[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 3123»
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Девятый вал (NC-17 - Taa/Manabu, ОМП/Manabu [Screw, Lulu])
Девятый вал
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 20:58 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline

Название: Девятый вал

Автор: Katzze
Контактная информация: diary, vk, twitter, kattzzee@rambler.ru
Беты: Ученик драммера, Jurii

Фэндом: Screw, Lulu
Персонажи: Taa/Manabu, ОМП/Manabu
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш (яой), Романтика, Ангст, AU
Предупреждения: OOC, Насилие, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП
Размер: Макси
Статус: закончен

Описание:
Существует поверье, что девятая волна во время шторма самая опасная. Но если кораблю удастся выстоять перед непреодолимой силой девятого вала, никакая стихия ему уже нестрашна.

Посвящение:
Подарочек для вдохновения главному заказчику и инициатору фанфа – Satori Takarai, единственному в своем роде фикрайтеру и великому соавтору, терпеливо страдающему от ♥Топора♥ и пишущему снова и снова вопреки всему! ^ ^
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 20:59 | Сообщение # 2
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Первый
Свою мать Таа не помнил – она умерла, когда ему было три года. Порой, рассматривая старые фотографии, он вглядывался в черты ее лица и, казалось, мог почти воспроизвести в памяти ее саму: живую, настоящую, а не запечатленную на немного выцветшей от времени бумаге. Однако воспоминания эти были секундными, они ускользали, а Таа будто пытался безрезультатно удержать воду руками: вот она была, и раз – уже нет.
Зато его отец помнил мать и горевал о ней, хотя прошло уже более семи лет после ее смерти. Таа становился старше, понимал больше и видел извечную печаль в его глазах, горечь о потерянном счастье. Таа не мог припомнить, когда его отец в последний раз улыбался, а когда смеялся – и подавно. Он работал в какой-то крупной финансовой структуре – Таа был слишком мал, чтобы понимать, чем именно тот занимался, но фразы вроде "продажа корпоративных прав", "котировка акций" и "переоценка облигаций" за свою недолгую жизнь слышал чаще, чем "доброе утро" и "как твои дела". Отец постоянно ездил в командировки по стране и за границу. Результатом этого было то, что Таа мог ни в чем себе не отказывать, был обеспечен самыми лучшими гувернантками и репетирами, а также то, что отца он не видел иногда по несколько недель, а то и месяцев.
Порой Таа становилось обидно и горько, когда он наблюдал счастливые семьи своих друзей и одноклассников. Тогда он мог часами рыдать в подушку перед сном, горюя о своей несчастливой жизни. Избыток игрушек, любых лакомств и возможность исполнения любого желания не компенсировали недостаток внимания и любви. И хотя Таа было слишком мало лет, чтобы он сам понимал, о чем плачет, про себя он думал, что страдает без мамы.
А потом однажды все изменилось. Таа заметил, что постепенно в поведении его отца что-то стало не так. Все началось в один из тех редких дней, которые отец проводил дома, за воскресным завтраком.
- Как твои дела? Как оценки в школе? – неожиданно спросил он у Таа и улