу, которую он пронаблюдал с утра. Девушку звали Анеко, и, судя по датам, с Таа она была уже несколько лет.
Манабу поразился, как не сломал мышку – просматривая фото, он сжал ее пальцами настолько сильно, что пластик под ними жалобно затрещал. Манабу злило то, что он видел: даже сам факт того, что он нашел страницу Таа в интернете, вызвал в душе исключительно лютую ярость. Его раздражало все: от фотографий, на которых Таа не стеснялся обжиматься со своей девкой, до самого факта того, что у Таа было более пяти ста друзей в списке контактов.
Манабу сам не понял, зачем развернул на весь экран одну из фотографий брата, где тот казался даже немного симпатичным: Таа глядел в пол-оборота, не донеся до губ сигарету, и неуверенно улыбался. Манабу долго смотрел на это фото немигающими глазами, но отнюдь не любовался – наоборот, в душе поднималось отвращение, а в голове крутились мысли о том, как сильно, как люто он ненавидит брата. И что ничего за семь лет не изменилось, если даже не усугубилось.
Услышав за спиной звук поворачивающейся дверной ручки, Манабу вздрогнул, рука с мышкой интуитивно дернулась, и он чуть было в спешке не закрыл браузер, в последний миг остановив себя. В конце концов, ничего предосудительного он не делал, а Алекс мог решить, будто он что-то скрывает или прячет.
Бесшумно подойдя сзади, Алекс опустил руки на его плечи и осторожно погладил.
- Кто это? – без особого интереса спросил он, глядя на фото Таа, и Манабу только вздохнул.
- Это мой брат.
Руки Алекса на мгновение замерли, пальцы, которыми он запутался в его волосах, остановились, а потом он снова принялся легко массировать его затылок.
- Совсем на тебя не похож, - наконец проронил он.
- Неудивительно, - усмехнулся Манабу. – Мы сводные. Моя мать вышла замуж за его отца.
- Вот оно что, - произнес Алекс просто потому, что надо было что-то ответить, и сразу добавил: – Ты не говорил, что у тебя есть брат.
- Мы не общались с момента смерти родителей, - пожал плечами Манабу. – Он всегда ненавидел меня, а еще… Еще это он переломал мне пальцы.
Откровение поразило Алекса, он перестал поглаживать Манабу по голове, замер и неуверенно, будто не веря в услышанное, уточнил:
- Ты же говорил, что дверь из-за сквозняка захлопнулась…
- Это официальная версия, - горько усмехнулся Манабу. – Для родителей, чтоб не расстраивались. Ну и для всех остальных, чтобы не пугались. А на деле Таа со всей дури дал этой дверью мне по руке.
- Может, он не специально?.. – осторожно предположил Алекс, и Манабу неожиданно расхохотался в голос.
- Да как же! – быстро отсмеявшись, выдохнул он. – Ты будто не услышал. Он ненавидит меня, говорю.
Манабу не мог видеть, но понял, что Алекс сокрушенно покачал головой, однако вслух ничего не сказал, видимо, будучи ни в силах подобрать правильные слова.
- А сегодня я его встретил. Случайно, - продолжал рассказывать Манабу. – Вот и вспомнилось чудесное детство.
- Ты из-за этого так расстроился? – понимающе протянул Алекс.
- Да, из-за этого, - не стал кривить душой Манабу. – А еще я понял, что с детства ничего не изменилось. И что пока я не отомщу, не накажу его за то, что он сделал, мне не станет легче.
Последние слова прозвучали особенно жестко, и Алекс, который не привык слышать подобное от Манабу, пораженно замер. Потом он сделал неуверенный шаг вперед и, опустившись на краешек стола, поглядел на Манабу.
- Ты что такое придумал? – тихо спросил он. – Как ты его накажешь?
- Я еще не решил, - дернул подбородком Манабу.
- Ну не будешь же и ты ему руки ломать? – осторожно уточнил Алекс, на что Манабу только фыркнул:
- Это слишком мелко. Мне уже не восемнадцать…
- Манабу, месть – это в принципе мелко.
Слова прозвучали веско, будто тяжелыми каплями упали в сухой песок, и Манабу медленно поднял голову, вглядываясь в глаза Алекса, который смотрел на него строго и встревожено.
- Ты просто не понимаешь. Он столько всего мне сделал…
- И тебе до сих пор не все равно?
- Нет, конечно! – чуть было ни задохнулся от возмущения Манабу. – Как может быть все равно, когда он мне всю жизнь сломал!..
- Ты считаешь свою жизнь сломанной? – вопросительно поднял брови Алекс, и в голосе его послышалась ирония.
Манабу раскрыл рот, чтобы высказать все, что думает по этому поводу: о том, что Алексу не понять, каково это, все детство провести рядом со сволочью, которую ненавидишь, как это, когда твои мечты разбивают, однажды просто захлопнув дверь, и что чувствуешь, когда тебя презирают и ненавидят. Но он вовремя прикусил язык, понимая, что поток его возмущений не даст ответ на поставленный вопрос.
Алекс хотел сказать еще что-то, но Манабу пресек эту попытку.
- Я не хочу больше обсуждать моего брата, - отрезал он, и Алекс, в первое мгновение явно желавший возразить, так и не сказал ни слова, пожав плечами и покорно кивнув.
Больше к этой теме они не возвращались, а Манабу, так и не нашедший в себе силы заняться хоть чем-то, отправился спать. Однако полночи он пролежал без сна, против воли мысленно возвращаясь к Таа и чувствуя, как его сердце болезненно сжимается.
…Уже на следующее утро после беспокойной ночи Манабу проснулся с пониманием того, как именно можно наказать Таа за все: за причиненную боль, оскорбления, унижения. И самое главное – за чувства, которые постоянно вызывал в душе Манабу. Хотя в последнем брат не был виноват, Манабу неосознанно в большей мере хотел отомстить ему именно за это. В голове постоянно крутилась мысль о том, что он сам во всем виноват, что не стоило ворошить прошлое и соваться к старшему, который о нем и думать забыл, но Манабу сердито отмахивался от голоса разума.
Детство закончилось, а вместе с ним и примитивное, жесткое поведение. Манабу не собирался наказывать Таа физически, он придумал более изощренную и коварную месть: раз брат лишил его будущего и счастья, он хотел поступить с ним так же. О том, что не так давно он радовался жизни и наслаждался своей профессией, Манабу почему-то не думал.
Но существовала одна проблема, стоящая на пути к исполнению задуманного. Алекс никогда не понял бы, зачем Манабу надумал охмурять девушку Таа, и, более того, наверняка посчитал бы это изменой. Сам Манабу, когда подумал об этом, тут же отмел такое допущение. В его представлении изменой являлось нечто, приносящее удовлетворение тайных желаний, а в его ситуации все обстояло наоборот: от одной мысли, что если все пойдет, как он задумал, придется прикасаться к неизвестной Анеко, становилось дурно. Но ради холодного отмщения спустя столько лет Манабу был готов терпеть. Вот только скрыть свою хитрую аферу от Алекса, с которым они вместе жили, не представлялось возможным.
И пока Манабу судорожно думал, как поступить, проблема решилась сама собой.
- Мне дают отпуск, - извиняющимся тоном сообщил как-то вечером Алекс и неловко переступил с ноги на ногу. – Впервые за год с лишним. Я хотел поехать домой, повидать родных и, конечно, пригласить тебя отправиться вместе со мной. Но ты, наверное, откажешься… Выставка, и книга еще эта…
На лице Алекса Манабу читал все его чувства как на белом листе. Ему очень хотелось съездить домой, но оставлять Манабу он не желал. С другой стороны, Алекс, видимо, был бы рад позвать его с собой, но, прекрасно зная, насколько занят молодой фотограф, понимал, что тот откажется.
- Потому я решил, что останусь здесь, с тобой, - сообщил свое решение Алекс и для убедительности кивнул головой. – Будем гулять по вечерам, а если у тебя выдастся выходной, поедем к морю…
- Не выдумывай, - строго одернул его Манабу, стараясь говорить спокойно и не слишком радостно. – Ты уже сколько семью не видел? Они обидятся на тебя. Езжай без меня, ничего не случится.
- Тебе будет одиноко, - вздохнул Алекс. – Да и вообще, мы еще ни разу не расставались так надолго.
- Ничего страшного, - настаивал на своем Манабу, чувствуя, что начинает терять терпение. – Съездишь и вернешься, а я буду тебя ждать. У меня столько работы, что не заскучаю.
Некоторое время Алекс продолжал сомневаться и возражать, но в итоге желание съездить домой пересилило, и нехотя он согласился уехать на родину.
- Как долго продлится твой отпуск? – спросил Манабу, когда Алекс наконец решился ехать.
- Вообще мне дали очень много времени, - просиял тот. – Аж полтора месяца, представляешь! Это потому что мы много работали без выходных. Но мне хватит пары недель дома, и я тут же вернусь…
Возведя глаза к потолку и мысленно выругавшись, Манабу потратил еще целый час, убеждая своего любимого, что не стоит торопиться с возвращением. Что он, Манабу, будет работать, как проклятый, без перерывов и выходных, и тогда уже Алекс заскучает, а самому Манабу будет стыдно и неудобно перед ним за то, что тот так бессмысленно тратит свой отпуск.
- Как раз почти через полтора месяца моя выставка. Давай ты вернешься к ней, чтобы поддержать меня? А там я уже буду свободней, - предложил Манабу, и после последовавших за этим очередных уговоров Алекс согласился.
После этого он отправился на кухню заваривать чай, а Манабу остался в комнате, с удобством расположившись в кресле, подтянув ноги к себе. И если б Алекс увидел, как его любимый зловеще улыбался в этот момент, он сильно удивился бы – подобного выражения лица он никогда не видел у Манабу.
…Самолет, уносящий Алекса в Европу, не успел оторваться от посадочной полосы, а Манабу уже принялся за исполнение своего плана.
Что из себя представляет девушка Таа – Манабу надеялся, что она все же девушка, а не жена – он не знал, а потому даже ставку не мог сделать, хватит ли ему отведенного времени, чтобы привести в исполнение задуманное. Про себя он решил, что если не отобьет миловидную девицу у брата, то хотя бы попытается трахнуть ее, а потом каким-нибудь образом донесет Таа о случившемся. Как именно приводить план в исполнение, Манабу не мог решить и предпочел действовать по наитию.
В первую очередь на том же facebook он легко нашел девушку Таа и прочитал, где она работает.
"Какие же вы дебилы, люди", - подумал Манабу, записывая адрес, где можно было отыскать Анеко. – "Это ж надо вываливать о себе всю информацию в интернет… А если маньяк случится?"
После этого Манабу решил, что он будет даже хуже маньяка, а Таа и его девушка сами виноваты – думать надо, прежде чем писать что-то о себе.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:07 | Сообщение # 20
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Перед первой встречей с Анеко Манабу не волновался. В голове был только холодный расчет и несколько заготовленных фраз для знакомства. И в отличие от Таа, которого он подкараулил только со второй попытки, с Анеко ему повезло сразу.
В середине дня девушка вышла из бизнес-центра, причем совсем одна – Манабу опасался, что на обед та ходит с кем-то из сотрудников – и направилась по улице, видимо, в сторону каких-то кафе. Не теряя времени, Манабу тут же торопливо вышел из машины и захлопнул дверцу. Удача ему способствовала со всем: мало того, что девушка направилась именно в его сторону, она еще задумчиво озиралась по сторонам, явно погруженная в собственные мысли, и прямо перед собой не смотрела.
- Ой, простите меня! – призывая в помощь все свои актерские таланты, провозгласил Манабу, когда якобы случайно на всей скорости задел ее плечом, из-за чего замечтавшаяся Анеко чуть ни упала и уронила папку, которую прижимала к груди.
Многочисленные белые листы, исписанные мелким почерком, рассыпались по тротуару, будто давая Манабу лишнее время, которым он тут же воспользовался.
- Вы не ушиблись? Давайте я вам помогу! Простите меня, я просто засмотрелся… - зачастил он, присаживаясь рядом с девушкой на корточки и лихорадочно помогая собрать документы.
- Ничего страшного, - негромко произнесла та, отдавая дань вежливости, однако по выражению ее лица Манабу понял, что она рассержена.
- Как мне загладить свою вину? – спросил он, когда документы были собраны, и они оба поднялись на ноги.
Странный вопрос озадачил девушку, впервые она подняла глаза на случайного прохожего, внимательно приглядываясь, а Манабу постарался изобразить самую обаятельную свою улыбку и с притворным смущением опустил ресницы.
"А она не такая уж красивая", - неожиданно понял он теперь, когда увидел Анеко вблизи, однако это открытие не порадовало, а только разозлило, и Манабу мысленно поинтересовался у брата: - "И что ты тогда в ней нашел?"
Безусловно, умом Манабу понимал, что с этой девушкой Таа жил не только потому, что трахал ее – для совместных отношений нужно было значительно большее. Однако в глубине души он продолжал тешить себя иллюзией, что, как во времена учебы в университете, брат-ловелас по-прежнему тащился за каждой юбкой и гнался за внешней привлекательностью. Осознание того, что именно в этой девушке он нашел нечто особенное, из-за чего решил делить с ней одно одеяло, пить вместе кофе по утрам и смотреть, обнявшись, телевизор, заставило Манабу с силой сжать зубы. В этот миг ему стоило неимоверных трудов не измениться в лице, сохраняя приличествующую ситуации извиняющуюся мину.
- Не выдумывайте, ничего страшного не случилось, - нахмурилась девушка и решительно зашагала прочь, но Манабу поспешил следом.
- Мне так стыдно перед вами. Я правда не хотел обидеть.
- Я не обиделась…
- Это так некрасиво с моей стороны.
- Я же говорю, все в порядке…
- Давайте я вас кофе угощу, - нагло предложил Манабу, и девушка резко обернулась, пронизывая его сердитым взглядом.
С такой недовольной миной она казалась еще более отталкивающей, но Манабу призвал всю свою выдержку и снова улыбнулся, отмечая, что скоро у него заболят скулы.
Неизвестно, что именно тогда заставило Анеко согласиться – обаяние Манабу или желание отделаться от настырного незнакомца. Но, подумав несколько секунд, она вздохнула и нехотя согласилась, а Манабу мысленно поздравил себя с первой победой и предложил зайти в первое попавшееся кафе.
…Примерно через неделю после того, как он познакомился с Анеко, Манабу пораженно констатировал, что его задумка воплощается в реальность быстрее, чем он мог ожидать в самых смелых мечтах. Он не питал особых иллюзий относительно собственной привлекательности, более того, Манабу, фактически, впервые ухаживал за женщиной, и потому быструю ответную реакцию и отдачу относил исключительно на счет ее собственной ветрености и неверности.
"Дебил ты, Таа", - думал Манабу, впервые целуя Анеко всего через несколько дней после знакомства и чувствуя, что девушка с готовностью отвечает на ласку. – "Дебилом был, дебилом остался. Это ж надо было связаться с такой шлюхой".
Когда на следующий день примерно в то же время Манабу явился под офис Анеко, дождался ее и просто сообщил, что очень хотел пообедать вновь, она не стала отказываться от совместной трапезы. А когда на третий день он пришел уже с розой в руках и доверительно поведал, что постоянно думает о ней, девушка просияла и покраснела. Манабу смотрел на нее во все глаза и сам не верил, что такой дешевый прием сработал настолько эффективно.
Сообразив, что дело идет к самому главному, Манабу снял на месяц еще одну квартиру, худо-бедно придал ей жилой вид и пригласил Анеко в гости. Звать ее в дом, где они жили с Алексом, Манабу посчитал кощунством, да и, кроме того, он не знал, как девушка поведет себя потом, когда он ее бросит: не хотелось, чтобы та заявилась в квартиру, где Манабу жил с любимым человеком, и увидела его парня. С другой стороны, приглашать Анеко в отель Манабу посчитал неправильным шагом – он хотел продемонстрировать, что не просто увлечен ею, а что намерения у него самые серьезные.
О том, что у нее есть парень, Анеко сказала сразу, однако лишний раз упоминать о нем не хотела, и когда Манабу осторожно пытался выйти на эту тему, сердилась и отворачивалась, будто была маленьким ребенком. В такие моменты она бесила Манабу особенно сильно, потому что больше всего он желал выпытать что-нибудь о Таа, но Анеко упорно не хотела ничего ему рассказывать.
Многочисленные подарки, порой достаточно дорогие, доставка цветов в воскресное утро домой, романтичное сообщение перед сном, сообщение с пожеланием доброго утра перед началом работы, долгие поцелуи и неописуемая щедрость Манабу в ресторанах, куда они постоянно ходили, сыграли свою роль. Стоило ему один раз на мгновение разорвать поцелуй и срывающимся шепотом произнести "я хочу тебя", как Анеко чуть ли не сама запрыгнула в его машину. Манабу же с трудом сдержал торжествующую улыбку, понимая, что просто трахнуть такую легкую добычу будет мало: это наверняка причинило бы Таа боль, но теперь, когда вполне достижимыми казались более высокие цели, Манабу не желал останавливаться на достигнутом.
Почему Таа не звонил часто своей девушке, почему та настолько спокойно и свободно проводила время с ним самим, Манабу не знал, но предположил, что если предложить Анеко остаться до утра – та не откажется. Так оно в итоге и получилось.
Раздевая ее, Манабу мысленно благодарил высшие силы за то, что брат не был любителем пышных форм – при таком раскладе Манабу опасался бы, что у него просто не встанет, настолько равнодушно он относился к женским прелестям. Анеко была невысокого роста, совсем худенькой и плоской, но это не отменяло того, что она была женщиной, а еще – что оставалась крайне неприятной Манабу из-за связи с его братом. Целуя ее, Манабу закрывал глаза и пытался представить что-нибудь приятное, однако в голову настойчиво лез образ Таа с той самой фотографии, которую он так долго рассматривал – лицо вполоборота и приоткрытые губы, с которым брат не донес сигарету. Таа был абсолютно непримечательным, ничего привлекательного в нем не было, ничего интересного тоже. Только почему-то сколько Манабу ни пытался представить кого-то другого – того же Алекса, например – ничего не получалось.
"Это потому, что я сейчас с его девушкой", - успокоил сам себя Манабу и призвал все силы, чтобы показать Анеко высший класс.
Большинство девушек любило долгие прелюдии и ласки, потому Манабу решил, что ставку надо делать именно на это. Целуя Анеко в изгиб шеи, он порадовался, что девушка не пользовалась никакими духами – сладкий женский запах только отвлекал бы, пока Манабу воображал рядом с собой кого-то более привлекательного. Когда он спустился губами ниже, то на периферии сознания мелькнула мысль о том, что у брата наверняка точно так же остро выступают ключицы, как и у его девушки. А поглаживая Анеко по худым бокам, чувствуя под пальцами выпирающие ребра, он думал о том, что ощущения от прикосновений к Таа были бы чем-то схожи с этими.
Не сдержав судорожного вздоха, Манабу зажмурился сильней, прижимая девушку к себе еще крепче, путаясь пальцами в ее длинных волосах, и теперь неуместно задаваясь вопросом: а если прикоснуться к волосам Таа, они будут такими же жесткими? Скорее всего, да, ведь крашеные пряди редко бывают приятными на ощупь…
Манабу так увлекся своими фантазиями, что полностью абстрагировался от своей партнерши. И пока Анеко занималась с ним сексом, он трахал отнюдь не ее. Манабу сам не заметил, как начал двигаться быстро и резко, с трудом сдерживая стоны, и чуть было не сорвался раньше Анеко, опомнившись в самый последний момент.
Чтобы не кончить раньше нее и тем самым невыгодно показать себя в ее глазах, Манабу был вынужден остановиться и выдохнуть. Смотреть на девушку не хотелось, но усилием воли он заставил себя открыть глаза. Волосы Анеко растрепались, она тяжело дышала – а до этого, может, даже стонала, только Манабу не прислушивался – и глядела на него из-под полуопущенных ресниц. В этот момент она показалась Манабу даже чем-то привлекательной, правда, вызвав отнюдь не страсть, а желание сфотографировать. И только через секунду Манабу накрыло пониманием, что именно такой ее часто видит Таа – видит, любит и хочет.
С силой сжав зубы, чтобы не зашипеть от злости, Манабу резко подался бедрами вперед, внезапно понимая, что возбуждение покидает его, и если он не кончит сейчас, Анеко вообще невесть что о нем подумает. Однако удача снова была на стороне Манабу: хватило пары движений, чтобы девушка под ним застонала, задрожала от оргазма, а сам он сорвался сразу следом за ней.
Остаток вечера Анеко улыбалась ему глуповатой улыбкой, смотрела влюбленными глазами и ворковала, как ей было хорошо. А Манабу больше получаса проторчал в душе, желая смыть с себя чужой запах, и думал о том, что в этот вечер он занимался сексом отнюдь не с Анеко, а со своим братом. Осознав это, Манабу впервые почувствовал настоящий страх перед непонятными темными чувствами в глубине его души, которые прежде так успешно удавалось контролировать.
…После первого секса с девушкой брата Манабу заподозрил, что сходит с ума, и что Анеко, не иначе, заразила его Таа. Образ старшего постоянно стоял перед глазами: вместо того, чтобы готовиться к выставке, Манабу часами просиживал в интернете, рассматривая его немногочисленные фотоснимки, которые уже через неделю помнил до мельчайших подробностей. Засыпая, он думал о Таа, просыпаясь – о нем же, постоянно вел с ним мысленный разговор, доказывая что-то, и воображал, как Таа перекосит от злобы, когда он узнает, что его девушка спит с прежде невзрачным младшим братом.
Но хуже всего было то, что иной раз, призадумавшись о Таа, Манабу испытывал такое непреодолимое сексуальное желание, что не хватало сил себя контролировать. Приходилось уединяться по несколько раз на день, чтобы удовлетворить себя, и каждый раз, когда приходило физическое облегчение, Манабу чувствовал себя опустошенным и грязным, будто сам Таа имел его снова и снова.
"Что со мной творится?" – в тоске спрашивал сам себя Манабу, и единственный ответ, который мог найти, это дурное влияние Анеко на его воображение в комплексе с каким-то гормональным нарушением.
Девушка отнимала много времени. Общаясь с ней, Манабу постепенно понял, что проблема ее отношений с братом заключалась в первую очередь с том, что Таа не уделял ей столько внимания, сколько той хотелось. Чтобы произвести впечатление яркого контраста, Манабу из кожи вон лез, ежедневно тратя каждую свободную минуту на Анеко. С выставкой он катастрофически не успевал, сроки поджимали, а он еще даже не подготовил снимки, потому Манабу почти перестал спать, чувствуя, будто вкалывает на двух работах – на должности фотографа и должности влюбленного в Анеко парня.
В определенный момент, когда до выставки оставалось совсем немного времени, Манабу понял, что такими темпами из-за невыносимой навязчивой девицы он вообще ничего не успеет, и потому надо идти ва-банк. При прочих равных можно было еще потянуть немного, чтобы действовать наверняка, но Манабу уже тошнило и от самой Анеко, и от недосыпа, и от того, что из-за девушки он не делает ничего полезного.
Недолго думая, Манабу заказал столик в дорогом ресторане и пригласил Анеко на ужин для серьезного разговора.
- Я так больше не могу, - произнес он, едва девушка поздоровалась с ним и расположилась в своем кресле. – Понимаю, что меня это не красит, но я просто с ума схожу от ревности, когда думаю о том, что у тебя есть еще кто-то. Что он прикасается к тебе, спит с тобой в одной постели, что вы вместе проводите время…
Неожиданно сообразив, что отчасти говорит правду, Манабу осекся, но так его слова прозвучали даже эффектней, словно он терялся и переживал, признаваясь в своих чувствах. И Анеко сразу поверила в услышанное, подалась всем телом вперед и неожиданно тихим голосом призналась:
- Не надо, Манабу, милый… Мы с ним… Мы давно уже не спим вместе, и я сама не помню, когда в последний раз у него ночевала.
В этот миг Манабу подумал, что впервые за все время Анеко обрадовала его, и он с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться удовлетворенно.
- Это неважно, как ты не понимаешь, - вместо этого сокрушенно вздохнул он. – Какая разница, часто или редко ты бываешь с ним, если… Если я люблю тебя и хочу, чтобы ты была только моей.
Про себя он отметил, что если бы действительно испытывал упомянутые чувства, то действовал бы далеко не так напористо и смело, боясь услышать отказ. Поэтому он с силой сжал пальцы Анеко в своей руке и опустил глаза, словно испугавшись собственного порыва.
- Манабу, я тоже люблю тебя, - прошептала девушка, и если бы не столик между ними, наверняка бросилась бы ему на шею.
Выдержав положенную паузу, захлопав ресницами, Манабу изобразил самую счастливую улыбку, которая сразу померкла, а сам он строго спросил:
- Тогда почему ты до сих пор с ним?
И Анеко рассказала ему все. О том, как познакомилась с Таа, и каким он казался милым поначалу. Что они уже больше пяти лет вместе, но Таа относится к ней несерьезно, не торопится жениться и даже не предлагает переехать к нему. Что большую часть времени он проводит на работе, а о ней и не вспоминает. И подарков не дарит, и на свидания не водит. Анеко так запальчиво поливала грязью брата, что Манабу даже удовольствия не испытывал, слушая ее, и чувствовал, как все шире распахиваются собственные глаза.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:07 | Сообщение # 21
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
За все время их отношений с Алексом никто никого не упрекал в невнимании: Манабу был твердо убежден, что любой взрослый человек должен с пониманием и уважением относиться к работе своего партнера. Что жизнь состоит не только из благополучия на личном фронте, но еще из самореализации и собственных достижений. И что нельзя быть счастливым, живя одной лишь любовью. Однако Анеко его мнения явно не разделяла и ругала своего парня почем зря.
"Еще благодарен мне будешь", - мысленно обратился к Таа Манабу, мрачно глядя на сидящую перед ним Анеко. – "От сучки тебя спасаю".
- Я хочу, чтобы ты переехала ко мне. И рассталась с ним. Сегодня же, - твердо произнес он, прерывая бессмысленный словесный поток.
Анеко не стала спорить, и из ресторана они сразу направились к дому Таа. Девушка попросила Манабу подождать внизу – объясняться долго со своим теперь уже бывшим она не планировала.
Когда Анеко скрылась в подъезде, Манабу откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, чтобы через мгновение расхохотаться в голос. Смех его не был радостным, но почему-то остановиться не получалось, и он все продолжал смеяться. В очередной раз Манабу достиг цели, воплотил желаемое в действительное и наказал Таа даже сильней, чем планировал. Но беда была в том, что он не испытывал ни радости, ни даже удовлетворения: под сердцем поселилось неприятное тревожное чувство, а в душе – понимание, что несмотря на достигнутый успех он опять проиграл.
"Я – больной", - думал Манабу, зажимая рот ладонью, пытаясь задушить собственный, уже похожий на истерический, смех. – "Конченый псих… Не надо было возвращаться. Не надо…"
В эту минуту с непередаваемым отчаянием Манабу признал, что он запутался в себе и вляпался в такие неприятности, из которых теперь нескоро выберется.
…Через пару дней молчания и игнорирования звонков девушки Манабу позвонил Анеко, сказал, что между ними все кончено, и объяснять он ничего не будет. Такое поведение было жестоким, но на девушку Манабу было плевать – про себя он думал, что обошелся с ней даже лучше, чем та поступила с его братом. От квартиры, которую он выдавал за свою, Манабу сразу же отказался, а через какое-то время пришлось еще и сменить номер телефона – до Анеко с первого раза не дошло, что она ему больше не нужна, и названивать девушка продолжала в течение еще нескольких дней. Говорить с ней о чем-либо Манабу не желал.
Лишь теперь, за неделю до сдачи выставочного материала, у него появилось время на работу, и Манабу понял, что должен быстро наверстать упущенное.
Еще когда они с Алексом жили в Саппоро, его посетило понимание, какой именно фотосет он должен сделать. И если сперва он хотел в очередной раз привлечь для съемок своего любимого, очень быстро отмахнулся от этой задумки: Алекс и так всегда упирался, когда Манабу уговаривал позировать ему, а раздеться для широкой общественности полностью, как сперва хотел Манабу, точно отказался бы.
И тогда Манабу осенило другой идеей. Он осознавал, что после этого рискует стать не только знаменитым фотографом, но заодно и эпатажным, и всеми осуждаемым. Дело было в том, что он решил запечатлеть на выставочных фотографиях людей, больных раком, предпочтительно на последних стадиях, то есть, незадолго до смерти. Манабу сам не знал, какими именно должны получиться фотографии – он никогда не имел дела с людьми, страдающими настолько страшными болезнями, но сразу понял, что покажет одну из крайностей: либо непреодолимый оптимизм, либо трагизм на грани отчаяния. И так как тема рака стала в последнее время актуальна во всем мире, Манабу понимал, что мимо его задумки, показывающей весь ужас этой проблемы, ни критики, ни простые обозреватели не пройдут мимо. Реакция не обещала быть однозначно положительной, но в том, что он не останется незамеченным, Манабу не сомневался.
Дело оставалось за малым – получить доступ в соответствующие учреждения, а еще поддержку и согласие самих больных. Без их позволения и, главное, участия, у Манабу ничего не получилось бы.
В период их связи с Анеко у Манабу почти не оставалось времени на выставку, однако он все равно потратил не один день, обивая пороги, получая разрешения врачей поговорить с родными больных, потом разрешения родных поговорить с самими больными, и так без конца. Манабу долго и подробно объяснял, кто он такой, почему так важна эта выставка, и почему Манабу обратился к ним. Говорить правду о том, что он планирует прославиться, было неподходящей идеей, потому он придумывал длинные убедительные речи о том, как важно привлечь внимание общественности с больным раком, как необходимо вызвать сочувствие и помочь достичь понимания.
- Больные раком – не изгои и не уроды, они такие же люди, как и все. Надо, чтобы общественность это понимала, - вещал Манабу одним пациентам онкологического центра.
- Если замалчивать и скрывать весь ужас этой болезни, никогда не удастся ее преодолеть, - уговаривал он других.
В итоге после длительных обсуждений и обстоятельного вранья, Манабу получил разрешения около десятка пациентов онкологической больницы на проведение фотосессии. Люди подобрались разные, мужчины и женщины, молодые и старые – изможденные и худые, они должны были стать достойными моделями для его фотосессии.
Как раз после того, как Анеко порвала с Таа, Манабу отправился в больницу и за полдня отснял нужный материал. Возвращаясь домой, он чувствовал себя изможденным и измученным: события последнего времени угнетали, собственные чувства терзали душу, а общение с пациентами больницы лишило последних сил. Манабу утешал себя лишь тем, что выставка получится действительно грандиозной.
…Впоследствии Манабу проклинал тот миг, когда по пути домой решил на минуту заехать в студию, и даже не потому, что разговор с Таа, который подстерег его на выходе, лишил покоя и сна.
Брат смотрел на него презрительно, продемонстрировал полное равнодушие, и Манабу вообще не понял, зачем тот приехал. Сам он с трудом держал себя в руках, чувствуя, как сердце выбивает бешеный ритм, больше всего боясь, что Таа догадается о чувствах, которые переполняют Манабу. Почему-то ему казалось, что глядя в его глаза, брат видит все: и как часто Манабу думает о нем, и что испытывает при этом, и как дрочит, рассматривая его фотографии.
Когда Таа развернулся и ушел, Манабу еле донес ноги до собственного автомобиля и еще долго сидел на водительском сидении, прижимая сумку с фотоаппаратом к себе, пытаясь выровнять дыхание. В голове было удивительно пусто, но Манабу чувствовал, как горит его лицо и как сжимается сердце.
Однако Таа оказался не так спокоен, как пытался продемонстрировать. В момент, когда его машина въехала в "Ягуар" Манабу, того бросило вперед на руль. Удар был совсем несильным, но в сумке с фотоаппаратом что-то жалобно хрустнуло. В первый миг Манабу растерялся и, обернувшись, проводил взглядом удаляющуюся машину брата. А потом торопливо расстегнул сумку и достал свою камеру. Однако самое главное – объектив – оказался не поврежден, и Манабу выдохнул с облегчением, понимая, что напакостить по-настоящему у Таа не получилось.
В тот вечер Манабу с трудом нашел в себе силы, чтобы доплестись домой, и о работе даже не вспомнил, потому неприятный сюрприз ожидал его только на следующий день.
Когда Манабу проснулся, разбитый и совершенно не отдохнувший, он еще долго бесцельно бродил по квартире и не мог заставить себя собраться. В памяти он вновь и вновь прокручивал вчерашний разговор, представляя, как в тот или иной момент надо было ответить Таа – совсем не так, как он говорил на деле. А еще Манабу проклинал брата за то, что тот посмел тронуть его, и невольно поглаживал запястье в том месте, где смыкались его пальцы.
Заняться делом он заставил себя лишь к обеду, и вот тогда и обнаружилось, что ущерб, причиненный неожиданной выходкой Таа, оказался куда существенней, чем Манабу предположил накануне.
- Что за херня… - пробормотал он, рассматривая свою камеру.
Объектив – самая важная и дорогая часть фотоаппарата – был цел, однако корпус треснул, и когда Манабу попытался вытащить карточку, у него ничего не получилось.
- Только не это, - прошептал он, чувствуя, как холодеют руки от мысли, что он мог потерять все бесценные снимки, добытые с грандиозным трудом и стоившие ему таких нервов.
Отогнав самые худшие предположения, Манабу за считанные минуты собрался и оделся, чтобы тут же поспешить в сервисный центр.
- Мне очень жаль, - извиняющимся тоном произнес сотрудник центра после недолгих манипуляций над его фотоаппаратом. – Корпус не сильно пострадал, но карточка явно сломана. Даже если я ее вытащу, содержимое не удастся спасти.
- Что значит, не удастся? – медленно протянул Манабу, невольно сглатывая и крепче сжимая стойку перед работником сервиса. – Сломайте фотоаппарат тогда. Корпус разбейте. Снимки для меня важнее…
- Вы не поняли, - деликатно прервал его молодой сотрудник сервисного центра. – Вытащить карточку не такая уж проблема. Просто от удара она треснула, и ваших фотографий больше нет.
Видимо, Манабу слишком сильно изменился в лице и даже отступил на полшага назад, а парень перед ним изобразил сочувствующую мину и снова повторил:
- Мне очень жаль. Но не переживайте так, сделаете еще снимки, лучше прежних. Мы можем предложить вам скидку на ремонт вашего фотоаппарата…
Но Манабу уже не слушал, что ему говорят, чувствуя, как в душе разворачивается настоящая паника. Судьбоносная выставка, на которую он возлагал такие надежды, начиналась через несколько дней, а весь его труд за какую-то секунду пошел прахом.
Если бы все не было так печально, Манабу рассмеялся бы. От несильного удара по машине не пострадал даже хрупкий объектив – не самая надежная, но все же предназначенная для определенных целей сумка защитила его. Вероятность того, что разобьется корпус, была крайне мала, а еще меньше – вероятность повреждения самой карточки. Манабу слышал, что такое случается порой, однако крайне редко, и теперь просто поверить не мог, что такая напасть приключилась накануне важного мероприятия.
Чувства, переживаемые им в эту минуту, были схожи с теми, которые он испытал, когда узнал, что не сможет больше играть на гитаре. Как и семь лет назад, его брат по идиотской случайности нагадил так, как Манабу не смог бы напакостить в ответ при всем желании.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:08 | Сообщение # 22
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Седьмой
Выставка Манабу прошла незамеченной и какого-либо резонанса не вызвала – об этом Таа узнал из интернета. Конечно, о его брате, как и о других молодых фотографах, принимавших участие в мероприятии, написали, но, читая лаконичные равнодушные отзывы, Таа понимал, что младший потерпел полный провал. Злорадства или удовлетворения Таа не испытывал, чему даже сам удивлялся: Манабу увел у него девушку и вывел из себя при личной встрече, однако узнав, что тот провалился на важной выставке, перед которой самоуверенно заявлял на своем сайте, что "потрясет мировоззрение" посетителей, Таа почему-то не стал потирать руки и расплываться в улыбке. Наоборот, он задумчиво рассматривал снимки, которые представил на суд публики Манабу, и гадал, отчего тот не придумал что-то оригинальное и яркое, ведь в том, что Манабу мог сделать более необычные фотографии, Таа не сомневался.
Снимки молодого фотографа были своеобразными, но не более. Когда Таа открыл первую фотографию, его сперва даже передернуло, но неприятное впечатление было секундным, потому что уже через миг он внимательно вглядывался в монитор и нехотя признавал, что технически все было сделано отлично. На паре десятков фотографий, которые участвовали в выставке, были запечатлены целующиеся парни, все время разные и в разных обстановках. Каждый снимок был по-своему трогательным и даже нежным – последнее Таа признал без особого желания, но факт оставался фактом: несмотря на гомосексуальный характер, фотографии не были ни пошлыми, ни отталкивающимися, и если бы на них были запечатлены гетеросексуальные пары, эти снимки не отличались бы от сотни подобных, которые легко найти в интернете. Каждую последующую фотографию Таа открывал с опаской, даже внутренней дрожью, и лишь когда он просмотрел их все, неожиданно понял, что больше всего опасался на одном из фото увидеть самого фотографа, целующегося со своим парнем.
"Что за бред?" – возмутился собственной догадке Таа. – "Какая мне разница вообще?.."
Однако как бы ни злился на самого себя, Таа не мог отделаться от ощущения какой-то идиотской и абсолютно невольной радости от того, что Манабу на фотографиях не оказалось.
Хотя по светопередаче, цветопередаче и прочим характеристикам кадры у Манабу получились отличными, ничего интересного критики в них не нашли. В современном обществе удивить кого-либо гомосексуальными отношениями было сложно, потому на публику мужские поцелуи не произвели впечатления. Шаблонные фразы, вроде "...фотографу удалось передать необычным образом тонкость однополых отношений…" и "…зрители смогли по-новому взглянуть на непривычную им сторону человеческой жизни…", назвать успехом было никак нельзя. Фактически, Манабу не ругали и не хвалили, и именно такая реакция означала, что выставку фотограф провалил – он остался просто незамеченным, что в богемных кругах было даже хуже презрения или порицания.
Посетить выставочный зал лично Таа не решился, уверяя самого себя, что ему это не нужно, на деле же опасаясь, что там он может встретить брата, который невесть что возомнит, увидев старшего, разглядывающего фотографии. Таа вспоминал, как его в холодный пот бросило, когда Манабу, расплывшись в довольной улыбке, предположил, что тот следит за его жизнью, даже не подозревая, насколько верным было его предположение. И хотя тогда Таа удалось ловко выкрутиться, давать младшему еще один повод думать, что он на самом деле часами просиживает в интернете, пытаясь узнать что-то о сводном брате, не хотелось.
При этом фотографии конкурентов Манабу Таа тоже пересмотрел. Если сопоставлять сами работы, представленные на демонстрацию, Манабу был в одном ряду со всеми остальными участниками, однако Таа знал, что брат может работать лучше, пускай по каким-то неизвестным причинам тот не показал все свои таланты. В итоге выставка прошла не слишком удачно, и лишь одного фотографа хвалили чуть больше остальных, хотя в его работах Таа тоже не увидел ничего выдающегося.
В очередной раз пожав плечами, он закрыл браузер и выключил компьютер, приказывая самому себе выбросить мысли о брате и о его неудачном дебюте из головы. Однако невольно он продолжал думать обо всем случившемся и гадал, что за кризис жанра случился у Манабу, и почему он не стал стараться как следует для первой в своей жизни выставки.
…Унылые невыразительные дни сменяли друг друга, и Таа даже не замечал, как быстро летит время. Чрезмерное количество работы, которую ему приходилось делать, чтобы успеть закончить до рождества, лишало свободного времени и сил. Видимо, именно из-за этого Таа легче, чем ожидал, переносил разрыв с любимой девушкой, которая совсем недавно была так дорога ему.
Когда спустя всего каких-то две недели после памятной встречи с братом Анеко появилась на пороге квартиры Таа заплаканная и расстроенная, он даже не удивился. В том, что Манабу бросит ее, едва достигнув поставленной цели, Таа не сомневался, и теперь влюбленная в брата девушка пришла искать утешения у своего бывшего. Намного больше Таа возмутило и поразило то, что Анеко изъявила желание вернуться к нему.
- Как ты себе это представляешь? – неподдельно удивился он и уставился во все глаза на свою бывшую, которая сидела на невысоком табурете за столом на его кухне, шмыгала носом и грела руки о чашку с чаем. – После всего, что произошло? Чтобы я… И ты…
Таа хотел сказать о том, что он себя не на помойке нашел, и что даже не представляет, как после случившегося может снова быть с девушкой, которая так легко предала его и теперь вернулась лишь потому, что новый возлюбленный отказался от нее. Но сформулировать все это в более-менее мягкой вежливой форме он не успел, потому что Анеко залилась слезами, умоляя простить ее.
В душе Таа что-то дрогнуло при виде рыдающей девушки, однако совершенно неожиданно он понял, что не хочет возврата к их общему прошлому. Был ли виной тому сам факт того, что Анеко променяла его на ненавистного Манабу, либо же причиной стало задетое самолюбие Таа, он не знал, но осознавал четко: отношения и близость Анеко были вовсе не тем, чего он хотел. Не тем, в чем он нуждался в этот момент.
Еще не один час ушел на объяснение того, что Анеко он простил и умолять его о чем-либо не надо, а также на то, чтобы донести: он не хочет их воссоединения не потому, что злится или презирает ее, а от того, что просто не видит больше их совместного будущего. О мужчине, к которому ушла Анеко, они не говорили, Таа ни о чем не спрашивал и никак не показывал, что знает намного больше, чем могла предположить его бывшая, а та не хотела касаться больной темы. Рассказывать о том, что Манабу был его сводным братом, Таа тоже не стал, опасаясь, что девушка возомнит, будто они специально подстроили все это, или еще неизвестно что.
Анеко доставала его еще долго. Звонила по утрам и по ночам, рыдала в трубку и пару раз даже приходила без приглашения. Через какое-то время ее поведение начало раздражать, и Таа был вынужден уже не в столь вежливой форме попросить ее не беспокоить больше, объясняя, что не столько она его любит, сколько просто привыкла к постоянным отношениям, что вскоре ей станет легче быть одной, а может, она даже встретит кого-то более достойного.
Именно постоянными появлениями Анеко Таа пытался объяснить себе, почему образ Манабу теперь не шел из его головы ни днем, ни ночью. Таа постоянно думал о брате, а когда смотрел на свою бывшую, подсознательно представлял ее в объятиях брата. Неудивительно, что воображаемые картинки злили, хотя объяснить себе собственную реакцию Таа не мог – вроде бы его уже не тревожила измена девушки, и из-за чего он так заводился, было непонятно.
"Меня бесит сам факт того, что она ушла к мелкому засранцу", - успокаивал себя Таа. – "И хотя мне все равно, оскорбленное достоинство не дает спокойно спать, да…"
Только от этих слабых утешений не становилось легче, и причины своих нелогичных мыслей Таа понял еще через некоторое время, когда неожиданно снова встретил Манабу.
По неизвестным причинам Таа подсознательно чувствовал, что встреча на парковке возле студии не была последней, что они с братом еще увидятся, но подумать не мог, что это произойдет так скоро и тем более по инициативе младшего. Таа был уверен, что теперь, отомстив, лишив его личного счастья, Манабу думать забудет о нем, ведь больше, по большому счету, их ничего не связывало. Как сильно он ошибался, Таа понял через какие-то три-четыре недели после того вечера, когда впервые увидел похорошевшего и преобразившегося Манабу.
В последние месяцы Таа работал сутками и без выходных. Он критически ничего не успевал, и причин у такого отставания от графика было великое множество.
Так вышло, что участие в тендере было своего рода шансом, а за шанс, как известно, надо хорошо и долго бороться. Другие участники, придумывавшие свои варианты рекламной кампании для новой линии автомобилей, были более опытными и часто работали в группах. Таа же, как специалист молодой, был предоставлен самому себе, и единственным человеком, который ему помогал, была Минако – молоденькая художница, которую он пригласил помочь за небольшое жалованье и обещание набраться опыта в работе. Девушка была сообразительной и старательной, однако пользы в таких масштабах деятельности приносила все равно немного. Таа беспощадно сваливал на нее всю техническую работу, и Минако более-менее справлялась с ней, но ему самому оставалось тоже немало дел. Рекламная кампания, кроме основной, яркой и неповторимой идеи, подразумевала еще ряд продуманных мероприятий, начиная с оформления запоминающихся, привлекающих внимание баннеров, которые должны были стоять вдоль трасс и менее значимых дорог, заканчивая акциями и видео-роликами, которые будут проходить и раскручиваться не только в Японии, но и далеко за пределами страны.
Разумеется, один Таа не мог проделать такую грандиозную работу, которая учитывала еще множество независящих от него аспектов, например, ту же экономическую часть. Однако Таа следовало решить все вопросы со стороны дизайнера и фактически самого сочинителя рекламы. Если сама идея заинтересовала бы разработчиков, в помощь ему были бы приглашены другие художники, композиторы для аудио и видео-роликов, и прочие, участвующие в кампании специалисты.
Узнав все, что только можно, о выпускаемой модели авто, которая обещала быть элегантной и спортивной одновременно, Таа решил делать ставку на молодых потребителей, преимущественно на женщин, и потому ключевой линией в рекламной компании сделал легкость, динамичность, простоту. Такая реклама должна была запоминаться, привлекать внимание, не раздражать и нравиться. Делая многочисленные эскизы, заставляя Минако прорисовывать детали и воспроизводить рисунки в разных вариациях, работая с утра до ночи, Таа только и делал, что думал о будущем проекте, почти ни на что не отвлекаясь, а точнее – почти ни на кого, кроме ненавистного свободного брата, который так внезапно вторгся в его жизнь.
Порой Таа казалось, что Манабу ему даже снится. Он не помнил точно свои сновидения, но неприятное тревожное чувство, с которым регулярно просыпался, убеждало его в том, что так все и было.
"Как тебе удалось так измениться?" – мысленно спрашивал Манабу Таа, глядя в потолок и считая минуты до звонка будильника. – "Как из такого бледного червя смог вырасти такой взрослый? Еще и художник…"
Ответы не приходили, и сколько Таа ни перебирал в уме все события их общего детства, он не мог найти ни единой предпосылки того, что Манабу мог стать таким красавцем.
И что Таа беспокоило особенно сильно, часто он думал не о самом факте неожиданного преображения Манабу, а о каких-то деталях, незначительных мелочах, на которые он сразу даже внимания не обратил, а потом вдруг почему-то вспомнил удивительно хорошо и подробно.
Например, у Манабу были удивительно длинные и густые ресницы, будто ненастоящие. В тусклом свете фонарей на парковке Таа не мог рассмотреть это достаточно хорошо и теперь не брался утверждать, что так оно и было, но почему-то, воссоздавая в памяти образ брата, который в какой-то момент оказался так близко к нему, думал, что это все же так. Еще у Манабу в неверном свете блестели волосы, будто он был героем рекламы шампуня, а не обычным человеком, а когда брат поднял свою покалеченную кисть, и рукав немного задрался, Таа рассмотрел тонкий серебряный браслет, который несколько раз обвивал запястье. Вспоминая теперь об этом, он думал, что даже разглядел бледные голубые вены под тонкой кожей, и теперь Таа невольно представлял, как несильно сжимает запястье Манабу и чувствует под пальцами бьющийся пульс. А еще, как брат удивленно распахивает глаза, когда он берет его за руку, но уже через мгновение опускает веки и улыбается чуть насмешливо, почему-то не торопясь вырываться…
Звонок будильника прямо под ухом заставил Таа подскочить, как ошпаренного, и он с облегчением выдохнул, радуясь, что странное наваждение, являвшееся не то сном, не то фантазией, отступило. Таа сам не понимал, что нашло на него, почему он вдруг начал бредить своим братом, которого всегда терпеть не мог, но одно знал точно – подобные мысли-видения посещали его не в первый и, скорее всего, не в последний раз.
"Может, найти себе девочку на ночь?.." – думал Таа, наспех готовя завтрак и заваривая чай. – "Так и рехнуться недолго. Скоро начну воображать, как хватаю Манабу не за руки, а за другие части тела…"
От такого допущения Таа передернуло, и словно вопреки поднявшемуся в душе отвращению, внутренний голос ехидно поинтересовался: "Может, тебе лучше мальчика, а не девочку?"
Таа даже замер на миг из-за мысли, которая так неожиданно пришла на ум, а потом решительно тряхнул головой, убеждая себя, что даже непродолжительное общение с геями плохо влияет на психику. У Таа никогда в жизни не было интимных связей с мужчинами, и их просто быть не могло в дальнейшем. Проглатывая налету наспех приготовленный завтрак, он думал о том, что если бы о его проблеме знала отличница-психолог Анеко, она наверняка нашла какое-то объяснение этим нелогичным мыслям и порывам. Например, рассказала бы ему о неспособности гетеросексуальных людей воспринимать геев как мужчин, и что подсознательно абсолютно нормальный Таа считает Манабу девочкой… Ну или еще что-то в этом роде. Таа не был уверен, что в психологии существуют такие теории, но очень надеялся, что его сбрендившим чувствам есть вполне логичное, научно-обоснованное пояснение.
Таа так много думал о брате, что когда, опаздывая и спеша на работу, едва ли не бегом промчался по коридору, оказался у дверей кабинета, который они делили на двоих с Минако, и услышал голос Манабу, он решил, что окончательно едет крышей. Замерев на миг у двери, уже опустив ладонь на ручку, Таа прислушался и понял, что ему не чудится: в кабинете действительно звучал низкий мужской голос, перемежаемый звонкими смешками его помощницы.
"Быть такого не может", - успел подумать Таа, решительно толкая дверь, ожидая увидеть кого угодно, только не брата, и тут же замер на пороге, не веря собственным глазам.
Сперва Таа решил, что его ночные галлюцинации обрели форму, когда сводный брат, вальяжно расположившийся в его кресле и дружелюбно поглядывающий на Минако, медленно перевел на него взгляд и улыбнулся еще шире.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:08 | Сообщение # 23
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
- Таа, привет. Ты чего опаздываешь? Манабу уже устал тебя ждать! – зачастила девушка, однако ее чуть порозовевшие щеки и счастливая улыбка свидетельствовали о том, что задержка старшего коллеги ничуть не опечалила, и общение с Манабу ее только порадовало.
- Здравствуй, Таа, - ласковым голосом поприветствовал его брат, не прекращая фальшиво улыбаться, и со стороны это наверняка выглядело просто как радушное приветствие, однако Таа ощутил, как от этой приторной сладости у него сводит скулы.
- Какие люди, - вместо ответного приветствия наконец смог выдать он, шагнул в кабинет и прикрыл за собой дверь. – Вот уж кого не ожидал увидеть в своем кресле, так это тебя.
Манабу только усмехнулся, прекрасно слыша сарказм в голосе брата, но спокойно игнорируя его, а Минако, которая, видимо, заподозрила, что не стоило устраивать гостя на начальственном месте, поспешила объяснить:
- Манабу пришел почти час назад… Ну, ты же знаешь, Таа, я всегда рано на работу прихожу. А тебя нет. Ну, я и предложила дорогому гостю кофе…
На последних словах выражение лица девушки стало совсем мечтательным, и Таа понял, что именование Манабу "дорогим гостем" было не иронией, не данью вежливости. Что именно рассказывал брат его сотруднице, пока Таа не было, он не знал, но в том, что младший покорил ее, сомневаться не приходилось.
"Да что вы все в нем находите?!" – с непонятно откуда взявшейся яростью мысленно спросил Таа невесть у кого. Вероятно, скрыть недовольство ему не удалось, потому что Минако заметно смешалась и заерзала в своем кресле, не понимая, что сделала не так, и не зная, как теперь поступить, но на выручку ей пришел Манабу.
- Давно не виделись, Таа, - заметил он и хотел сказать еще что-то, но Таа перебил его:
- Не так уж и давно.
- Да уж месяц почти прошел. Для родственников встречаться так редко просто преступление.
"Вдохнуть, выдохнуть, успокоиться", - приказал сам себе Таа и сразу же последовал собственному совету. Он ума не мог приложить, какого черта Манабу явился к нему, да и не просто так, а еще и на работу, и это следовало немедленно выяснить, однако устраивать некрасивую сцену при постороннем человеке не хотелось. Потому, собрав всю свою волю в кулак, Таа повернулся к Минако и произнес так миролюбиво, как только мог:
- Минако, ты не будешь так любезна принести и мне кофе? Манабу, думаю, тоже не откажется.
На столе перед братом красовалось уже две пустые чашки – очевидно, подчиненная Таа за утро успела опоить его этим кофе, но возражать брат не стал, только одарил девушку ободряющей улыбкой, отчего та засияла еще больше и выпорхнула из кабинета.
Таа ожидал, что едва за ней закроется дверь, Манабу наконец прекратит скалиться, однако этого не произошло – брат продолжал разглядывать Таа с таким же удовлетворенным видом.
- Во-первых, стер со своей морды эту дебильную ухмылку, - с трудом сдерживаясь, чтобы не рявкнуть, потребовал Таа, как только Минако ушла. – Во-вторых, быстро слез с моего кресла.
- Ты такой грубый, - Манабу поднял брови в поддельном удивлении, улыбаться не перестал, однако одним плавным, грациозным движением встал из кресла и замер прямо перед Таа.
"Какой ты все же мелкий", - подумал в этот миг Таа и даже хотел зачем-то сказать об этом вслух, но слова сразу позабылись, когда он внимательней присмотрелся к стоящему прямо перед ним брату, который как раз в этот момент убрал за ухо длинную прядь и нагло посмотрел на Таа снизу вверх.
Манабу по сравнению с Таа был действительно совсем невысоким, чуть-чуть выше его плеча, однако именно в этот момент Таа почувствовал себя маленьким и беззащитным, потому что неожиданно понял одну простую истину, которую по неведомым причинам не осознавал прежде.
По большому счету в Манабу не было ничего безмерно очаровательного или сексуального. Да, он действительно стал выглядеть привлекательно, как Таа заметил еще в прошлую встречу, похорошел, можно сказать, стал красивым, но не настолько, чтобы сойти с ума от одного его вида. Да, часто думая о брате, Таа вспоминал какие-то незначительные, но притягательные, интересные детали, которые дополняли образ Манабу, делали его объемным и более заманчивым, что ли, но не более того. И в этот момент, рассматривая младшего брата, Таа снова отмечал, до чего же Манабу совсем не по-мужски мил и хорош, что он скорее смахивает на девушку, в крайнем случае, на славного мальчика-подростка, но никак не на взрослого мужчину.
Но обо всем этом Таа думал вскользь, потому что основной поразившей его мыслью была совсем другая, в одно мгновение лишившая сил дышать и думать.
"Я же хочу его", - внезапно осенило Таа, и он физически почувствовал, как широко распахиваются его собственные глаза.
Понимание этого стало таким очевидным и ясным, словно Таа неожиданно открылась всем известная истина, о которой он чисто случайно не знал, и теперь ему даже не верилось в то, что все так просто и логично. И хотя сама его душа бунтовала против этого открытия, внутренний голос нашептывал, что все так и есть. Именно из-за тайного неосознанного желания Таа так легко пережил разрыв с любимой девушкой – просто потому, что больше не хотел ее. Именно из-за этого он продолжал злиться и заводиться, когда представлял Анеко в объятиях Манабу, только ревновал он отнюдь не ее, а его. И именно по причине этой еще им самим не понятой страсти Таа часами думал о брате, воображал, как прикасается к нему и мысленно рисовал сцены, в которых поступил бы так или иначе, если бы имел возможность подготовиться к разговору с Манабу заранее.
- Красивый я, да? – весело поинтересовался Манабу, выводя Таа из суматошных размышлений, и Таа сам не знал, каким чудом ему удалось не вздрогнуть от этого вопроса.
- Кто тебе такое сказал? – ехидно поинтересовался он, обходя брата, который так и стоял, замерев, прямо перед ним, преграждая путь к креслу.
- Твой красноречивый взгляд, - хмыкнул в ответ Манабу, поворачиваясь, будто не желая ни на секунду выпускать Таа из поля зрения. – Ты так мною залюбовался, будто ничего лучше в жизни не видел.
Таа не нашелся, что на это ответить, только плечами передернул и опустился в кресло, а Манабу, недолго думая, тут же присел на краешек его стола. Такой фривольный жест возмутил Таа, и он хотел сразу же потребовать, чтобы Манабу немедленно убрал свою задницу с его рабочего места, однако в последний момент прикусил язык. Таа подумал, что со стороны брата он, наверное, выглядит беспомощно и комично. Ведь и правда, Манабу вторгнулся в его личное пространство, и теперь Таа только и делал, что причитал, упрашивая то встать с кресла, то прекратить улыбаться, то убраться с его стола. Однако теперь, глядя на Манабу снизу вверх, Таа запоздало подумал, что зря позволил младшему расположиться вот так: почему-то когда Манабу смотрел на него свысока, Таа чувствовал себя не в своей тарелке, словно брату так было проще вцепиться в его глотку.
- Впрочем, это неудивительно, - продолжил рассуждать Манабу, не дождавшись ответа на свою реплику. – Я уж точно красивей твоей девушки. То есть, бывшей девушки…
- Все никак не закончишь праздновать? – усмехнулся в ответ Таа, стараясь вложить в голос столько яда, сколько только мог. – Никак не нарадуешься, что тебе удалось обмануть глупенькую девочку?
- Ну а как же? – словно равнодушно пожал плечами Манабу, однако Таа на секунду показалось, будто глаза брата нехорошо блеснули. – Реванш – это так приятно.
- Какой еще реванш, Манабу? – заставил себя улыбнуться Таа, когда в его голову неожиданно пришла идея, которую он тут же решил воплотить в жизнь, и чтобы блеф выглядел наиболее правдоподобно, не позволил себе задуматься, сразу выдавая: – Анеко вернулась ко мне через неделю после нашего с тобой разговора.
Такого поворота брат никак не ожидал, и то, как младший переменился в лице, подсказало Таа, что он попал в цель. Неприятная улыбка не исчезла, Манабу не покраснел и не побледнел, но у него словно потускнел взгляд, когда он услышал эту новость, однозначно восприняв слова Таа как сообщение о том, что старший брат снова вместе со своей девушкой. По большому счету Таа ни в чем ему не соврал, а о том, что прогнал Анеко, просто не стал говорить, только Манабу все равно посчитал, что все его труды пошли прахом.
"Натуральная баба", - подумал в этот момент Таа, разглядывая его. – "Лживая, стервозная баба, которая плетет интриги и строит козни. Неудивительно, что мое подсознание не воспринимает тебя как мужчину…"
- Я был о тебе лучшего мнения, - после небольшой паузы произнес Манабу, уже совсем по-женски закинув ногу на ногу, качнув головой, изо всех сил изображая равнодушие, однако обмануть Таа он уже не мог. – А у тебя, оказывается, никакого чувства собственного достоинства…
- Уймись, Манабу. Я ее послал, - холодно отрезал Таа, не желая больше слушать, как младший в изысканной форме истекает ядом, и пока тот, пораженно уставившись на него во все глаза, не успел что-либо ответить, спросил. – Какого черта тебя сюда принесло?
- Можно подумать, я не могу просто зайти повидать дорогого брата… - в прежней манере сладким голосом продолжил Манабу, но Таа резко одернул его.
- У тебя три минуты для рассказа, что тебе здесь нужно, пока не вернулась моя коллега. После этого пойдешь вон отсюда. Усек?
Неожиданно грубые слова Манабу не особо смутили. Он криво усмехнулся, поглядел куда-то в сторону, но зато хотя бы перестал слащаво улыбаться, что безмерно обрадовало Таа, которому на самом деле не терпелось выяснить, для чего брата принесло сюда, все узнать и прогнать его прочь.
- Твоя коллега ходит за кофе минут по десять-пятнадцать, так что времени у нас намного больше, - как будто между прочим заметил Манабу, но увидев, как нахмурился его брат, сообразил, что пора заканчивать ходить вокруг да около, и потому наконец перешел к делу. – Я пришел, потому что мы с тобой еще не рассчитались.
Последнюю реплику Манабу не произнес, а выплюнул, теперь его манера изложения разительно отличалась от тех тягучих речей, которые он демонстрировал старшему до этого, и Таа невольно усмехнулся, отмечая, что сводный брат наконец обнаружил свою подлинную личину.
- Твою ж мать, Манабу, все тебе мало, - возвел глаза к потолку Таа. – Все никак не уймешься из-за своей покалеченной руки и такой же покалеченной судьбы…
- Причем тут рука? – чуть понизив голос, прошипел Манабу, а лицо исказила гримаса, тут же делая его выражение некрасивым и непривлекательным.
- А в чем тогда дело? – неподдельно удивился Таа. – Я, вроде как, сломал тебе руку и жизнь, а ты увел у меня девушку. На этом мы как бы оказались в расчете. Или этого твоей жадной душонке показалось мало?
- Я сейчас не о руке, - ледяным тоном отчеканил Манабу, немного выпрямляя спину, еще больше возвышаясь над Таа. – А о той гадости, которую ты сделал после.
- Нет, вы только посмотрите! – происходящее начало откровенно забавлять, и потому Таа в картинном жесте даже всплеснул руками, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться вполне искренне. – Я снова тебе нагадил! Снова напакостил. И когда это я только успеваю?
- Зря ржешь, идиот, - мрачно заверил его Манабу, но по выражению лица брата, Таа понял, что тот немного успокоился. – Ты, видимо, сам не представляешь, какую подлянку мне подсунул.
- Ну, так расскажи мне, любимый брат, - не меняя тона, великодушно предложил Таа, не без удовольствия отмечая, как на последних словах Манабу перекосило.
Младший снова сделал небольшую паузу, но, скорей всего, памятуя, что вот-вот вернется Минако, и не желая говорить при ней, долго отмалчиваться не стал, достал из кармана пиджака пачку и вытащил сигарету.
- Здесь не курят, - предупредил Таа, но брат пропустил его слова мимо ушей, сунул сигарету в зубы и щелкнул зажигалкой.
Терпеть такое свинство в собственном кабинете Таа не собирался и хотел собственноручно вытащить сигарету изо рта Манабу, чтобы выбросить ее в мусорную корзину, но почему-то сразу не сделал этого, а через пару секунд уже не смог. Губы брата сомкнулись на фильтре, и Таа только теперь отметил, что и они у Манабу очень красивые и правильной формы, будто специально подведенные карандашом. Зажигалка у младшего была дорогой, наверняка подаренной, потому что Таа показалось, что он успел рассмотреть на серебристом боку гравировку. В тонких пальцах она смотрелась изыскано и снова совсем не по-мужски, и курил брат до неприличия эротично, как обычно курят не в меру притягательные герои фильмов: смотрел куда-то в сторону, опустив длинные ресницы, дым выпускал вниз, а из-за негнущихся пальцев жест, с которым он сжимал сигарету, опять показался Таа каким-то неприличным.
К счастью, молчание, с которым Таа взирал на него, Манабу расценил не как замешательство, а как ожидание объяснений, и никаких едких комментариев относительно неожиданной бессловесности старшего не последовало. Вместо этого Манабу затянулся, выдохнул дым и, поглядев куда-то за окно, наконец заговорил по сути, объясняя, для чего явился.
- Как тебе прекрасно известно, у меня была выставка, и эта выставка не просто провалилась, а провалилась с треском.
- Какая еще выставка? – вопросительно поднял брови Таа, и Манабу закатил глаза к потолку.
- Давай прекратим делать вид, что ничего не знаем друг о друге, идет? – с притворным миролюбием попросил он. – Ты следишь за моей жизнью и знаешь о ней больше, чем некоторые мои близкие друзья.
- У тебя есть друзья? Откуда?
- Ладно, проехали, - отмахнулся Манабу, не желая быть втянутым в бессмысленную перепалку и явно оставаясь при своем мнении, а Таа почувствовал, что от произнесенных братом слов ему становится не по себе, потому как он на самом деле следил за Манабу, делая это постоянно и достаточно давно. – Так вот, я думаю, как художник, ты мог оценить, что фотограф я весьма неплохой, но на выставку вынес работы весьма средние. А знаешь почему?
"Почему?" – чуть было не задал мучивший его так долго вопрос Таа, но чудом промолчал, продолжая демонстрировать недоуменное выражение лица, будто знать не ведал, о чем идет речь.
- Потому что ты, урод, когда протаранил мою машину, расколол фотоаппарат со всеми конкурсными работами, - на этих словах Манабу резко склонился к Таа, и тот невольно отпрянул назад, насколько позволяла высокая спинка кресла. – И из-за тебя, гниды, мне нечего было выставить на показ.
Злые прищуренные глаза Манабу оказались так близко, что у Таа на секунду перехватило дыхание, и он почувствовал, как у него пересохло во рту. Он с трудом сдержался, чтобы не сглотнуть испуганно, но его тело отреагировало само, без участия разума: Таа словно со стороны увидел, как потянул вперед руку, уперся ею в плечо Манабу и заставил брата отстраниться, медленно, но твердо.
- Гнида, урод… С ума сойти, сколько всего, - насмешливо протянул Таа, про себя ужасаясь собственной реакции на неожиданную близость брата. – Манабу, ты бы определился, а то я не буду знать, на что откликаться.
Младший на это ничего не ответил, продолжая смотреть на Таа немигающим неприятным взглядом, но буквально через секунду, опомнившись, снова поднес сигарету к губам и затянулся.
- Фотографии ты уничтожил, но у меня, как у любого фотографа, имелись свои запасы. Разумеется, я нашел, что показать на выставке, вот только мои студенческие наработки оказались слабоватыми для того, чтобы делать себе имя.
Теперь Манабу говорил совершенно спокойным ровным голосом, будто это не он, сверкая глазами, всего минуту назад был готов наброситься на брата, движимый ненавистью за испорченную выставку. Таа даже моргнул, гадая, бывает ли подобное в природе, чтобы настроение человека менялось так часто, или Манабу просто плохой актер, который бросается из крайности в крайность.
"Неуравновешенная истеричка", - дал новое определение брату Таа, а вслух произнес совсем другое.
- Манабу, я правильно тебя понял? – вкрадчиво спросил он. – Сначала я жил себе счастливо, около семи лет, не видел тебя и не вспоминал даже. Потом ты явился, испоганил мою личную жизнь и вышел из ситуации таким себе триумфатором. А теперь оказывается, что я еще в чем-то перед тобой виноват. Так?
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:08 | Сообщение # 24
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
- Да, именно так. Ты бедный и несчастный, а я – такой плохой, - на этих словах Манабу раздавил окурок в пустой чашке из-под кофе и спрыгнул со стола, а Таа с неподдельным любопытством проследил за ним взглядом.
- Так зачем ты приходил? – поинтересовался он, когда понял, что Манабу собрался уходить.
- Приходил предупредить тебя, что если в твоей жизни случится какая-то неприятность – имей в виду, это все благодаря мне, - обернувшись через плечо, Манабу снова недобро улыбнулся, и Таа заставил себя рассмеяться, будто бы от души, хотя на деле ничего забавного в сложившейся ситуации он не видел, и более того, невольно почувствовал, как от нехорошего взгляда младшего брата ему становится не по себе.
- Ты мне угрожаешь, я правильно понял? – с деланным весельем уточнил он, и Манабу в ответ мотнул головой, отчего его длинная челка упала на глаза.
- Ни в коем случае. Я предупреждаю. Раз ты решил разрушить мою карьеру фотографа…
- Твою мать, Манабу! – услышав последнюю реплику брата, Таа уже неподдельно возмутился и в очередной раз возвел глаза к потолку. – Сначала я разрушил твою карьеру музыканта. Теперь твою карьеру фотографа. Создается впечатление, что я только тем и занимаюсь, как бегаю за тобой и что-то рушу.
- Да, у меня тоже создается такое впечатление, - кивнул Манабу и скрестил руки на груди, глядя на Таа исподлобья с нечитаемым выражением лица.
- Много чести тебе, дорогой братец, - по возможности равнодушно отчеканил Таа. – Я о тебе все эти годы не вспоминал даже, пока ты не появился и не полез под юбку моей девушки.
Манабу открыл было рот, чтобы ответить что-то, наверняка едкое и колкое, однако в этот момент открылась дверь, пропуская внутрь Минако с двумя чашками кофе.
- Вот и я, - объявила коллега Таа. – Манабу, тебе капуччино с двойными сливками, как ты любишь.
Брат сдержанно улыбнулся ей, проглатывая так и не произнесенные слова, а Таа с непонятным ему самому раздражением подумал о том, что Манабу даже кофе пьет, как баба, с горкой воздушной пены. И что самое интересное, Минако за краткий срок общения успела узнать, что именно тот любит, и теперь стремилась угодить.
- Спасибо большое, только мне уже надо бежать, - извиняющимся тоном произнес Манабу, а улыбка Минако сразу померкла, будто ей сообщили о чем-то бесконечно печальном.
- Вот как? Но кофе…
- Не хочу отвлекать вас от работы. Вы ведь и так до рождества рискуете не успеть.
Произнося это, Манабу неотрывно смотрел на Таа, и тот почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок и от этого взгляда, и от смысла самих слов. Таа задался вопросом, когда только Манабу успел выведать подробности относительно сроков их работы, и что еще ему удалось узнать. Таа не представлял, чтобы брат как-то мог навредить ему на рабочем поприще, однако от понимания того, что младший знает намного больше, чем ему положено, становилось тревожно.
Минако продолжала болтать, зачем-то предлагая Манабу заходить почаще, брат что-то односложно отвечал на это и торопливо прощался, судя по всему, не видя больше причин оставаться здесь, а Таа задумчиво разглядывал брата, только теперь отмечая, до чего просто, но при этом стильно тот выглядел. На Манабу был самый обыкновенный серый костюм, однако присмотревшись внимательней, Таа заподозрил, что вещь вполне могла оказаться брендовой. А под пиджаком была белая тонкая кофта под самое горло. Одежда ничуть не скрывала худобу брата, наоборот, будто подчеркивала ее, только почему-то от этого Манабу казался только привлекательней.
"Где у него внутренние органы помещаются?" – с ехидством спросил сам себя Таа, однако сам не разделил собственного наигранного веселья. Когда Манабу чуть наклонился, отряхивая брюки, слабо улыбнулся на прощание Минако и убрал за ухо выбившуюся прядь волос, Таа даже не заметил, что задержал дыхание, наблюдая за этими простыми, но отчего-то невероятно притягательными движениями.
- До скорой встречи, Таа, - на прощание улыбнулся Манабу, заставляя его выйти из странного оцепенения, и Таа только головой кивнул, не зная, что ответить на это сомнительное прощание.
Едва за Манабу закрылась дверь, Минако тут же уселась в свое кресло и даже пару раза прокрутилась вокруг своей оси.
- Таа, ну какой же у тебя чудесный брат! Почему ты никогда о нем не рассказывал? – мечтательно протянула она и уставилась куда-то вверх.
- Что я должен был о нем рассказывать? – хмуро поинтересовался Таа и поглядел туда же, однако ничего интересного на потолке не обнаружил.
- Ну, что он такой красивый, и интеллигентный, и элегантный, и воспитанный…
- И голубой, - мрачно вставил Таа, прерывая льющийся поток лестных эпитетов в адрес брата.
- Как голубой? – оторопело переспросила его коллега, и Таа только вздохнул.
- Как небо, Минако. Голубой, как небо.
- Да не может такого быть…
- Может. Женщины его не интересуют, - заверил ее Таа, про себя уточнив, что исключением являются женщины сводного брата Манабу.
- Вот так всегда, - вздохнула девушка и подвинулась ближе к столу, пристраивая на нем локти. – Увидишь праздник жизни, а оказывается, он не на твоей улице.
- Точно не на твоей, - согласился с ней Таа, включая компьютер и решая, что пора начинать работать, а Манабу и его глупые угрозы выбросить из головы.
- Может, его можно спасти? – задумчиво протянула девушка, глядя прямо перед собой. – Может, он просто не встретил достойную женщину?..
- Минако, я тебя умоляю, - возмутился Таа. – Займись лучше работой… И кстати. Манабу расспрашивал о нашем проекте?
- Ага, расспрашивал. А что? – встрепенулась Минако. – Ты ему, похоже, совсем ничего не рассказываешь. А ему все было интересно. Ну, я ему рассказала. Тут же ничего такого? Он же ведь твой брат, а не наш конкурент…
- Ага… - протянул Таа, про себя пытаясь понять, есть ли в этом на самом деле что-то такое или нет.
По идее все, что ему могла поведать Минако, Манабу мог выяснить у кого угодно в их конторе. Более того, даже если б он просто заявил, что хочет поучаствовать в тендере, ему бы рассказали все то же самое. И даже если девушка поделилась идеями самого Таа, без какого-либо визуального подкрепления они мало что из себя представляли – все равно что описывать словами прелесть Джоконды. Однако, понимая все это, Таа чувствовал, как в глубине его души обосновывается неприятное предчувствие.
"Если в твоей жизни случится какая-то неприятность – имей в виду, это все благодаря мне", - вспомнил он недавно произнесенные Манабу слова, и хотя Таа тут же приказал выбросить дурное из головы, уходить неприятные мысли не желали.
Минако продолжала свою пустую болтовню о том и о сем, а Таа думал о своем, когда его взгляд неожиданно наткнулся на составленные рядом чашки, из которых девушка, видимо, угощала Манабу кофе.
"Твоя коллега ходит за кофе минут по десять-пятнадцать", - тут же вспомнилась ему другая реплика Манабу, и тут же Таа задался вопросом: как надолго Минако оставляла брата одного в их кабинете?
- А что, Манабу так понравился наш офисный кофе? – прервал словесный поток девушки Таа, и та даже запнулась на полуслове, не сразу понимая, о чем ее спрашивают.
- Да, очень. Три раза просил меня сделать, - с гордостью объявила Минако, будто кофе варила она сама, а не кофе-машина. – Он еще любит с двойными сливками, а их пока взобьешь этим капуччинатором! Для такого красавца никаких усилий не жалко, конечно, но… Нет, ну это ж надо, чтоб ему совсем не нравились женщины…
Минако снова сокрушенно покачала головой, но Таа уже не слушал ее, чувствуя, как под сердцем разрастается ничем не обоснованное, но от этого не менее ощутимое неприятное чувство.
…Подозрения и не совсем осознанные опасения, которые мучили Таа из-за визита брата к нему на работу, быстро померкли, так как Таа логично рассудил, что нагадить как-то на профессиональном поприще Манабу ему не сможет. Однако уже к вечеру другие чувства, еще более пугающие и волнующие, вытеснили все прочие из его души.
Таа толком не помнил, как пережил этот рабочий день, лишь одно знал точно: закончился он достаточно быстро, потому что голова была занята чем угодно, только не работой. И хотя в офисе он засиделся до десяти часов вечера, а домой попал ближе к полуночи, ощущения долгого рабочего дня, как и усталости, Таа не испытывал, до того взволнованно и взбудоражено он себя чувствовал.
Мысли о его желании, самом обыкновенном влечении не давали покоя. Периодически он ловил себя на том, как зависает на месте, глядя в окно в ожидании неизвестно чего, не думая ни о чем, лишь перебирая в памяти смутные образы. И пускай это влечение, в котором он неожиданно себе признался, было и правда самым обычным, слишком уж неподходящим стал объект желания.
Таа не интересовали мужчины, никогда и ни в каких ситуациях. Хотя к гомосексуализму он относился в целом спокойно и придерживался мнения, что в недалеком будущем границы между полами сотрутся и исчезнут окончательно, для себя связь с мужчиной не считал приемлемой даже не по каким-то моральным принципам, а просто от того, что в представителях своего пола Таа не видел ничего привлекательного. И если бы однажды он поймал себя на мысли, что хочет вступить в связь с мужчиной, Таа, скорей всего, не испытал бы ни ужаса, ни отвращения, и не подумал бы, что ему пора лечиться. За исключением одного конкретного случая – если бы он захотел самого отвратительного и ненавистного ему человека на свете.
- Я сошел с ума, - поделился Таа с пустой квартирой сделанными выводами о собственном состоянии, и голос, прозвучавший в полной тишине, показался ему странным и непривычным, будто принадлежащим кому-то другому.
"Мне нужна девочка", - уныло констатировал Таа, разуваясь и стаскивая с плеч куртку. – "Можно и за деньги…"
В своей жизни Таа никогда не пользовался платными интимными услугами, не испытывая в этом потребности, потому что желающих провести с ним время всегда хватало. Но теперь, когда он работал по шестнадцать часов в сутки, и на досуг не оставалось сил, Таа подумал, что обратиться к девушкам соответствующей профессии будет не так уж и плохо. В конце концов, времени на свидания, ухаживания и прочее у него не было, а свихнуться на почве собственной неудовлетворенности Таа не хотел. То, что он пожелал сводного брата, Таа настойчиво списывал исключительно на гормоны и переутомление, от которого голова перестала соображать нормально. Ведь в Манабу не было ничего привлекательного, ничего интересного, и ничего, вызывающего влечение, тоже.
"Как только сдадим проект, займусь этой проблемой", - пообещал себе Таа, логично рассудив, что до завершения осталось не так уж и много, и он как-нибудь перетерпит без секса этот недолгий промежуток времени.
Однако собственная уверенность в этом значительно ослабла буквально через пятнадцать минут, когда Таа, наскоро перекусив, наконец добрался до душа. Стоя под теплыми струями и пытаясь расслабиться, он старательно приказывал себе не думать ни о чем лишнем, только о теплой постели и о сне, однако образ младшего брата, ненавистный и такой навязчивый, вставал перед его мысленным взором.
Опершись обеими руками на стену, пока вода лилась ему на спину, Таа убеждал себя в том, что в Манабу не было ровным счетом ничего такого, чем стоило заинтересоваться. Младший брат даже на мужчину не походил, был совсем невысоким и тощим. С другой стороны, с женщиной у Манабу тоже было мало общего. И улыбался он некрасиво. Таа хотел мысленно перечислять дальше недостатки брата, но неожиданно понял, что на отталкивающей улыбке и неспортивном телосложении доводы исчерпали себя. Перебирая в уме все, к чему теоретически можно было придраться, Таа приходил к выводу, что у Манабу очень красивый профиль и удивительные, почти черные глаза – настолько темные, что при определенном освещении кажется, что зрачки сливаются с радужкой. О том, какие у Манабу невероятные руки, длинные пальцы и тонкие запястья, Таа думал и раньше, а еще прежде он отмечал, насколько низкий голос брата не соответствует его хрупкому облику. Только до этого Таа почему-то не задумывался о том, что голос у Манабу сам по себе тоже был завораживающим, почти гипнотизирующим.
А еще, помимо всего, что он и так знал о Манабу прежде, Таа вспомнил сегодняшний визит брата: как тот сидел на его столе совсем близко, как опирался больной рукой о столешницу и смотрел на него сверху вниз своими невероятными глазами. Таа сам не понял, как всего лишь на секунду представил, что Манабу смотрит на него так при совсем других обстоятельствах, в постели, опираясь на обе руки возле его головы, медленно склоняясь все ниже, улыбаясь насмешливо, будто заранее зная, чего ждет от него Таа, чего давно хочет, о чем мечтает. И наверняка у Манабу потрясающе пахла бы кожа, а кончики длинных темных волос щекотали бы его грудь, когда Манабу наклонился бы совсем низко, прежде чем поцеловать…
Понимание происходящего накрыло Таа как взрывной волной. Он сам не осознавал, о чем думал, будто погрузился в какую-то невнятную полудрему, и неожиданно сообразив, что из-за собственных фантазий успел возбудиться, испытал неподдельный ужас. Одно дело – понимать и ловить себя на том, что хочешь собственного брата, совсем другое – мечтать о нем и дрочить в душе. Таа был уже настолько возбужден, что остановиться не смог бы ни при каких обстоятельствах, и тело среагировало быстрее разума, когда он поспешно дернул кран, переключая горячую воду на холодную.
Ледяной поток, окативший Таа с головы до ног, заставил прийти в чувства. Хватило буквально секунды, чтобы Таа встряхнулся и пулей вылетел из душевой кабинки, чтобы тут же опереться на стену, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Сердце колотилось, как заведенное, и Таа не знал из-за чего в большей мере: из-за его ненормальных сумасшедших мыслей или из-за холодной воды.
- Откуда ты только взялся?.. Спустя столько лет… - в бессильной злобе прошептал Таа, дергая полотенце с сушилки, желая поскорее согреться, потому что из-за холода у него разве что зубы не стучали.
И хотя умом Таа понимал, что во всем произошедшем с ним только что Манабу был вовсе не виноват, в его душе распускалась настоящая злость на брата. Почему-то Таа ни с того ни с сего вдруг задался вопросом, что Манабу испытывал к нему на самом деле. Таа привык думать, что все годы, проведенные вместе, младший ненавидел его. Но теперь, вспоминая об этом, Таа приходил к выводу, что ненависть не может жить столько, и если Манабу так долго вынашивал план мести за свои сломанные пальцы, то воплотив его, должен был отстать, наконец. Однако брат снова явился с какими-то новыми, откровенно надуманными претензиями. Таа не знал, правду ли сказал ему Манабу, жалуясь на сорванную выставку, да и не хотел гадать, но то, что младший не убрался из его жизни, настораживало и наводило на какие-то смутные и не совсем понятные самому Таа подозрения, больше похожие на предчувствия.
"Может, ему что-то от меня нужно?" – размышлял Таа, укладываясь в постель и натягивая одеяло до самых ушей: почему-то после холодного душа ему никак не становилось теплей, словно мерзло не его тело, а что-то в глубине души. И как теперь согреться, Таа не представлял. – "Но что? Нас же ничего теперь не связывает. Разве что… квартира?"
Действительно, единственным, что по-прежнему объединяло двух братьев, оставалась родительская квартира, которую они так и не продали, и за которой продолжали следить, хотя для чего это было ему нужно, Таа не знал. И если в момент гибели родителей ему было горько и больно расставаться с родным домом, то теперь он понимал, что без сожалений смог бы отказаться от него. Лежа в постели и глядя прямо перед собой, Таа думал о том, что некогда дорогой дом теперь уже не вызывает тех трепетных сильных чувств, как прежде. Ему и сейчас было приятно вспоминать о солнечных днях своего детства, проведенных в кругу семьи, однако время действительно подлечило, подернуло дымкой боль потери, и теперь Таа осознавал, что цепляться за прошлое таким банальным способом, как сохранением за собой бездушной недвижимости, как минимум глупо. Зато квартира казалась ему той самой тонкой нитью, которая связывала его с братом, появившимся так внезапно спустя семь лет и нарушившим мир и благополучие в его успешно складывающейся жизни.
"Надо продать ее", - сказал сам себе Таа, и почему-то это решение принесло такое облегчение, словно одной силой мысли он разорвал узы, соединяющие его с Манабу. Утвердившись во мнении, что брата надо вычеркнуть из жизни, перестать, наконец, следить за ним в социальных сетях и отказаться от общего имущества, которое они по-прежнему делили на двоих, Таа успокоено выдохнул и почти сразу уснул глубоким сном без сновидений.
Наутро решимости у него не убавилось, и на удивление у Таа достаточно успешно получилось начать воплощать задуманное в реальность. Видимо, едва не случившаяся с ним неприятность в душе – по-другому окрестить попытку подрочить на сводного брата Таа не мог – изрядно напугала. Таа тревожили собственные темные желания, ненормальные, идущие в разрез с любыми принципами морали, и потому бороться с ними Таа начал особенно рьяно, впервые за много лет прекратив следить за Манабу в интернете. Разобраться со своей половой жизнь, а также с продажей квартиры, Таа решил, когда закончится проект, то есть после рождества и нового года. План задач был установлен, и Таа старательно следовал ему, погрузившись в работу и запретив давать себе слабину.
До сдачи проекта – большой общей презентации, на которой участники должны были представить свои коммерческие предложения – оставалось меньше двух месяцев.
…И хотя время летело очень быстро, к моменту сдачи работы Таа не без гордости отмечал, что, фактически, он все успел.
Последнюю неделю перед презентацией весь офис гудел и днем, и ночью, и порой Таа казалось, что его противники даже спать домой не уходят. Минако стоически помогала ему во всех делах, вопреки усталости и недосыпу, и Таа был безгранично благодарен ей за оказанную помощь, уже сейчас думая о том, что в будущем было бы неплохо продолжить совместную работу, потому что как коллега и сотрудница Минако его устраивала во всем.
- Я тоже хочу пойти на презентацию, - заявила ему девушка накануне важного события и, тут же смутившись, уточнила. – Можно?
Таа только плечами пожал и кивнул, соглашаясь. Ничего против присутствия Минако он не имел, хотя выступать и докладывать о проекте собирался лично, и теперь помощь ему не была нужна. Но Таа прекрасно понимал желание помощницы увидеть собственными глазами, как все пройдет, а заодно поглядеть, что предложат их конкуренты: хотя со своими коллегами по цеху они трудились в одном офисе, каждый тщательно берег свою идею и даже словом не позволял себе обмолвиться о задуманном, если приходилось пить кофе или курить с кем-то из конкурентов. Таа даже представить не мог, что именно собирались представить на презентации другие дизайнеры.
Первый этап сдачи работы был назначен на дату за две недели до рождества. В этот день предложенные проекты должно было рассмотреть руководство рекламного агентства, выбрать три, от силы четыре лучших, чтобы через несколько дней продемонстрировать заказчику и предложить взять на разработку понравившийся вариант. В тендере участвовало немало талантливых молодых дизайнеров, однако наибольшие надежды агентство возлагало на тройку самых лучших, уже успевших зарекомендовать себя в работе специалистов. Разумеется, Таа в их число не входил, и потому чувствовал, что должен прыгнуть выше собственной головы, лишь бы использовать этот шанс. Хотя в себе он был уверен, в день презентации Таа проснулся в страшном волнении.
Отчего-то у него было такое чувство, что сегодня решится не просто вопрос относительно его места работы, а вообще всего будущего. Подъехав к зданию рекламного агентства, где он проработал несколько последних месяцев, и, выкурив третью за утро сигарету, Таа неожиданно понял, что даже если он не пройдет отбор – это не самое худшее. Главным для него было оценить собственные силы, сравнить результат своей работы с результатами других, более опытных дизайнеров, а после дать адекватную оценку своему таланту.
"Это как экзамен", - подумал Таа и даже улыбнулся невольному сравнению. Хотя он рассчитывал и очень надеялся на победу, самым важным теперь казалось даже не показаться лучшим, а понять самому, что он из себя представляет.
- Волнуешься, босс? – раздался сзади насмешливый голос, и, обернувшись, Таа увидел свою помощницу, взволнованную и взбудораженную.
Создавалось впечатление, что Минако переживала даже больше него: глаза девушки лихорадочно блестели, улыбалась она немного нервно, а лицо казалось бледнее обычного.
- Кстати, не особо, - честно признался Таа и кивнул в сторону входа в здание, без слов предлагая Минако следовать за ним.
- Везет тебе, - не без зависти протянула его коллега. – А я так переживала, что всю ночь почти не спала. Конечно, проект-то твой, но я за него волнуюсь, как за собственного ребенка.
- Он и твой тоже, - возразил Таа. – Ты мне так помогла с этой работой, и я тебе очень благодарен.
- Ой, да ладно! – отмахнулась девушка, однако по слабой неуверенной улыбке Таа понял, что ей было приятно услышать такое признание. – Я из этой работы вынесла только то, что никогда не смогу работать так, как ты.
- Это почему же? – удивился Таа.
- Потому что ты – гений, - торжественно заверила его Минако, и хотя голос ее звучал весело, Таа понял, что произнесенные слова были скорее искренним признанием, чем шуткой.
- Называй меня теперь Таа-сама, - ответил на это он, но Минако только рассмеялась.
- Еще чего! Обойдешься.
- Никакого почтения гениям, - деланно возмутился Таа, а развеселившаяся девушка снова радостно улыбнулась ему.
Все прочие приготовления, необходимые для демонстрации, должны были быть сделанными обслуживающим персоналом: еще накануне Таа и Минако подготовили все, что было нужно для презентации – плакаты, видеоматериалы и прочее. Все это к назначенному часу должны были доставить в конференц-зал, и потому Таа и его коллега направились прямиком туда.
Когда они вышли из лифта и подошли к нужной двери, Минако, прежде чем переступить порог, поймала Таа за рукав и потянула в сторону.
- Знаешь, я хотела тебе кое-что сказать, - зашептала она, глядя прямо в его глаза, и взгляд девушки при этом был настолько серьезным, что Таа даже растерялся на секунду. – Про гения… Я не шутила. Серьезно, Таа. Я не самый опытный специалист, конечно, но когда у тебя вдохновение, ты будто изнутри светишься.
- Ну… Спасибо, - неуверенно пробормотал Таа, смутившись и даже отступив немного назад, не зная, что отвечать на такие лестные и искренние признания.
Однако Минако и не ждала от него никакой обратной связи, продолжая говорить:
- Я это все к чему… Не знаю, что там подготовили остальные, но они такие все напыщенные ходили, наверняка, тоже что-то крутое задумали. А отношение к ним более лояльное, от них ждут шедевра, в отличие от тебя. Поэтому я просто хотела сказать, что даже если ты не пройдешь отбор, имей в виду, что это очень субъективно и непоказательно. Потому что ты очень талантливый.
- Что значит "не пройду"? – как будто возмутился Таа, и Минако неожиданно улыбнулась ему искренне и открыто, а радостное выражение лица тут же сменило серьезное.
И хотя слова неопытного, еще более молодого, чем он, дизайнера, не стоило принимать всерьез, Таа согревала мысль о том, что кто-то думал так о нем и о его работе. Осознание этого придало уверенности и подняло настроение, а сам он еще раз утвердился в понимании того, что это первое в его жизни серьезное профессиональное испытание, что сейчас он оценивает свои силы, и что даже провал не будет означать финал, ведь, в конце концов, Таа еще только учится.
- Спасибо. Мне приятно, что ты так думаешь, - поблагодарил он Минако и, не зная, что еще сказать, шагнул к дверям конференц-зала.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:09 | Сообщение # 25
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Так как презентация проходила в стенах рекламного агентства, ее можно было назвать скорее неформальным мероприятием. И хотя собралось все руководство и все участники тендера, отсутствие заказчика, для которого выполнялась работа и перед которым были ответственны все работники компании, создавало относительно непринужденную атмосферу. Поздоровавшись со всеми, Таа и Минако расположились на своих местах и приготовились к долгому ожиданию. По существующей на предприятии традиции первыми должны были выступать уже зарекомендовавшие себя специалисты, а все прочие, к которым относился и Таа, следовали за ними в произвольном порядке.
Глядя, как медленно заполняется зал, как собираются остальные дизайнеры, взволнованные и серьезные, Таа понял, что снова испытывает чувство, схожее с переживаниями перед экзаменом. Он вспомнил, как во время учебы всегда старался отвечать одним из первых, чтобы не ждать долго и не накручивать самого себя, лишь бы отстреляться поскорей и быть свободным. Однако теперь от него не зависело, каким по счету выступать, и ничего не оставалось, как терпеливо ждать и стараться не нервничать.
- Все будет в порядке, - прошептала Минако, подмигнув ему, каким-то образом разгадав, что за чувства мучают старшего коллегу, и Таа улыбнулся ей в ответ.
Первое выступление от одного из мастодонтов рекламного бизнеса не произвело на Таа впечатления. Рекламная кампания была продумана хорошо и досконально, программы выверены и точны – глядя на эту презентацию, Таа мысленно считал свои косяки и понимал, что отдельные, пусть и не ключевые моменты в своей работе он не учел.
Однако сама идея ему показалась бледной. Дизайнер делал акцент на самом товаре, со всех сторон демонстрируя великолепную машину и перечисляя ее достоинства и преимущества. Если бы Таа покупал автомобиль для себя, он тоже пожелал бы увидеть дельный ролик, раскрывающий сущность будущей покупки. Однако автомобиль, который они рекламировали, был скорее женским, и потому Таа казалось, что надо делать акцент на образах, связанных с потенциальной покупкой, внешней привлекательности товара, его гармоничности или даже на самих потребителях. В своей рекламной кампании Таа хотел задействовать как можно больше живых актеров, молодых девушек, чтобы возможные покупательницы, глядя на них, ассоциировали себя с этими красавицами, а автомобиль – с покупкой своей мечты. Реклама же, которую разработали первые серьезные конкуренты, не учитывала этого важного, по мнению Таа, аспекта.
- Отстой, - словно в унисон с его мыслями негромко произнесла сидящая рядом Минако, когда презентация закончилась и раздались вежливые аплодисменты.
- Не отстой. Просто другие приоритеты, - возразил Таа, хотя про себя мысленно согласился, что для такой машины реклама была действительно неподходящей.
- То есть, отстой, - удовлетворенно кивнула девушка, будто Таа своими словами выразил согласие.
Экзаменаторы – руководство рекламного агентства – задали вопросы дизайнеру, получили необходимые ответы, и на этом первое выступление посчитали оконченным.
Следующими на небольшую импровизированную сцену вышли два молодых, ненамного старше самого Таа, дизайнера, которые работали в паре. Таа знал, что Минако за что-то невзлюбила этих двоих, успев с ними то ли поспорить, то ли поругаться в процессе работы, и как он и ожидал, увидев неприятных ей коллег по цеху, девушка недовольно хмыкнула.
- Чем они тебе так не нравятся? – негромко поинтересовался Таа, пока выступающие заканчивали последние приготовления к своей презентации.
- А ничем, - пожала плечами девушка. – Какое-то подспудное неприятное чувство от них.
- Я думал, ты успела с ними поругаться, - заметил Таа, но Минако отрицательно мотнула головой.
- Нет, у меня просто подсознательное впечатление, что они какие-то скользкие.
Присмотревшись внимательней к готовившимся выступать дизайнерам, Таа неожиданно подумал, что его коллега, быть может, и права: молодые люди выглядели холеными и улыбались как-то слишком удовлетворенно, отчего складывалось впечатление, будто они что-то замышляют. Однако Таа тряхнул головой, прогоняя глупые мысли, вызванные небрежно брошенными словами Минако.
Только через секунду, когда началась презентация, Таа и думать забыл обо всем, что крутилось перед этим в его голове. Первым делом дизайнеры демонстрировали разработанные рекламные баннеры, и когда один из парней подошел к ноутбуку и запустил презентацию, Таа сперва решил, что он или сошел с ума, или видит какой-то глупый сон.
- Это… Как это?.. – выдохнула Минако, подаваясь всем телом вперед, глядя на происходящее во все глаза, и Таа с каким-то отчаянным весельем подумал, что реакция его коллеги говорит о том, что ему не чудится. – Таа, как… Как такое может быть?
Голос девушки достигал сознания словно через пелену, пока Таа не верящими глазами глядел на сцену, где разворачивалось удивительное действо: совершенно чужие, толком незнакомые ему люди демонстрировали его собственный проект. Сходство было до того близким, что поверить в такое совпадение было просто невозможно. Фотографии сменяли эскизы, эскизы – короткие ролики, следом за роликами следовали краткие пояснения дизайнеров, и Таа осознавал, что презентуемый проект если и отличается от его собственного, то в каких-то незначительных, совсем несущественных деталях, мелких последних штрихах, в то время, как основная суть полностью совпадала с его идеей.
- Я ничего не понимаю, - несчастным голосом пробормотала Минако, вцепившись холодной ладошкой в его запястье, тем самым выводя Таа из ступора.
Повернув голову, он увидел, что в глазах коллеги стоят слезы, девушка смотрела на него так обреченно, словно наблюдала крушение всего мира, и только в этот момент до Таа наконец начало доходить, что именно только что произошло.
"Это полный провал", - успел подумать он за секунду до того, как презентация закончилась, и в конференц-зале раздались аплодисменты.
Второе выступление работодателям и прочим присутствующим понравилось значительно больше: дизайнеров даже сдержанно похвалили, а вопросы задавали намного дольше. Но Таа слушал в пол-уха, как и не обращал внимания на тихие всхлипы сидящей рядом Минако. В этот миг он пока не думал о том, что скажет своему начальству, как объяснит, почему за несколько месяцев работы не подготовил ровным счетом ничего. Обвинять уже зарекомендовавших себя сотрудников в том, что они украли его проект, было делом бессмысленным – Таа понимал это уже сейчас, а какую правдивую ложь можно придумать, пока не представлял.
Мысли об этом существовали где-то на периферии, будто отдельно от Таа, в то время как сам он думал о том, что прекрасно знает, кто стоит за всем случившимся. Таа представить себе не мог, как Манабу удалось провернуть эту аферу, как тот смог настолько легко и просто поставить крест на огромном труде сводного брата, лишая его прекрасного шанса сделать большой шаг по карьерной лестнице. Но в том, что виноват был именно младший, Таа не сомневался.
"Я приходил предупредить тебя, что если в твоей жизни случится какая-то неприятность – имей в виду, это все благодаря мне", - словно из воспоминаний прозвучал голос ненавистного брата, и Таа разве что по лбу себе не дал за то, что тогда, пару месяцев назад, когда в последний раз видел Манабу, не воспринял эти слова всерьез.
…Когда на следующее утро Таа разлепил глаза, первым, что он почувствовал, была адская головная боль, вторым – такая же невыносимая тошнота. С трудом пошевелившись, Таа пришел к выводу, что он все-таки пока еще жив, а следом попытался воссоздать в памяти события вчерашнего вечера, что ему, как ни странно, удалось: несмотря на количество выпитого, помнил он все отлично…
- Таа, клянусь! Я ничего никому не давала! И не показывала! Не рассказывала даже… - Минако едва ли ни сбила его с ног, когда Таа вышел из здания офиса рекламного агентства, которое еще час назад считалось его местом работы, а теперь носило статус бывшего места.
Долгий разговор с руководством после презентации, на которой Таа так и не выступил, вымотал все душевные силы, потому, когда в его руку вцепилась заплаканная помощница, Таа почувствовал только безграничную усталость – для утешений у него просто не осталось слов.
- Я знаю, ты не виновата, - заверил ее Таа, однако этого Минако, видимо, показалось мало, и уже разревевшись в голос, девушка повисла на его шее.
Так и не придумав, что говорить начальникам, которые вызвали его для объяснений, Таа рассказал правду. Разумеется, ему не поверили, на что Таа заявил, что готов показать эскизы и наброски, сделанные его рукой, полностью совпадающие с идеей чужого проекта, в то время как у тех дизайнеров таких черновиков однозначно не было – в этом Таа заверил своих боссов. Но те снова не поверили, а проверять что-либо не захотели.
Уволили Таа фактически с позором, и теперь у него возникали серьезные сомнения, удастся ли ему с такой славой устроиться на работу хоть куда-нибудь, ведь номинально вина его была просто необъятной: на протяжении нескольких месяцев Таа получал установленный гонорар, ничего при этом не делая. По крайней мере, так посчитало его начальство, и именно такой слух теперь должен был пойти о нем.
Обо всем этом Таа решил подумать позже, когда немного отойдет от неприятного разговора, а заодно и от легкого транса, в который его повергло случившееся в этот день. Даже в самом страшном сне Таа не ожидал такого поворота событий.
- Минако, а давай напьемся сегодня? – вместо утешений предложил он, прерывая нескончаемый поток причитаний и вопросов девушки относительно того, как такое могло случиться.
- А давай… - неожиданно сразу согласилась всхлипывающая коллега, вытирая слезы.
Думая, куда можно поехать и набраться до беспамятства, Таа достал из кармана мобильный, чтобы для начала уточнить время, и увидел входящее непрочитанное сообщение, которое не заметил, потому что на момент начала важного мероприятия отключил звук на телефоне.
Почему-то сердце на секунду сжалось, когда Таа увидел незнакомый номер, а открыв сообщение, даже не удивился, прочитав: "Удачной презентации, любимый брат".
Минако даже отшатнулась от него, уставившись во все глаза и наверняка решив, что ее старший коллега свихнулся, но с Таа было все в порядке. Просто прочитав эту короткую реплику, он не смог сдержаться, чтобы не рассмеяться. Почему-то в этот миг о брате он думал не как о злейшем враге, хотя, видимо, именно этого добивался Манабу, - Таа думал о том, что его младший непроходимый идиот, который ведет себя не лучше тупого тинэйджера.
- Все в порядке, - поспешил заверить свою коллегу Таа, изо всех сил давя новый приступ смеха. – Я не сошел с ума, клянусь.
- Очень на это надеюсь, - с сомнением протянула Минако и уныло посмотрела куда-то вверх, в серое вечернее небо. – Потому что я вот точно сошла. Вообще не понимаю, что сегодня произошло, и на каком мы теперь свете.
- Зато я понимаю, - вздохнул Таа и, засунув мобильный в карман, так и не посмотрев на время, достал ключи от машины.
- Может, объяснишь и мне? – угрюмо поинтересовалась Минако, и Таа кивнул, соглашаясь:
- С удовольствием. Только для начала надо выпить.
Сколько именно порций коктейлей они осилили за тот вечер, Таа не считал и знать не желал, но их было очень много. Изрядно набравшись, он объяснил Минако, кто был виновником всего случившегося, а уже подвыпившая девушка рвалась все бросить, отправиться к Манабу и выцарапать ему глаза. Потом они выпили еще, развеселились, настроили огромных планов, в которых всем покажут, как обижать молодых и талантливых дизайнеров, и после, уже толком не соображая, отправились домой к Таа.
Приподнявшись на локте, Таа обнаружил Минако, лежащую рядом с ним в постели, однако в том, что ничего между ними вчера не было, он даже не сомневался. Они еле добрались до квартиры, Минако споткнулась на лестнице, сбила коленку и порвала колготки. Потом они с трудом доползли до спальни, где рухнули на кровать и отключились, даже не раздевшись.
Рассматривая лежащую рядом девушку, Таа уныло констатировал, что если быть неудачником – то быть им во всем: даже секса по пьяни с симпатичной коллегой у него не получилось. Хотя подсознательно Таа понимал, что это даже к лучшему. Минако никогда не вызывала у него романтических порывов, и он знал, что его равнодушие было взаимным.
Тяжело вздохнув, Таа нашел в себе силы встать и отправиться в душ.
После выпитого накануне есть абсолютно не хотелось, а от одной мысли о сигарете становилось дурно, но Таа все равно приоткрыл на кухне форточку и достал изрядно помятую пачку. Медленно потягивая кофе и глядя в утреннее пасмурное небо, Таа слышал, как проснулась Минако, как она не стала искать хозяина дома, а сразу направилась в душ, где через минуту зашумела вода. Но думал Таа в эту минуту не о коллеге и даже не о провалившейся презентации – он думал только о своем брате, маленьком ублюдке Манабу.
"Маленьком, но очень красивом ублюдке", - некстати подумалось вдруг Таа, но даже возразить самому себе у него не нашлось сил.
Последние месяцы, после того, как он поймал себя на преступных фантазиях о брате, Таа успешно боролся со своими чувствами и порывами. И если до этого он не один год выискивал информацию о младшем в интернете, то в момент, когда понял, что начал терять контроль, нашел в себе силы собраться и по возможности абстрагироваться от Манабу. Безусловно, иногда Таа думал о брате, а точнее – вспоминал о нем достаточно часто, чуть ли не каждый день. Однако усилием воли заставлял себя не теребить образ брата в собственном воображении.
И вот теперь, после столь долгой и успешной борьбы с собой, все усилия пошли прахом, потому что Манабу снова вернулся в его жизнь, да и не просто, а с апломбом и фейерверками.
"Чего тебе не хватает?" – мысленно обратился к сводному брату Таа, возводя глаза к небу. – "Успешный, благополучный, уж точно не бедный, а все покоя тебе нет… Что тебе от меня нужно? Умная, красивая, порочная дрянь…"
В этот миг Таа поймал себя на том, что думает о вещах, о которых думать не следует, а Манабу стоит перед его глазами, как живой, отвратительно-очаровательный и развратный. И еще осознал, что совершенно неуместно восхищается ловкостью и пронырливостью брата, который так умело мало того, что украл его идею, так еще и нашел, кому ее отдать. У Таа имелись подозрения, как именно Манабу провернул свою задумку, хотя доподлинно знать не мог, и при прочих равных даже поаплодировал бы находчивому засранцу. Вот только прочие были не равны – в результате махинаций младшего пострадал он сам.
- Почему я вчера не сдохла? – раздался за спиной голос, вырывающий Таа из мыслей, и вопреки всей сложившейся ситуации, а также собственному плачевному состоянию, он улыбнулся.
- И тебе доброго утра, Минако, - поприветствовал он и обернулся.
Его коллега более-менее привела себя в порядок, испорченные колготки выбросила, коленку залепила пластырем и выглядела в целом сносно, наверняка лучше самого Таа. Опустившись на табурет, она хмуро поглядела на него исподлобья и спросила:
- Что вчера было?
- Ничего не было, - поспешил заверить ее Таа, заподозрив, что девушка не так хорошо, как он, помнит события прошлого вечера, но вопреки его словам Минако нахмурилась пуще прежнего.
- Я знаю, что у нас с тобой ничего не было, - возмущенно произнесла она. – Я спрашиваю, что вчера было на этой чертовой презентации?
В ответ Таа только вздохнул и поставил перед Минако чистую чашку, тут же наливая в нее кофе, которого сварил заранее с запасом.
- Я же тебе вчера все объяснил, - напомнил он, но Минако недовольно мотнула головой.
- Так это не было пьяным бредом? Ты что, серьезно думаешь, что твой лапочка-брат провернул вот такое?
- Я не думаю, я знаю, - ответил Таа, отставляя кофейник и прислоняясь спиной к стене.
- Поверить не могу, - чуть ли ни застонала Минако, облокачиваясь на стол и с тоской глядя прямо перед собой. – Но как же? Ты говорил, что вообще с ним не общаешься…
- Помнишь, он заходил к нам? – прервал ее Таа и снова потянулся к кофейнику, решая, что еще одна чашка кофе ему не повредит. – Ты его несколько раз оставляла одного, и за это время в нашем кабинете он мог делать все, что угодно.
- Но компьютеры под паролями, - вяло возразила девушка.
- А папка со всеми моими эскизами и наработками нет, - заметил Таа. – И лежала она на столе, прямо у него под носом. Братик у меня фотограф, чтоб ты знала. Вот и устроил небольшую фотосессию документов.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:09 | Сообщение # 26
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
На последних словах Таа усмехнулся и снова прислонился к стене, теребя в одной руке блюдце, а в другой – небольшую чашку.
- Получается, это я виновата, - печально констатировала девушка и даже зажмурилась на секунду. – Я разболтала твою идею.
- Ты не виновата, - покачал головой Таа, говоря при этом чистую правду. – Виноват здесь только он.
- Вот урод, - процедила сквозь зубы Минако. – Но откуда он узнал вообще, что у тебя есть такая папка, и что у нас такой кабинет, куда никто не заходит? Откуда он узнал обо всем этом?
- Вот этого не знаю, - пожал плечами Таа и тут же неожиданно искренне добавил. – И кстати, знать не хочу.
- А я хочу, - внезапно рассердилась девушка и несильно стукнула кулачком по столу. – Неужели ты не пойдешь к нему и не посмотришь в глаза этой сволочи? И не спросишь, зачем он это сделал?
- Не пойду, - вяло усмехнулся Таа. – Потому что именно этого он добивается, хочет и ждет. Действовать, как ему нужно – это кормить тролля, никогда потом не отделаюсь.
- Я не могу поверить, - неподдельно возмутилась его коллега. – Да что у вас за отношения такие? Люди не всегда дружат с братьями и сестрами, но обычно, если отношения не теплые, то они хотя бы ровные. А у вас с ним что творится?
- Это очень долгая история, - снова невесело улыбнулся Таа. – И я не в настроении ее пересказывать. Если коротко, Манабу меня ненавидит.
После произнесенных им слов повисло недолгое молчание, Минако, призадумавшись, уставилась на собственные руки, сложенные на столе, а Таа сделал еще один глоток кофе. И когда девушка нарушила молчание, он даже не сразу понял, о чем та говорит.
- Мне так не показалось, - задумчиво заметила она, и Таа переспросил:
- Что тебе не показалось?
- Не показалось, что он ненавидит, - пояснила та. – Он с таким интересом расспрашивал о тебе, о твоей работе, говорил, что вы редко видитесь…
- Минако, я тебя умоляю, - вздохнул Таа. – Манабу, значит, еще и актер хороший. Мы не редко видимся, мы не видимся с ним никогда, понимаешь? Он хотел выпытать побольше, да и все.
- Ну не знаю, - снова неуверенно протянула девушка. – Был такой момент, когда я вышла, а потом захожу, а он рассматривает твое фото… Ну, то, которое в рамке, понял, да?..
О каком фото идет речь, Таа, конечно же, понял. Когда-то давно Анеко подарила ему необычную фото-рамку, в которой с одной стороны крепилась ее фотография, с другой – фотография Таа. Подвижная часть рамки крутилась вокруг своей оси, и можно было поочередно смотреть то на один снимок, то на другой. Когда Таа расстался с девушкой, он не выбросил и не убрал рамку, потому что настолько привык к безделушке, что даже не замечал ее – она и по сей день стояла на его, теперь уже бывшем, рабочем столе.
- Зачем он его рассматривал? – удивился Таа.
- Да откуда ж я знаю, - пожала плечами его коллега.
- Может, он на Анеко глядел? – решил уточнить Таа у Минако, которая не знала о причинах его расставания с девушкой, как не знала и о роли Манабу в этой истории.
- Да нет, точно на твою. И у него еще такое лицо было… В общем, я даже умилилась, как он смотрит на фото брата. А когда я зашла, он будто смутился и быстро эту рамку в сторону отставил.
Чашка со звоном опустилась на блюдце, и Таа поспешно поставил посуду на стол, отворачиваясь – меньше всего ему хотелось, чтобы девушка сейчас видела выражение его лица. Почему-то Таа казалось, что та легко прочитает все его мысли, которые опять страшили его самого. Слова Минако можно было, конечно, разделить натрое и не воспринимать всерьез, но в сердце что-то дрогнуло, когда он услышал рассказанную девушкой подробность того единственного визита Манабу, в последствие ставшего роковым для всего проекта Таа.
- В общем, как-то оно странно все, - резюмировала его коллега. – Мне не показалось, что он тебя ненавидит. Может, это все же не твой брат сделал?
Спорить и уговаривать дальше Таа не стал. Он лишь улыбнулся Минако, предложил еще кофе и попытался сменить тему. А о сложившейся ситуации решил подумать позже, когда сам немного успокоится.
…До рождества оставалось всего несколько дней, и внезапно потерявший работу Таа был полностью предоставлен сам себе. Поиском нового поприща он решил заняться уже после новогодних праздников, а пока пытался выспаться и восстановить душевное равновесие.
Само рождество он планировал провести у своих друзей по университету, которые, узнав, что он неожиданно остался один, с радостью пригласили его в гости. Потому никуда не спешащий Таа проводил дни за ленивым просмотром телепередач, отдыхом и неторопливым поиском подарков друзьям, с которыми собирался отмечать.
На глумливое сообщение Манабу он так и не ответил, как и не стал гадать, откуда брат узнал его телефон. Теперь Таа казалось, что младший брат пустил корни в его жизни и в курсе если не обо всем, то об очень многом. С этим надо было что-то делать, каким-то образом следовало разорвать эту незримую, но такую прочную связь. Размышляя об их отношениях, Таа думал о том, что младший в его жизни напоминает больной зуб, который ноет, мешает, портит существование, но от которого по неизвестным причинам никак не удается избавиться. Таа понимал, что тянуть дальше нельзя, что Манабу нужно популярно объяснить, почему он должен исчезнуть из его жизни, и он уже даже представлял, как сделает это. Единственным сдерживающим фактором оставалось то, что Таа ждал одного важного телефонного звонка.
В один из дней, выходя из торгового центра, нагруженный пакетами с покупками, Таа почувствовал, как в кармане вибрирует мобильный, и понял, что момент истины настал, потому что именно сегодня должно было произойти чрезвычайно важное событие – презентация рекламных проектов производителю автомобилей.
- Да? – перехватив норовящие упасть на землю пакеты одной рукой, Таа выхватил мобильный и приложил его к уху.
В рекламном агентстве у него остался один приятель, с которыми в процессе работы у Таа завязались теплые дружеские отношения, и, увольняясь, он попросил его сообщить о результатах тендера. Именно этот парень и звонил Таа, чтобы рассказать о том, как прошла сдача проектов.
Разговор продлился не более двух минут, но с глупой улыбкой Таа простоял посреди парковки намного дольше, прежде чем тряхнул головой и направился к своей машине.
Про себя он решил, что сегодняшний день – один из самых счастливых в его жизни, потому что он узнал о том, что его идея победила. Таа не мог сказать, что ему не было горько от того, что лавры, слава и гонорар достались другим, не заслужившим этого людям. Но эйфория от понимания того, что он, молодой и неопытный дизайнер, обошел сильных конкурентов, заглушала печальные мысли.
"Кто смог однажды, тот сможет и дважды", - решил Таа и приказал себе не отчаиваться, ведь он был уверен, что впереди его ждет большое будущее и отличная карьера. Если он справился один раз, значит, он реализует еще десятки не менее успешных проектов.
И теперь, узнав о результатах тендера, Таа решил не откладывать еще одно важное дело. В этот же вечер он собрался отправиться к брату, чтобы окончательно разобраться во всем, а со следующего года начать новую жизнь – жизнь, в которой не будет места Манабу.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:11 | Сообщение # 27
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Восьмой
Никогда прежде в жизни Манабу время не тянулось настолько медленно. Оно будто застыло, загустело как кисель, а Манабу увяз в нем и вроде бы и двигался вперед, только с трудом и нехотя, зависая и забывая о том, куда он идет и зачем. И если раньше Манабу случалось грустить и впадать в апатию, теперь он приходил к выводу, что его нынешнее состояние можно смело называть самой настоящей депрессией.
Уже который день подряд Манабу не покидал стен своей съемной квартиры, ленясь занять себя хоть чем-то. Все фотосессии и прочие рабочие вопросы он перенес, отложил до окончания праздников и теперь мог спокойно отдыхать, однако наслаждаться таким покоем не получалось. До рождества оставалось всего несколько дней, но праздничного настроения у Манабу не было.
Уже более часа он сидел в своем импровизированным кабинете перед компьютером, который даже не включил, откинувшись на спинку кресла и глядя через полуопущенные ресницы за окно в темнеющее вечернее небо. Наверняка со стороны Манабу казался флегматичным, однако внешность и поведение обманывали, потому что вопреки своему виду, Манабу было тревожно и тоскливо. А еще который день подряд его не покидало настойчивое и такое сильное предчувствие беды, словно тишина и покой, воцарившиеся в его жизни, были обыкновенным затишьем перед бурей. Манабу понимал, что подсознательно ждет чего-то, но чего именно, не понимал сам.
…Когда в благополучной и счастливой личной жизни наступил разлад, Манабу не заметил, однако его первые признаки почувствовал еще в день возвращения Алекса из Европы. Ожидая самолета в аэропорту, Манабу неожиданно поймал себя на понимании, что его не радует мысль о скором воссоединении с любимым человеком. И вроде бы он скучал по Алексу, и не было никаких предпосылок для того, чтобы не хотеть его видеть, однако Манабу просто знал, что он не считал дни до возвращения возлюбленного. Тогда он отмахнулся от неприятных мыслей, решив, что его голова просто занята опасениями за будущую выставку, на которой ему нечего презентовать, и приготовился изображать неописуемую радость, когда Алекс увидит его.
Тот и правда был бесконечно рад возвращению к Манабу, долго обнимал его прямо в аэропорту на глазах у всех, безостановочно рассказывал, как провел отпуск, а когда они добрались до дома, завалил Манабу подарками. Внимание и забота были приятны, но не более того, однако даже и эта мысль не обеспокоила Манабу, как и не взволновало то, что когда Алекс потащил его в постель, вместо желания он в первую минуту не испытывал ничего, кроме раздражения. И пока его тело занималось любовью с Алексом, мысли и чувства были где-то далеко.
Провальная выставка, на которую Манабу представил самые приличные из его не демонстрированных ранее работ, началась и закончилась, пора было забыть обо всем случившемся и жить дальше, радуясь своему личному счастью и успехам в работе, только почему-то Манабу не становилось веселей.
Самым неприятным в сложившейся ситуации оказалось то, что Алекс, который так сильно любил Манабу, не был дураком, как и не был ослеплен своим чувством. Когда они только познакомились, одним из качеств красивого европейца, привлекшим Манабу, был острый ум, а еще – проницательность. Алекс хорошо разбирался в формулах и теоремах, но как вскоре понял Манабу, человеческие души он читал с еще большей легкостью. Эта, безусловно, интересная и положительная черта в характере его возлюбленного, так понравившаяся в первое время Манабу, теперь сыграла против него: Алексу понадобилось совсем немного времени, чтобы заметить его охлаждение и потерю интереса. Часто Манабу ловил на себе долгие и внимательные взгляды Алекса, но на все вопросы, не случилось ли чего и не хочет ли он чем-то поделиться, Манабу отмалчивался или отвечал односложными отказами.
Обмануть Алекса, убедить его в том, что в жизни все по-старому, у Манабу не получилось, и в их таких прежде счастливых отношениях пошла трещина. Все меньше времени они проводили вместе, все реже занимались сексом, а еще через некоторое время почти перестали разговаривать. Манабу предчувствовал, что длиться вечно это не может, что Алекс не тот человек, который станет довольствоваться полумерой и что он не будет молча терпеть то, что от него отворачиваются и закрываются.
Все это Манабу понимал, но менять что-либо не хотел, а может, просто не мог, и потому с тщательно затаенной даже от самого себя болью ждал конца. Неизбежное расставание с человеком, который некогда был ему так дорог, не могло не быть горьким, но исправить ничего Манабу не мог, потому что знал: Алекса он не сможет обмануть, не сможет убедить в том, что тот по-прежнему является средоточием всех его мыслей и чувств, потому что место некогда действительно любимого человека в сердце занял его сводный брат.
…Когда перед выставкой Манабу остался без материала, он пережил настоящую панику, однако злости на Таа, виноватого в его беде, почему-то не испытывал. Не почувствовал он ее и позже, когда выставка закончилась провалом, но мысли о брате не шли из головы.
Вспоминая все, что его когда-либо связывало с Таа, Манабу понимал, что кроме взаимной вражды ничего никогда у них и не было. Начиная с самых первых дней знакомства, они по очереди делали друг другу гадости, будто соревнуясь, кто больней и изощренней ударит. И теперь, когда общее детство закончилось, а вместе с ним и поводы для мести, Манабу испытывал разочарование, с горечью признавая, что подсознательно ищет способ приблизиться к Таа, но не знает, как это сделать.
Брат правил его мыслями и чувствами, и чем больше проходило времени, тем острее Манабу осознавал, что он даже не скучает по ненавистному брату – он по-настоящему тоскует.
Понимание этого было отвратительным и гнетущим, из-за собственных чувств он все время ходил подавленный, борясь с мыслями, приказывая себе не думать, не вспоминать, не фантазировать о Таа, однако все попытки были тщетными.
Доходило до абсурда: Манабу мог по несколько раз на день удовлетворять себя, закрывшись в ванной, представляя рядом с собой самого ненавистного и одновременно желанного человека, а потом, ложась в постель, отворачиваться от Алекса и притворяться спящим, списывая отсутствие страсти на сильную усталость. Пару раз, занимаясь сексом со своим возлюбленным, Манабу, закрыв глаза, пытался представить рядом с собой брата, осознавая, что ведет себя недостойно и мерзко. Только толку от этих фантазий не вышло: Алекс был слишком нежен с ним, слишком заботлив и осторожен, а в воображении Манабу Таа трахал его всегда грубо и жестоко, наказывая за все, что младший сделал ему в прошлом. Манабу верил в то, что если брат и мог быть ласковым, то уж точно не с ним.
"Я схожу с ума", - с обреченным отчаянием думал Манабу каждый раз, когда Таа посещал его фантазии. – "Я рехнулся…"
Но понимание проблемы не приводило ни к какому решению. Хотя Манабу и осознавал, что одержим своим сводным братом, что зависим, будто от сильных наркотиков, как помочь себе, он не знал.
В тот день, когда Манабу отправился к Таа, вычитав все в тех же социальных сетях, где работает брат, и без труда найдя адрес рекламного агентства, он ненавидел себя. Ненавидел, потому как понимал, что идет на поводу у своей слабости, придумав совершенно идиотский повод для встречи с Таа. Манабу чувствовал себя маленьким ребенком, который старается уговорить старшего брата поиграть в их любимую игру "кто кого больней ударит", тот отказывается и отворачивается, а Манабу лезет из кожи вон, лишь бы заставить уделить ему внимание.
И если в тот раз, когда Манабу решил испоганить брату личную жизнь, ему пришлось долго трудиться и переступать через себя, играя ненавистную роль перед неприятной девицей, то теперь все сложилось так легко и просто, что ему самому не сразу поверилось в успех.
Манабу не нашел Таа в офисе, куда его свободно пропустили, едва он просто заявил, что пришел к брату, однако встретил его хорошенькую помощницу. Узнав, что Манабу – брат Таа, девушка принялась весело болтать и легко делиться всеми подробностями о жизни и работе старшего, логично рассудив, что тот и так в курсе событий, которые происходят с Таа. За полчаса разговора с Минако Манабу узнал о брате больше, чем за весь непростой период своей связи с Анеко.
Жадно слушая все, что рассказывает ему девушка, Манабу ловко вворачивал невинные вопросы и узнавал мелочи и подробности о Таа. Быстро Манабу сообразил, что если правильно завязать беседу, Минако выдаст ему все, что знает о его брате. Будто случайно вспомнив, как Таа хвалили в детстве его учителя рисования – что было на самом деле правдой – Манабу получил подробный отчет о том, чем именно брат занимается сейчас, в чем заключается суть тендера и с какими трудностями он сталкивается в работе. Обмолвившись о том, что Таа в детстве был сладкоежкой, Манабу получил рассказ о том, что старший ест на обед и какой любит кофе. Поведав, как брат одевался, пока учился в университете, Манабу узнал от смешливой Минако, что немногое изменилось с тех пор, и сейчас Таа все так же не заставишь надеть официальный костюм.
За этот недолгий разговор перед ним будто приоткрылась завеса, скрывающая последние годы жизни Таа, и вскоре Манабу физически почувствовал, что от всей полученной информации у него разболелось сердце. Он слушал коллегу Таа с совершенно абсурдной, неуместной горечью, думая о том, что его брат творит, радуется, развлекается, работает, и все это без него, без Манабу, которому даже лишний раз приблизиться не позволено. А еще Манабу слушал Минако и от злости с силой сжимал пальцы здоровой руки в кулак, испытывая бесконечную зависть: девушка находилась рядом с Таа каждый день, общалась с ним обо всем на свете и знала столько личных мелочей, сколько Манабу не видел, даже когда они жили вместе. Душу Манабу грызла ревность, когда он задавался вопросом, не спит ли его брат-ловелас со смазливой помощницей, и от одной мысли об этом темнело в глазах.
А потом Минако неожиданно предложила ему кофе, и Манабу, увлеченной беседой, не подумав, кивнул. Девушка поспешно вышла из кабинета, и он только теперь сообразил, что зря позволил ей уйти – вот-вот мог появиться его брат, а он еще не успел выведать все, что было можно.
Оглянувшись по сторонам, Манабу не увидел ничего интересного – кабинет был самым обыкновенным: серые стены, белый стол, с одной стороны которого сидел Таа, с другой – его помощница, пара невзрачных растений в горшках на окне… За неимением других кресел и стульев коллега брата усадила его на место Таа, и теперь Манабу увидел прямо перед собой толстую потрепанную папку. Не столько из интереса, сколько неосознанно Манабу открыл ее и пролистал лежащие в ней документы. Преимущественно там были эскизы, наброски, черновики, какие-то краткие заметки, хотя попадались и печатные листы, на которых Таа своей рукой делал правки и пометки. На рисунках были изображены машины, девушки, какие-то цветы – больше образы, чем завершенные картинки. Хотя иногда попадалось и что-то вроде готовых баннеров, только в уменьшенном варианте.
Манабу понял, что перед ним был труд Таа над новым проектом, и на мгновение в голове мелькнула мысль о том, как старший взбесился бы, если б эта папка вдруг пропала. Но подобные пакости были на уровне пятилетних детей, а еще Манабу не сомневался, что у всех более-менее важных документов есть копии. С некоторым сожалением Манабу закрыл папку, отметив при этом, что работа у брата какая угодно, но точно не скучная.
А потом он увидел фотографию. Почему-то сразу Манабу не заметил ее – небольшую неприметную фоторамку, видимо, в рабочем процессе задвинутую немного за монитор, чтобы не мешала. Сперва он даже усмехнулся, поняв, что на снимке Таа, и отмечая, что впервые видит, чтобы люди ставили свои собственные фотографии на рабочий стол. И лишь взяв рамку в руки, Манабу понял, что она наверняка была подарком Анеко – с обратной стороны красовалась ее сияющая физиономия, и Манабу невольно скривился, глядя на причину головной боли последних недель.
Покрутив рамку так и эдак, он внимательней пригляделся к снимку с Таа, и неожиданно понял, что фото ему очень нравится. Оно не было профессиональным или сделанным хорошим фотоаппаратом, да и брат на нем никак особо не позировал, лишь, слабо улыбаясь, глядел в объектив, но выражение лица было настолько мягким, а взгляд – теплым, и у Манабу что-то дрогнуло в душе. Он сам не знал, как долго зачарованно вглядывался в знакомые до боли черты, думая о том, что на него старший никогда не посмотрел бы вот так. Что сам он, Манабу, такой талантливый и подающий надежды фотограф, никогда не сделал бы настолько удивительного снимка, потому что Таа перекосило бы от ярости, если б младший вздумал его фотографировать.
- Мне тоже эта фотка нравится, - раздался рядом голос, и Манабу вздрогнул от неожиданности, тут же торопливо отставляя рамку в сторону.
Перед ним стояла сияющая Минако и протягивала чашку с кофе, которую он поспешил взять из рук девушки, лишь бы та прекратила его умиленно разглядывать.
Они продолжили беседу, и Минако в процессе разговора обмолвилась о том, как нелегко им с Таа работается, какие серьезные им попались соперники, а еще упомянула, что на их поприще часто имеет место недобросовестная конкуренция. Именно в этот миг Манабу как током ударило – он даже шумно выдохнул от осенившей его идеи.
- Что-то не так? – прервалась на полуслове девушка, вопросительно глядя на него, когда заметила, как Манабу переменился в лице.
- Все в порядке, - тут же изобразил вымученную улыбку тот. – Просто хотел попросить еще кофе… Я сегодня рано встал, глаза вообще не открываются…
- Конечно, конечно, - с готовностью зачастила девушка, тут же вскакивая с кресла. – Сейчас принесу.
- Только можно мне со сливками, - на ходу генерировал идеи Манабу. – С двойными сливками? Если не сложно, я просто так больше люблю.
- Да не вопрос, - заверила его Минако, которая уже успела дойти до двери.
Манабу всегда пил только черный крепкий кофе без сахара и молока, однако если бы девушке пришлось греть сливки и взбивать пенку, приготовление заняло бы больше времени, и именно этого Манабу добивался. Как только Минако вышла, он достал свой телефон и включил фотокамеру.
Все документы в папке он переснял на удивление быстро, и хотя постоянно был начеку, Минако не успела вернуться раньше. Когда был сфотографирован последний листочек, Манабу хотел было уже убрать телефон, как неожиданно взгляд его снова упал на фоторамку. Повинуясь непонятному внутреннему порыву, Манабу аккуратно положил ее на стол и переснял еще фото брата, не отдавая себе отчета, зачем делает это, а после задвинул рамку подальше за монитор – туда, где она стояла до этого.
Когда вернулась коллега Таа, Манабу уже вальяжно сидел в кресле и скучающим взглядом изучал унылый городской пейзаж за окном.
- С двумя сливками, как ты и просил, - сообщила девушка, ставя перед ним чашку с блюдцем, и Манабу наградил ее благодарной улыбкой.
Далее он повел разговор так, чтобы побольше узнать об этой самой, упомянутой девушкой недобросовестной конкуренции. Манабу выразил негодование, как только людям хватает совести красть чужие идеи и пакостить друг другу на рабочем поприще, и Минако с готовностью кивала и возмущалась вместе с ним. После этого Манабу получил подробный отчет, кто именно из коллег ей особенно не нравится, кого уже подозревали в таких нечистых делах, а кто постоянно пытается выведать, что делают другие. Аккуратно и незаметно Манабу выяснил все об этих недостойных, включая имена и местоположение кабинетов.
Слушая разговорчивую помощницу брата, он улыбался ей как можно ласковей, а сам не верил в собственную удачу: еще утром в каком-то глупом отчаянном порыве Манабу отправился к Таа, не зная, что именно будет говорить, не понимая, как снова вызвать интерес, но не прошло и нескольких часов, как у него созрела идея новой увлекательной аферы, да еще и появился необходимый для нее материал.
"Игра продолжается! Добро пожаловать в игру!" – вспомнились Манабу неизвестно где и когда услышанные, но так подходящие к ситуации слова, и он победно улыбнулся, заранее предвкушая успех. От осознания того, что теперь снова он окажется частью жизни Таа, ему стало даже жарко, а настроение стремительно поползло вверх. И потому, когда наконец пришел его брат, Манабу улыбался от уха до уха вполне искренне.
Таа ничем его не удивил, как обычно огрызнулся, посмеялся и не воспринял всерьез. А Манабу сыпал в ответ соответствующими репликами, не особо задумываясь о том, что говорит, в это время просто рассматривая брата, отмечая, до чего усталый и измученный у него вид, считая удары собственного сердца и не понимая, что именно испытывает, глядя на него.
"Одержимость", - неожиданно осенило Манабу правильным определением. – "Это одержимость. Я им живу, хочу, сопереживаю и желаю принять участие в его жизни… Но это когда-то пройдет, не может быть иначе".
Такие мысли успокаивали, и Манабу решил плыть по течению, перестать бороться и отдаться своим порывам. От понимания того, что он не испытывает ненависти, а, скорее, даже наоборот, не стало ни страшно, ни плохо. Манабу решил, что отдастся на волю своих чувств, наиграется с Таа вдоволь, а потом, когда надоест, заживет нормальной жизнью, ведь если он не может победить самого себя, зачем тратить силы впустую.
В приподнятом настроении Манабу попрощался с Таа и ушел, унося с собой копии всех его трудов за несколько месяцев непрерывной работы.
Дальнейшее оказалось делом техники. Уходя, Манабу будто случайно ошибся дверью и заглянул в кабинет тех самых дизайнеров, которых в наибольшей мере ругала Минако. Манабу извинился и закрыл дверь, однако запомнил двух молодых людей в лицо, а уже на следующий день подкараулил их на перерыве, точно так же, как в свое время подловил идущую на обед Анеко.
Помощница Таа оказалась права насчет нечистых на руку коллег. Услышав, что им предлагает Манабу, глаза у обоих загорелись, и они с готовностью прямо за столом в кафе пересмотрели на планшете часть материалов, которую им продемонстрировали. После они переглянулись, и один, имя которого Манабу так и не запомнил, со скучающим видом протянул:
- Так себе идея для рекламы, если честно…
- Я в этом не разбираюсь, - пожал плечами Манабу, показывая, что не будет разводить дискуссию и отстаивать достоинства работы Таа. – Но эта идея, какова бы она ни была, принадлежит вашему конкуренту, и умело использовав ее, вы, как минимум, избавитесь от одного соперника.
- Тоже верно, - кивнул второй парень. – Но только тут еще работать и работать. Вы нам предлагаете не готовый товар, а сырую недоделанную работу.
Пронырливый и неприятный дизайнер изо всех сил старался сбить цену, которую ожидал услышать от Манабу, а тот только удовлетворенно улыбнулся.
- Я вам не предлагаю никаких товаров, - заверил он. – Это подарок.
- Какой еще подарок? – снова переглянулись молодые люди и дружно недоверчиво уставились на Манабу.
- Безвозмездный, - пояснил тот, поднимаясь из-за стола и вытаскивая флешку из планшета, чтобы тут же положить ее на стол перед пораженными дизайнерами. – Мне не надо за это денег.
- Это какая-то подстава? – тут же заподозрил неладное один из парней и хмуро уставился на Манабу исподлобья, но тот отрицательно мотнул головой.
- Нет, у меня просто свой интерес.
- Это ж какой? Зачем-то же вы это делаете? – не унимался дизайнер, и Манабу почувствовал, что начинает злиться. Объяснять что-либо неприятным типам не хотелось, но он опасался, что если те заподозрят неладное, они не захотят использовать наработки Таа.
- Зачем-то делаю, - вопреки собственной ярости мило улыбнулся Манабу. – Скажем так, у меня свои счеты с Таа, и я очень хочу, чтобы он не сдал этот проект. Подойдет такой ответ?
- Вполне, - пожал плечами один из парней. – Вот только то, что мы используем эти материалы, не гарантирует, что он его не сдаст. Вообще ничего не гарантирует.
- Значит, сделайте так, чтоб не сдал, - ровным голосом произнес Манабу, глядя на них сверху вниз, собираясь развернуться и уйти. – Будем считать, что это и станет платой за материал.
Больше Манабу не видел этих молодых людей, не выходил с ними на связь и не интересовался, смогли ли они воспользоваться черновиками брата. Но по их внешнему виду, выражению глаз и неприятным улыбкам Манабу рассудил, что подобные люди не откажутся от того, что он им предложил – на их недобросовестность Манабу и надеялся, однако перепроверять что-либо, уточнять и пособлять в провале брата, посчитал лишним. Оставалось только ждать, и Манабу, хорошо запомнив со слов Минако, когда именно должна была пройти презентация, отметил соответствующую дату на календаре.
…Время для Манабу превратилось в обратный отсчет: он, как заключенный в камере считает дни до счастливого избавления, считал часы до встречи с Таа. В том, что он увидит брата, едва тот прознает, какую пакость натворил его младший, Манабу не сомневался. Воображение рисовало, как разъяренный брат явится к нему, и плевать, что он не знает, где тот живет – из-под земли достанет, чтобы спросить, какого черта Манабу сделал это. То, что как в детстве, Таа может начать махать кулаками, не смущало и не тревожило – с удивлением Манабу отмечал, что не был бы против такого поворота и даже сопротивляться бы побоям не стал. Лишь бы Таа поскорей пришел к нему.
Здравый смысл трубил тревогу, и внутренний голос подсказывал Манабу, что так нельзя, что это уже перебор, и совершенно напрасно он поддался собственным желаниям и страстям. Что надо было и дальше пытаться сдерживать себя и не думать о брате, а лучше – снова уехать, и не куда-нибудь, а желательно вообще из страны. Уехать с человеком, который его любил и заботился, чтобы навсегда выбросить из головы воспоминания о детстве и это больное, ненормальное влечение. Но Манабу игнорировал плохие предчувствия и опасения – жизнь превратилось в сплошное ожидание. Он часами мог воображать рядом с собой Таа, мечтал и лелеял собственные грезы.
- Я знаю, что происходит, - как-то раз негромко произнес Алекс, когда в очередной раз они легли спать, и Манабу отвернулся к стенке, спеша снова притвориться спящим, чтобы избежать полусонного шепота и невесомых ласк – всего того, что так часто имело место между ними прежде.
Теперь легкие прикосновения и искренние пожелания светлых снов не приносили радости: с одной стороны, Манабу грызло чувство вины перед любимым человеком за то, что он по несколько раз за день умудрялся мысленно изменять ему, с другой – в определенный момент он поймал себя на равнодушии к этой нежности.
- В смысле? – спросил Манабу, не поворачиваясь, но в душе что-то тревожно дрогнуло от предчувствия неприятного разговора.
- В смысле, между нами. Я понимаю, почему ты так изменился.
Шумно вздохнув, Манабу повернулся к Алексу и приготовился услышать какую-нибудь глупость о том, что он слишком много работает, или что Алексу надо больше уделять ему времени, чтобы тут же разубедить его, пообещать и своему возлюбленному, и себе, что все у них будет хорошо. Но не успел он произнести и слова, как Алекс продолжил:
- Это из-за твоего брата. Я прав?
У Манабу было такое ощущение, будто из легких выбили воздух. Нужные слова забылись, он только открыл и закрыл рот, отстраненно отметив, что зря он развернулся так, что Алекс смог видеть выражение его лица в полумраке комнаты, разгоняемом тусклым светом уличных фонарей и неоновых вывесок за окном.
- Я прав, - безошибочно разгадал выражение его глаз Алекс и тоже вздохнул.
Его возлюбленный лежал на спине, закинув за голову согнутую в локте руку, а Манабу как раз склонился над ним и замер. Однако услышав последние слова, он словно отмер и медленно опустился на бок. Глядя на правильный профиль Алекса, четко вырисовывавшийся на фоне светлого окна, Манабу лихорадочно думал, как выкрутиться, что соврать, однако Алекс будто мысли его прочитал и пресек ненужные попытки.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:12 | Сообщение # 28
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
- Только не надо ничего отрицать и убеждать меня в том, чего нет, правда… Я давно уже это понял. С того момента, как он появился, все пошло наперекосяк, а после возвращения из Европы я тебя вообще не узнаю.
Каждое слово звучало как приговор – Манабу чувствовал, что у него пересохло во рту, а сердце заходится в бешеном ритме, словно после долгой пробежки. Он не знал, что говорить, как оправдываться, и в этот миг Манабу казалось, что Алекс знает абсолютно все, включая то, как он часами дрочит за закрытой дверью ванной. Он даже подумать не мог, что от простых, спокойно произнесенных слов может стать настолько страшно.
- Ты не прав, - наконец нашел в себе силы произнести он, радуясь, что вопреки внутреннему состоянию голос звучит уверенно и спокойно. Алекс ничего на это не ответил, даже головы не повернул, и потому Манабу осторожно продолжил. – Мой… Мой сводный брат действительно немного испортил мне настроение, но если бы ты знал, что он из себя представляет, ты бы не удивился. Плюс, я сейчас много работаю и устаю, как и ты, кстати, и мы мало проводим времени вместе, но я не хотел бы, чтоб ты расстраивался из-за этого…
- Тише, тише, - тоже шепотом вдруг прервал его Алекс, поворачиваясь на бок и прижимая указательный палец к губам Манабу, призывая молчать.
Привыкшие к темноте глаза рассмотрели, что тот улыбался, и Манабу стало немного легче от мысли, что удалось заговорить зубы. Однако обрадовался он раньше времени, потому что последовавшие слова Алекса стали настоящим ударом под дых.
- Ты никогда не умел врать, Манабу. Не надо меня обманывать. Это унизительно.
Первым желанием Манабу было сжаться в комок, подтянуть к груди колени и потребовать у Алекса, чтобы он заткнулся и не говорил таких вещей, потому что он, Манабу, в жизни не стал бы его обманывать и унижать. Он испытал настоящую физическую боль, сердце сжалось, когда он услышал, что говорил его любимый человек. И только через мгновение он осознал, что такая реакция объяснялась лишь одним: Алекс говорил чистую правду. Манабу врал и пытался обмануть его – то, что он никогда не стал бы делать прежде.
- Я не могу это объяснить, - выдохнул он, когда прошло немного времени – почему-то Манабу не мог определить, несколько минут или несколько секунд. – Ты прав, на самом деле, в чем-то прав… Просто Таа – это единственный, кто остался у меня от всей семьи, но у нас с ним всегда были такие дурацкие отношения… Я вроде бы привык без всего этого, но теперь, когда он снова появился, как-то нехорошо стало. Не надо было возвращаться в Токио.
Выдохнув после показавшейся такой долгой тирады, Манабу неожиданно отметил, что сказал исключительно правду. Далеко не всю, но нигде не соврал, и Алекс, видимо, почувствовал это, медленно погладил его по волосам и тихо спросил:
- Ты общаешься с ним?
- Нет, не общаюсь, - честно ответил Манабу. – Я его видел пару раз, и последний был достаточно давно.
- Тогда в чем же дело?
- То, что я его не вижу, не мешает мне о нем думать, - снова признался Манабу и на всякий случай закрыл глаза, вполне искренне опасаясь, что сейчас Алекс прочитает в них абсолютно все секреты.
- И постоянно рассматривать его фотографии, - закончил его возлюбленный, отчего Манабу едва ли не подскочил на постели.
- Откуда ты?.. – захлебнулся воздухом он, тут же возмущаясь. – Ты что, ты следишь за мной, что ли?..
- Тихо, - опять вкрадчиво и бесконечно спокойно попросил его Алекс, мягко потянув на себя, заставляя снова лечь. – Я никогда не стал бы за тобой следить. Просто часто ты оставляешь открытыми вкладки в браузере с его страницей, а еще телефон – там тоже его фото.
Алекс продолжал гладить его по голове, видимо, пытаясь успокоить, но страшные слова, разоблачавшие Манабу, больно врезались в сознание, отчего хотелось выть в голос от собственной непредусмотрительности.
- Это все неважно, Алекс. Это тебя не касается, - наконец смог произнести он, ожидая, что теперь точно вызовет хоть слабый протест у своего возлюбленного, однако тот продолжал оставаться спокойным.
- Не касается, это правда. Только что прикажешь мне думать, когда я вижу, что ты целыми днями болеешь другим человеком?
"Болею… Вот именно то слово", - не без горечи признал Манабу, но вслух сказал совсем другое.
- Если ты о том, что я подумал, не сходи с ума. Он же мой брат. Как можно представить подобное?
- Не родной, - заметил Алекс.
- Да какая, на хрен, разница? – возмутился Манабу. – Я с ним вырос, понимаешь! В одну школу ходил, в одни игрушки играл. Так не бывает, Алекс. Чувства, которые я испытываю к нему, и близко не похожи на наши с тобой.
Слова снова получились неожиданно правдивыми, и Алекс это тоже почувствовал, однако ответ его Манабу не понравился.
- Не похожи совершенно, - задумчиво заметил он. – Я это прекрасно вижу.
И хотя эту реплику можно было трактовать как угодно, Манабу предпочел самый желанный вариант – Алекс с ним согласился. Чтобы закрепить результат, он тоже погладил своего любимого по щеке и прошептал:
- Я люблю тебя. Никого и никогда так не любил, - чуть подавшись вперед, он прижался губами к губам возлюбленного, и тот ответил на ласку, несильно прижимая Манабу к себе. – Ты же веришь мне?
- Верю, - без промедления согласился Алекс, поглаживая его по спине. – Конечно, верю…
На этом тот ночной разговор закончился, и Манабу, испытав истинное облегчение, через некоторое время уснул. Он сам искренне верил в собственные слова и действительно считал, что любит Алекса. А на вопрос, почему в его фантазиях постоянно присутствовал образ брата, отвечал себе, что жажда обладания – это только страсть, временное помутнение, не больше.
Когда наступил долгожданный день презентации проекта Таа, Манабу даже проснулся в приподнятом настроении. Он встал раньше, приготовил некое подобие завтрака – в полной мере искусство кулинарии ему освоить так и не удалось, - много улыбался Алексу, отчего тот тоже развеселился, и в таком бодром расположении духа отправился на работу.
Мысли постоянно возвращались к Таа, и в какой-то момент, не выдержав, Манабу набрал ехидное сообщение, сразу отправив его. Номер телефона Манабу на всякий случай сохранил еще давно, когда сердобольная соседка записала его вместе с адресом брата, только долгое время он сам не подозревал, что доведется им воспользоваться.
До позднего вечера он поглядывал на свой мобильный и ждал, неотрывно ждал. Ложась спать уже за полночь, Манабу думал о том, что переполох все же случился, и именно поэтому брат не отвечает ему, но обязательно напишет или даже придет завтра. Однако на следующий день этого не произошло, как не случилось и на последовавший за ним, и даже после.
В мире нет ничего хуже ожидания – Манабу знал об этом и прежде, но теперь утвердился в понимании всем известной истины. Никогда он не ждал так: в томлении, в неверии, не зная, дождется ли в принципе. С каждым днем, с каждым часом и минутой, вера покидала его, и Манабу не знал, что думать, и тем более, что теперь делать. Брат не звонил и не приходил, будто и не случилось ничего, однако то, что он не отреагировал на полученное сообщение, даже при благополучном исходе презентации выглядело странно. Он просто проигнорировал Манабу, словно тот был пустым местом, не обратил внимания, как часто случалось в детстве.
"Может, с ним что-то случилось?" – с тревогой думал Манабу, но отмахивался от таких мыслей, как глупых и недостойным. С таким паразитом, как его брат, ничего не могло случиться, и правильным ответом на все вопросы оставался один – Таа было плевать на младшего брата и его жалкие ужимки и пакости. Было плевать, как обычно.
- Может, хоть сегодня выйдем куда-то? – каждый вечер спрашивал его Алекс. – Ты все время дома. Нельзя же так.
- Я не хочу, - равнодушно отвечал Манабу, перенеся всю работу на неопределенное "потом" и уже который день просиживая без дела дома, в хандре и апатии, не зная, чем себя занять.
- Давай хотя бы в кино, - настаивал Алекс, и уже резче Манабу одергивал его:
- Если я сказал, что не хочу – значит, не хочу.
Со вздохом Алекс либо уходил, либо пытался выяснить, что все же произошло, и Манабу в такие моменты хотелось заорать в голос, что его обманули, предали и снова бросили. Что он опять оказался ненужным, и как теперь поступать – не знает, но еще немного, и он поползет на коленях к своему брату, чтобы умолять его… О чем умолять? Манабу не знал, не мог сформулировать, какими словами он мог попросить продолжать издеваться над ним, рушить его карьеру, портить жизнь – все что угодно, только не бросать.
"Меня надо лечить", - порой с ужасом думал Манабу, но подобные мысли быстро вытесняли фантазии о Таа, который даже в воображении смотрел на него равнодушно с усмешкой, прекрасно зная, чего ждет младший брат, но не желая ничего давать.
…Больше часа Манабу просидел в своем кабинете перед компьютером, который даже не включил, глядя за окно в темнеющее вечернее небо, не желая покидать стен этой комнаты, чтобы не видеть Алекса, который начал бы донимать его очередными предложениями прогуляться или сходить куда-то, и думая, безостановочно думая о Таа, гадая, куда тот пропал, и что теперь делать ему самому. И когда в дверь позвонили, Манабу даже головы не повернул, не заинтересовавшись и не задавшись вопросом, кто мог прийти к ним без приглашения.
Одну единственную вещь Манабу знал наверняка: он должен снова любой ценой увидеть Таа. Как это обставить, что делать при встрече, он не знал. Навязчивое преследование не было хорошей идеей, в конце концов, Таа мог заподозрить, в чем заключаются истинные причины появления младшего брата в его жизни. Однако оставить все как есть, сутками сидеть дома и сходить с ума в неведении, Манабу не мог. Он понимал, что в один прекрасный день просто свихнется.
- Манабу, это к тебе, - голос Алекса раздался одновременно со звуком открывающейся двери, и Манабу резко обернулся, за долю секунды успев догадаться, кто к нему пришел, и не поверить в собственную смелую догадку.
Непривычное отчужденное выражение лица Алекса Манабу заметил вскользь и даже не сосредоточился на нем, потому что его парень тут же отступил назад, пропуская в комнату неожиданного гостя и тут же притворяя за его спиной дверь. А Таа, переступив порог, без особого интереса окинул взглядом комнату и лишь после этого посмотрел на своего младшего брата.
Мир вращался вокруг Манабу каруселью, казалось, что даже земля качается под ногами. Он сам не заметил, когда успел вскочить и сделать шаг навстречу брату, не понял, что улыбается, не чувствовал боли, с которой сильно и быстро стучало его глупое сердце. И лишь когда он встретился глазами с равнодушным взглядом Таа, который рассматривал его, будто оценивая, Манабу опомнился.
Только теперь до него дошло, что за несколько дней безвылазного сидения дома он превратился в невесть кого. Волосы были кое-как собраны в небрежный хвост, а очки, свободная футболка и старые потертые джинсы наверняка создавали Манабу образ забитого невзрачного школьника – таким, каким он был много лет назад, и каким его, безусловно, помнил Таа. От этих мыслей он невольно отступил назад, не к месту задаваясь вопросом, как можно сейчас привести себя в порядок, однако в реальность его вернул голос брата.
- Ты неплохо устроился, - флегматично заметил он, видимо, комментируя этими словами обстановку в кабинете. – Не предложишь гостю присесть?
В ответ Манабу только сглотнул и еще немного попятился, опускаясь в свое кресло и кивая на второе свободное, стоящее рядом. Комната была совсем маленькой, и Манабу не заставлял ее лишней мебелью, однако два кресла в ней все же имелось – одно для самого Манабу, второе – для Алекса, который в прежние времена иногда заходил посмотреть, как работает его любимый.
Ехидно хмыкнув, видимо, таким образом выражая свое отношение к гостеприимству брата, Таа шагнул вперед и опустился в кресло, вальяжно откидываясь на спинку. Взглядом он еще раз окинул всю комнату, пока Манабу с замиранием сердца рассматривал его. Таа не выглядел ни рассерженным, ни несчастным. Наоборот, по сравнению с их последней встречей, старший казался отдохнувшим и удовлетворенным, совершенно спокойным и уравновешенным, слово визит к Манабу был для него сродни посещения парикмахера.
- Можешь меня поздравить, Манабу, - произнес он после недолгого молчания, и Манабу на долю секунды зажмурился, просто слушая его голос. – Сегодня мой рекламный проект выиграл тендер.
- Как?.. – только и смог произнести Манабу, вскидывая голову и отстраненно отмечая, что это первое слово, которое он произносит в присутствии брата, и что собственный голос звучит хрипло и непривычно.
- А вот так, - широко улыбнулся ему в ответ Таа, как будто даже искренне. – Видимо, я действительно талантливый дизайнер. И, видимо, я не зря учился столько лет.
После этого Таа подался всем телом вперед, опираясь локтями на свои колени, и внимательно вгляделся в глаза Манабу, который сидел напротив и невольно отклонился назад под этим пристальным и совершенно нечитаемым взглядом. Почему-то в этот миг Манабу не испытывал досады от того, что его афера провалилась, что брату все равно удалось как-то протащить идею, которую у него украли. А еще совсем не к месту где-то в глубине души шевельнулось абсолютно непонятное, неуместное, но от этого не менее ощутимое чувство гордости, словно Манабу восхищал сам факт того, что Таа смог защитить такой глобальный, важный для него труд.
- Правда, выиграли с моим проектом другие дизайнеры, - продолжил Таа, и теперь в его голосе прозвучали металлические нотки. – Но об этом ты и так в курсе.
Манабу не был уверен, но вроде бы в этот миг его губы искривила усмешка. Только такое выражение лица стало скорее результатом нервного напряжения, а не ликования. Почему-то теперь, глядя в глаза брата, казавшиеся ему бездонными, он не испытывал ни радости, ни триумфа – напротив, в душе разворачивалось нехорошее предчувствие того, что сейчас он крупно пожалеет о своем поступке, и отнюдь не потому, что Таа его побьет или унизит.
- Я, знаешь ли, тоже как-то не радовался, когда перед важной выставкой остался без своих материалов… - невпопад ответил Манабу, с ужасом понимая, что оправдывается, хотя Таа его даже не обвинял ни в чем.
- Манабу, меня не интересует ни твоя выставка, ни то, что случилось с твоими материалами, ни ты сам, - ровным голосом прервал его Таа, и от произнесенных слов по спине Манабу пробежал холодок, потому что в эту секунду он безоговорочно поверил в то, что говорил Таа.
Старший брат смотрел на него внимательно и спокойно, его глаза были так близко, что у Манабу перехватывало дыхание. Казалось даже, что он чувствует тонкий запах парфюма Таа, и от него немного кружилась голова. Отстраненно Манабу отмечал, как выглядел его брат, и понимал, что тот оделся традиционно, просто и неформально: драные джинсы с множеством заклепок, самый обыкновенный свитер и легкая куртка, которую он не снял, видимо, не планируя рассиживаться в гостях долго.
У Таа по-прежнему была длинная светлая челка и невразумительная прическа с длинными, ниже лопаток темными прядями, как будто брат все еще оставался студентом, а не дизайнером, выигрывающим серьезные тендеры. Имидж Таа был одновременно небрежным и интересным, он очень подходил ему, и сам брат смотрелся удивительно гармонично и естественно. Таа выглядел уверенно и просто, как человек, у которого в жизни все в порядке и на своем месте. Быть может, этой уверенностью в себе он и привлекал Манабу, у которого вечно все получалось шиворот-навыворот.
Но все эти мысли промелькнули вскользь, Манабу не сосредотачивался на них, обреченно констатируя лишь то, что Таа красивый – самый красивый на свете.
- Я вижу, как я тебя не интересую, - вопреки собственным мыслям едко заметил вслух он. – То-то ты приперся прямо ко мне домой. Где хоть адрес взял?
- Там же, где ты взял мой, - равнодушно пожал плечами Таа, игнорируя и резкий тон, и наверняка злое выражение лица Манабу. – У бывшей соседки, которая свято верит в наши братские чувства.
Манабу открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь ехидной репликой, которую еще сам не придумал, но не успел: Таа сделал предупреждающий жест, будто призывая его молчать, и придвинулся еще немного. Колесики на ножках кресла прокрутились, и Таа оказался так близко, что его согнутые колени едва ли не касались коленей брата.
- Я не просто так пришел, Манабу, - тихо произнес он. – Я пришел, чтобы прекратить это все.
- Что прекратить? – дернул подбородком Манабу, почувствовав при этом, что его сердце перестало биться, но из-за того ли, что брат оказался так близко, или от того, что вкрадчивые слова внезапно напугали его до ужаса, он сам не понял.
- Прекратить нашу ненормальную связь. Пора остановить все это и наконец попрощаться. Мне надоело, понимаешь?
Каждое слово казалось Манабу ощутимым и тяжелым, будто тянущим его куда-то на дно. Он в жизни не смог бы объяснить, что чувствовал в этот момент, и лишь одно осознавал четко – больше всего ему хотелось заткнуть уши, зажмурить глаза и, топая ногами, как маленький ребенок, потребовать у Таа, чтобы тот заткнулся.
- Таа, не льсти себе. Такому, как ты, в жизни не светит связь с таким, как я, - холодно отрезал Манабу и не сразу понял, что эти слова принадлежат ему, что его хватило на такую смелую отповедь.
- Слава богу, - рассмеялся его брат, как показалось Манабу, вполне искренне, и от этой реакции стало только хуже. Он старательно вглядывался в глаза старшего, пытаясь рассмотреть там хоть тень каких-то чувств, но не видел ровным счетом ничего.
"Пора признать, что ему плевать на тебя", - шепнул внутренний голос. – "И что бы ты ни сделал, это все напрасно…"
- И, тем не менее, мне надоело, что ты ебешь мне мозги, - снова заговорил Таа, и теперь его голос звучал строго и решительно. – Поэтому я тебя просто попрошу: хватит. Хватит за мной ходить.
Последняя реплика показалась Манабу откровенно унизительной, как будто была адресованной не ему, а щенку или котенку, который не хотел отвязываться от хозяина. Он с трудом сглотнул, чувствуя, что ладони холодеют от гнева, и хотел ответить что-то достойное, но Таа опять опередил его.
- Думаешь, я совсем тупой и не понимаю, для чего ты все это затеял? Для чего притащился ко мне на работу и умудрился выкрутиться так, чтоб украсть мою идею для тендера? – слова напоминали какой-то нескончаемый, безудержный поток, в который Манабу не мог вставить о полреплики: пока он придумывал ответ, Таа говорил уже о другом. – Чтобы я придумал тебе что-то в отместку, ведь так? Чтобы опять началась наша детская война, кто кому больше подосрет?
- Какая еще война? – сердито прошипел Манабу, отмечая при этом, что физически не сможет себя заставить заговорить громче. – Ты головой ударился, Таа? То, что я сделал, было вполне заслуженным наказанием. Из-за тебя моя выставка…
- Все, все, не продолжай, - будто сдаваясь, поднял руки Таа. – Как скажешь. Из-за меня твоя выставка и вообще вся будущая карьера пошла прахом, пусть будет так. Вот только мстить я тебе не стану. Потому что не хочу.
Таа говорил так запальчиво, что когда он неожиданно замолчал, воцарившаяся тишина показалась глухой и давящей. Манабу во все глаза смотрел на брата и, наверное, впервые не знал, что ему ответить, что сказать на услышанное. И только одно он понимал точно: Таа он не нужен, и теперь Таа уходит насовсем.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:12 | Сообщение # 29
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
- Какая боль. Даже не знаю, переживу ли, - с мрачным сарказмом ответил Манабу, крепче цепляясь за подлокотники, чтобы не выдать, как дрожат его руки, как трясется он сам, и думая лишь о том, что надо потерпеть совсем немного, дождаться, пока брат уйдет, а там он уже найдет какой-то выход всему, что творилось в его душе, подумает, как теперь быть.
- Завтра тебе позвонит риелтор, я уже договорился, - опять проигнорировал иронию Таа, продолжив говорить о том, что его действительно волновало. – Я продаю родительскую квартиру.
- Вообще-то я к этой квартире тоже причастен, - веско вставил Манабу. – Может, я не хочу ее продавать.
- Твое право, - равнодушно пожал плечами Таа, поднимаясь на ноги, явно собираясь уходить, и Манабу тоже рванул с места, скорее не осознанно, чем соображая, зачем делает это. – Я продаю свою часть. Что тебе делать со своей – думай сам. Твое присутствие на сделке необязательно, я могу продать и без твоего разрешения, но оно избавит риелтора от лишней пересылки документации тебе.
Слушая Таа, Манабу вообще не понимал, о чем сейчас говорит его брат. Какая, к черту, квартира? Какой риелтор? Какое ему дело до всего этого, когда еще минуту назад речь шла о том, что Таа гонит его из своей жизни, запрещает приближаться и думать о нем. И хотя брат дословно не говорил ничего такого, Манабу понимал, что подразумевал он именно это.
- Причем тут вообще квартира? – внезапно хриплым голосом озвучил он мучавший его вопрос, и Таа с готовностью пояснил:
- Это последний привет из прошлого, последнее, что связывает нас с родителями и друг с другом. Я хочу наконец разомкнуть этот круг, - подумав немного, Таа кивнул, будто соглашаясь со своими словами, и добавил: - Думал заняться уже после рождества, но зачем тянуть? В новый год с новой жизнью. С жизнью без тебя, Манабу, если ты не понял.
"Я не уйду! Я никуда от тебя не уйду!" – чуть было не выкрикнул в голос Манабу. Внутреннее напряжение нарастало, близилось к своему апогею, и он чувствовал, что еще немного и сорвется, выплеснет все, что накопилось на душе.
Быть может, он не выдержал бы, если бы через секунду Таа вдруг не протянул вперед руку, сжимая его затылок. Манабу ошарашено замер на месте, не готовый к этому прикосновению, не понимая, что сейчас вообще происходит, а Таа медленно провел ладонью по волосам, опуская руку чуть ниже на его шею. Манабу показалось, что сердце остановилось, и воздух в комнате закончился. Широко распахнутыми глазами он смотрел на Таа, который стоял напротив него, совсем близко, и будто придерживал его своей горячей ладонью, гипнотизируя и не позволяя отвернуться. Рука брата казалась такой тяжелой, что у Манабу не возникло даже мысли отступить или оттолкнуть – он просто знал, что ему не хватит никаких сил. С трудом получалось даже держаться на ногах, чтобы не рухнуть перед Таа на колени. При этом прикосновение было почти что ласковым, и зачем старший делал так, Манабу не понимал.
- Ты – дурак, Манабу, - неожиданно дружелюбно, будто бы даже с теплотой в голосе произнес Таа, и в глазах его мелькнуло нечто похожее на жалость. – Нам обоим будет лучше друг без друга, пойми ты наконец.
На этих словах он перестал прикасаться, отступил немного в сторону, а следом вообще развернулся и пошел прочь к выходу из комнаты. А Манабу смотрел вслед и понимал, что не сможет остановить его, что не получится придумать хоть какой-то предлог, чтобы Таа остался. И в том месте, где к его коже прикасалась рука брата, жгло, словно кислотой.
Таа вышел в коридор – Манабу уже не видел его, но слышал звук шагов, потом хлопнула входная дверь, и внезапный гость покинул его квартиру так же неожиданно, как и появился, не оставив ни следа. Уже через секунду Манабу задавался вопросом, не привиделось ли ему все это, не превратились ли его фантазии в нечто более страшное – в настоящие галлюцинации, например.
Что происходило дальше, Манабу не помнил четко. Его шатало, словно пол под ногами ходил ходуном, и лишь каким-то чудом он смог снова сесть в свое кресло, а не упасть, где стоял. Он ничего не видел и не слышал, потерял счет времени, и сколько просидел вот так, не думая ни о чем, он не знал. Только сердце болело от понимания, что Таа уходит от него навсегда, а он ничего не сможет с этим сделать. Сколько бы гадостей Таа ни учинил ему за свою жизнь, боль, причиненная в этот день, была самой сильной и самой страшной. Манабу казалось, что даже смерть брата не ранила бы его настолько сильно, как его добровольный уход и равнодушное "нам будет лучше друг без друга".
Только теперь Манабу понял, что не переживет. Что пока была надежда на то, что он будет хоть иногда видеть брата, что хоть изредка тот станет принимать участие в его жизни, реагировать хоть как-то на Манабу, хотя бы помнить, что у него есть младший брат – у него был смысл в существовании. И когда Таа попросил исчезнуть и не беспокоить, Манабу понял, что, на самом деле, его без Таа, в отдельности от старшего брата нет и не было никогда.
Манабу становилось дурно от ужаса, когда он медленно, но верно осознавал, что все его достижения, карьерные и личные, это пустой звук, тонущий в тишине вечного одиночества. Что он, еще совсем молодой, стал богатым и успешным, но при этом ничего не получил и не нашел. Потому что всю свою ничтожную жизнь, весь сознательный возраст он безрезультатно что-то доказывал сводному брату, вел с ним бессловесный диалог и добивался высот лишь с одной целью: чтобы Таа посмотрел и поразился, и пусть по-прежнему презирал бы, но думал о нем с удивлением и невольным восхищением.
Но Таа не стал смотреть, не стал восхищаться или глумиться над победами и достижениями Манабу. Таа ничего не заметил и ушел, а Манабу остался наедине со всеми своими успехами, которые внезапно оказались ему совершенно ненужными. Теперь он боялся думать о будущем, сердце сжимало ледяной лапой при мысли о том, что впереди его ждет бесконечно долгая дорога ненужных побед, которая ни к чему не приведет. Да и зачем стараться, если Таа никогда этого не увидит и не оценит?
- Манабу…
Голос достиг его слуха, словно через пелену, но он даже головы не повернул, и лишь когда Алекс уже настойчивей повторил его имя, Манабу медленно обернулся.
- Манабу, я ухожу.
Алекс стоял в дверях его кабинета, собранный и одетый, а Манабу даже не сразу понял, куда тот собрался на ночь глядя. И лишь когда до него с опозданием дошло, что происходит, он испытал исключительно слабое и неуверенное удивление.
Что сказать, как попрощаться, Манабу не знал. Он давно понял, что однажды их с Алексом отношения закончатся именно так, но почему-то все равно не подготовился к расставанию, как и не придумал правильных слов. Только боли или сожаления он тоже не чувствовал – уход Алекса по большому счету ничего не менял в его жизни. Манабу всегда оставался одиноким с ним, даже когда робко верил в собственную любовь.
- Ты ничего не хочешь сказать? – горько усмехнулся Алекс, продолжая ждать от него неизвестно чего, и Манабу пожал плечами, отводя глаза.
- Мне жаль. Мне правда очень жаль, - только и произнес он, понимая, что действительно сожалеет, вот только о чем именно, он сам не знал: то ли о потерянном впустую времени, то ли о потрепанных чувствах Алекса, который был ни в чем не виноват. То ли о том, что иллюзия счастья закончилась.
Но Алекс не стал уточнять, о чем говорит Манабу. Вздохнув, он наконец сделал нерешительный шаг вперед, подошел и опустился прямо перед ним на корточки, заглядывая в глаза.
- Я не могу так больше, - тихо сказал он, давая ответ на вопрос, который Манабу не собирался задавать. – Я ведь не слепой и прекрасно вижу, что мысленно ты уже давно не со мной.
- Не с тобой, - не стал спорить Манабу.
Чувства вины он не испытывал, как не испытывал в этот миг вообще ничего, только все равно почему-то не получалось смотреть в глаза Алекса, который казался бесконечно печальным и расстроенным.
- Это очень тяжело – жить вот так. Поэтому будет лучше, если я уйду, - продолжал объяснять тот, и Манабу автоматически кивал на каждое произнесенное им слово. – Поживу пока в гостинице, а там подыщу себе что-то. Пусть эта квартира остается за тобой.
- Да, пусть…
У Манабу мелькнула мысль, что надо поблагодарить Алекса, который был совершенно не обязан уступать ему жилье, которое они снимали вместе. И вообще надо было сказать хотя бы пару теплых слов человеку, который так долго был с ним рядом, дарил нежность и радость. Но что говорить, Манабу не знал, и в этот момент он не видел смысла придумывать что-то.
- Мне сложно понять, что между вами происходит, но я думаю, что все будет хорошо, - с неуверенной улыбкой продолжил Алекс, и Манабу не сразу понял, что тот уже сменил тему разговора. – Поговори с ним по-человечески, расскажи обо всем.
- Что мне ему рассказывать? – с непонятной апатией спросил Манабу, даже не чувствуя возмущения или негодования от того, что Алекс лезет в его дела и в его душу.
- Правду, - снова улыбнулся его теперь уже бывший парень. – Ты же любишь его.
От услышанных слов Манабу резко зажмурился, хотя уже привычной боли в сердце не почувствовал – видимо, лимит переживаний был исчерпан, и его душа не реагировала на страшные, абсурдные слова.
- Нет, - мотнул головой он, не открывая глаз. – Нет, нет… Ты ошибаешься. Я его ненавижу, всегда ненавидел…
- Вполне возможно, - не стал спорить Алекс и осторожно сжал его руку в своей ладони, только Манабу сразу, будто испуганно, отдернул кисть. – Но это не отменяет того, что ты его любишь.
Слушать дальше Манабу не мог. Странные признания, которые произносил Алекс, пугали, будто говорил он сам, а не его парень, который знать не знал ничего о Таа, об их общем детстве, о той боли, которую брат причинял и продолжает причинять ему. Закрыв лицо ладонями, Манабу снова мотнул головой.
- Так не бывает, Алекс, - прошептал он дрожащим голосом. – Это противоположные чувства. Человек может или любить, или ненавидеть. Нельзя одновременно.
- Ничего подобного. Противоположностью и любви, и ненависти является равнодушие, - Манабу не заметил, когда Алекс принялся гладить его по голове, словно ребенка, однако утешающие прикосновения не приносили облегчения. – А сами по себе они очень даже могут жить вместе. Как у тебя.
- Заткнись, - надрывным шепотом потребовал Манабу, наконец отрывая руки от лица. – Заткнись и убирайся.
- Тише, - вкрадчиво попросил его Алекс, прекращая гладить, но не спеша уходить. Он все также сидел перед Манабу и пристально вглядывался в его лицо, будто желая получше запомнить.
- Убирайся…
- Уже ухожу.
Спорить дальше Алекс не стал, медленно поднялся и, постояв напротив Манабу, который не поднимал головы, еще какое-то время, развернулся и направился к двери.
- Ты можешь на меня положиться, если что, - негромко произнес он, прежде чем уйти. – Я всегда буду рад тебе. Когда ты успокоишься немного, я могу…
- Пошел вон, - выдохнул Манабу, снова закрывая глаза, отмечая, до чего же у него разболелась голова.
Он понимал, что поступает отвратительно, прогоняя вот так некогда любимого и нужного человека, но откуда-то он точно знал, что Алекс простит и поймет. А слушать дальше о том, что он любит Таа, Манабу не мог.
"Потому что это правда", - с горечью признался он сам себе. – "Ничего нет страшнее такой правды".
Алекс ушел, негромко прикрыв за собой входную дверь, и Манабу остался один в пустой квартире. Невидящими глазами он смотрел перед собой, не испытывая ни боли, ни горя, чувствуя лишь бездонную пустоту в груди.
И в эту минуту ему вспомнилась фраза, услышанная когда-то давно, но так подходящая его нынешнему состоянию, говорившая о том, что нет совершенно никакой разницы, лежит на душе тонна нежности или тонна ненависти. Потому что пока чувство не получает выхода, не находит отзыва и взаимности, оно остается просто тонной – тонной, которая лежит на душе.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:12 | Сообщение # 30
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Девятый
Все напускное спокойствие слетело с Таа, как только он переступил порог квартиры брата, и в этот миг у него было такое чувство, будто всю четверть часа, проведенную рядом с Манабу, он вообще не дышал. Направляясь сюда, Таа долго настраивался и морально готовился, предполагая, что общение с младшим, которое и прежде не давалось ему легко, теперь вымотает особенно сильно. Но он даже подумать не мог, что настолько.
Все пошло наперекосяк в тот момент, когда Таа, такому смелому и уверенному, открыли дверь. Почему-то он даже предположить не мог, что брат живет с кем-то, а именно – с тем самым парнем, которого так любит фотографировать. Хотя такой поворот был вполне ожидаем и логичен, Таа в первое мгновение обомлел и даже не нашелся, что сказать. Судя по реакции, голубоглазый блондин понял, кто перед ним: чуть нахмурился, но при этом молча отступил назад, без слов предлагая войти. Видеть человека, с которым жил и спал его младший, Таа было неприятно, хотя при этом он успел отметить, что в жизни парень оказался даже привлекательней, чем на фото. И, несмотря на все свое неприятие, мысленно он поблагодарил незнакомого европейца за то, что тот, так и не спросив ни о чем, сделал приглашающий жест в сторону одной из комнат, где, видимо, и находился Манабу.
- Пройдете? – только и произнес он, и Таа кивнул, позабыв, что для начала не мешало бы хотя бы разуться. Впрочем, задерживаться долго он не планировал, а разводить политесы вокруг брата не считал нужным.
Но когда буквально через секунду Таа увидел Манабу, он физически почувствовал, как его покидают остатки выдержки. Разумеется, брат не ожидал увидеть его, и бесконечное изумление легко читалось на его лице. А Таа во все глаза уставился на него и лишь каким-то невероятным усилием воли заставил себя отвести глаза, искренне опасаясь, что его жадный изучающий взгляд окажется слишком красноречивым.
Манабу выглядел как десять лет назад, словно ему снова было пятнадцать. Именно таким знал его Таа, именно так представлял, если ненароком вспоминал о своем младшем брате. Футболка с широким воротом была явно на пару размеров больше необходимого и болталась на Манабу как на вешалке. Старенькие джинсы изрядно полиняли и протерлись – видимо, брат уже не первый год выхаживал в них по дому. Но самым забавным в его облике было то, что он собрал волосы в небрежный хвост почти на макушке, из-за чего напоминал юную школьницу. Когда его младший широко распахнул глаза, в обрамлении темной оправы очков они показались Таа огромными и потрясающе красивыми, бездонными и затягивающими.
Усаживаясь в кресло, Манабу немного мотнул головой, и, глядя на него, Таа ощутил острое желание прикоснуться к затылку брата, почувствовать, какие на ощупь короткие вихорки, а потом провести по шее, по выпирающим ключицам, чтобы почувствовать под пальцами бьющийся пульс… С очередным усилием Таа снова отвел глаза и принялся разглядывать интерьер…
Когда Таа после тяжелого разговора наконец добрался до собственной машины и рухнул на водительское сидение, он ненавидел себя за мысли и обуревавшие чувства, во всем виня внешний вид брата, который выглядел так просто и так по-домашнему, как очень давно, много лет назад, когда у них еще была семья и общий дом. Идя на встречу, Таа наивно рисовал в воображении, как перед ним снова предстанет изысканная ухоженная сволочь, потрясающе красивая дрянь, которая так умело портила ему жизнь, но никак не трогательный подросток, растерянный и бледный, удивленно хлопающий ресницами в ответ на каждую уничтожающую реплику старшего брата.
Таа уповал на то, что не выдал себя – надеялся на это всем сердцем, потому что в течение всего недолгого разговора в душе его творилось нечто невероятное. Он лишь мысленно благодарил собственную предусмотрительность: большую часть слов, сказанных в этот вечер, он заготовил заранее, а Манабу не смог скрыть своей растерянности из-за неожиданного визита сводного брата, потому, видимо, и не втянул его в очередную перепалку.
Таа говорил с Манабу, объяснял, что не хочет его больше видеть, а в это время перед глазами мелькали картинки из прошлого: совсем еще маленький Манабу в ресторане, куда их привели знакомиться родители, Манабу с гитарой, которая тогда казалась чуть ли не больше него самого, Манабу на перемене в школе, угрюмо наблюдающий за ним исподлобья, думая, что старший брат не замечает… Таа казалось, что у него что-то дрожит внутри то ли от воспоминаний, которые крутились в голове, то ли от присутствия Манабу, который, как теперь казалось, вовсе не изменился за те годы, что Таа не видел его.
И лишь перед уходом Таа не выдержал и сорвался. Неосознанное желание оказалось сильнее здравого смысла, и он сделал это – протянул руку и прикоснулся к собранным волосам, позволяя себе одно единственное легкое поглаживание. Удивительно, но по неведомым причинам Манабу не врезал ему с размаху – наверное, просто не успел, и только рот раскрыл от удивления. А уже через миг Таа опомнился и сам отшатнулся от него.
Теперь, сидя в своей машине, Таа тер руками лицо, пытаясь привести себя в чувство, выйти из этого непонятного транса, в который его повергло непродолжительное общение с братом, и думал только о том, что у Манабу оказались удивительно мягкие на ощупь волосы, словно тот и правда был маленьким ребенком.
"Он мой брат. Нельзя о нем думать так… Брат же…" – уговаривал себя Таа, но уже ничего не мог с собой поделать. Все чувства, которые он столько лет вынашивал в сердце, все то, что он так успешно подавлял в последнее время, вырвалось наружу.
Уже не пытаясь убедить себя в том, что поступает низко, недостойно и просто отвратительно, Таа дернул ремень на джинсах, неловко приподнимаясь в кресле в попытке поскорее стащить с себя штаны.
"Чтоб ты сдох, Манабу. Ненавижу тебя. Не-на-ви-жу…" – повторяя про себя эти слова, Таа резко двигал рукой и проклинал брата за все. За то, что в принципе однажды появился в его жизни. За все гадости и подлости, которые тот совершал. За острый ум и несомненный талант. За невероятно тонкие пальцы и бледную, чуть ли не прозрачную кожу. За потрясающие глаза и мягкие волосы, к которым так хотелось прикоснуться снова. За все, что притягивало в нем, и за то, что Таа никогда никого в жизни не хотел так. За то, что мечтал и грезил о нем, даже не отдавая себе в этом отчета, как не мечтал ни об одной женщине.
Разрядка не принесла ни успокоения, ни долгожданного удовлетворения. Все еще задыхаясь, Таа продолжал двигать рукой вдоль собственного члена, отстраненно радуясь, что на улице уже стемнело и за тонированными окнами ни один прохожий не разглядит происходящее в салоне. И уже через минуту он почувствовал, что снова готов – снова хочет и воображает самого желанного в этот миг человека. От понимания происходящего Таа хотелось взвыть не своим голосом, но тело не слушалось, и вместо того, чтобы наконец тронуться с места и уехать подальше от дома, где жил его младший, Таа продолжал мастурбировать, не осознавая, что уже стонет в голос.
Лишь кончив во второй раз, он нашел в себе силы остановиться. Еще довольно долго Таа сидел, не двигаясь, глядя прямо перед собой бессмысленным взором, и думал о том, что это конец – он свихнулся и лечить его уже поздно, он безнадежно упустил тот момент, когда что-то можно было исправить, когда еще получилось бы помочь себе. Только почему-то Таа не испытывал страха от осознания произошедшего – принять факт того, что он хочет своего всегда нелюбимого брата оказалось легче, чем осознать, что сегодня он сам вышвырнул Манабу из своей жизни.
Пока они разговаривали, брат казался взволнованным, ошарашенным и даже немного нервным, да и то лишь потому, что не успел надеть маску равнодушия, не успел подготовиться к визиту неприглашенного гостя. Оставаясь обыкновенным злым ребенком, Манабу играл в свои игры, издевался над братом, от души веселясь и развлекаясь в процессе. Расставаясь с ним, Таа оставлял младшего без игрушки и забавы в своем лице, но только теперь он понял, что сегодня он сам себя лишил чего-то важного. Чего-то крайне необходимого и нужного.
_ _ _

Манабу проснулся на рассвете в холодном поту. Серые сумерки затапливали его комнату, знакомую и привычную, но он все равно не сразу узнал ее и не понял, где находится: настолько ярким и красочным было сновидение, не желавшее отпускать его. Сознание Манабу цеплялось за ускользающую, такую чудесную грезу, и, осознав, что это был всего лишь сон, он едва ли не застонал в голос, принимая ужасное открытие.
Ему часто снились эротические сны с участием брата, иногда это были настоящие кошмары, в которых Таа издевался над ним и мучил, порой Манабу не мог вспомнить, что именно ему пригрезилось. Но в этот раз его сновидение было особенно удивительным, потому что Таа просто целовал его. Представить, как брат грубо трахает, как насилует и принуждает, Манабу мог, периодически фантазируя о чем-то подобном. Но вообразить, чтобы Таа ласкал его, не получалось никогда – слишком нереальной и невероятной была такая выдумка. И все же в ночь накануне своей последней встречи с братом, которая должна была состояться в этот день, Манабу приснилось, как Таа целует его, некрепко обнимая за плечи.
Во сне они оба были одеты и прикосновения не напоминали прелюдию. Напротив – Таа словно наслаждался самим процессом, как будто ему нравилось легко касаться губ Манабу, проводить по ним кончиком языка, а потом снова целовать, едва притрагиваясь, почти целомудренно. Когда Таа наконец остановился, он не стал отстраняться, прижался совсем по-детски кончиком носа к носу Манабу и заглянул в его глаза. А у Манабу захватило дух, и он тут же проснулся.
Резко сев на постели, сжав край одеяла одной рукой, Манабу тяжело дышал и даже пошевелиться не мог. Сердце стучало в три раза быстрей положенного, ладони взмокли, но уже ставшего привычным возбуждения после снов с участием брата он не чувствовал, потому что чудесная греза была не эротической, а, скорее, сказочной и волшебной.
Когда через несколько секунд до Манабу дошло, что все это ему только приснилось, горло сжало спазмом. Манабу думал, что сейчас разревется, как часто случалось в детстве по вине его сводного брата, и даже хотел этого, чтобы хотя бы на физическом уровне испытать иллюзию облегчения. Но, видимо, за последние годы он разучился плакать – Манабу трясло от рыданий, но слезы не приходили.
Умом он понимал, что надо встать, встряхнуться и попытаться избавиться от ночного наваждения, сладостного и причиняющего боль одновременно, выпить воды, а еще лучше – покурить, но заставить себя оторваться от постели не смог. Вместо этого он снова опустился на подушку, некоторое время смотрел в потолок, а потом повернулся на бок и подтянул колени к груди.
…После ухода Алекса Манабу не ложился спать, всю ночь просидел на диване, поджав ноги, не думая ни о чем, словно погрузившись в непонятный транс. Только к утру ему удалось задремать ненадолго, и очнулся он от телефонного звонка.
- Я думаю, вы в курсе насчет квартиры, - сообщил незнакомый мужской голос. – Ваш брат хочет в срочном порядке выставить ее на продажу до новогодних праздников.
- Да, я в курсе, - ровным неэмоциональным голосом ответил Манабу, понимая, что говорит с тем самым риелтором, о котором упоминал Таа.
- Как вы смотрите на то, чтобы встретиться завтра вместе с вашим братом и подписать все необходимые документы? – задал вопрос его собеседник. – Послезавтра уже рождество, поэтому надо поспешить.
- Да, конечно, - снова покорно согласился Манабу, понимая, что когда нет выбора, неизбежное принимать гораздо легче.
- Отлично. Ваш брат предложил оформить все у вас же на квартире, которую вы продаете. А я как раз на нее посмотрю, - продолжал объяснять риелтор, а Манабу слушал отрешенно, мысленно задаваясь вопросом, зачем ему рассказывают это, если все уже решено за него.
- Как скажете, - снова согласился он и пообещал на следующий день быть в назначенном месте в шесть часов вечера.
Нажав на сброс, Манабу поглядел на настенные часы и подумал о том, что время снова превратилось для него в обратный отсчет – до последней встречи с братом осталось чуть больше суток.
Весь день он провел в непонятной апатии, которой подсознательно даже радовался – Манабу думал, что будет страдать и изводить себя мыслями о Таа, но вместо этого лениво бродил по квартире, не занимая себя никаким делом, не включая ни музыку, ни телевизор, не делая ровным счетом ничего. А вечером, улегшись в постель, он приказал себе отдохнуть перед важной встречей, на которой он подпишет все бумаги на продажу квартиры и простится с Таа. Сон еще долго не шел, и Манабу отрешенно думал о том, что теперь вся его жизнь будет вот такой: пустой и безрадостной, без чувств и без эмоций. И проживи он еще хоть не один десяток лет, никто не сможет заполнить эту невыносимую пустоту, зияющую в его душе.
…Лежа в постели и глядя через смеженные ресницы в светлеющее небо за окном, Манабу чувствовал, что по-прежнему немного дрожит после своего необычного сна, а еще он вспоминал слова Алекса, произнесенные на прощание: "Противоположностью и любви, и ненависти является равнодушие".
Почему-то никогда прежде Манабу не задумывался об этом, искренне веря, что ненавидит брата, и тот отвечает ему взаимностью, только теперь понимая, насколько Алекс был прав. Таа никогда не испытывал ненависти к младшему, ему всегда было просто плевать на него, а Манабу, как дурак, надеялся, что тот чувствует хоть что-то, переживает хотя бы отрицательные эмоции в его присутствии.
Отчаянно зажмурившись, Манабу приказал себе не думать, не вспоминать больше о Таа и попытаться поспать еще немного, уповая на то, что ему не приснится никаких снов. Но внутренний голос вопреки желаниям продолжал нашептывать о том, что Алекс был прав, что Манабу любит своего брата. И сколько бы не было в его душе ненависти, любви от этого не убавляется.
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Девятый вал (NC-17 - Taa/Manabu, ОМП/Manabu [Screw, Lulu])
Страница 2 из 3«123»
Поиск:

Хостинг от uCoz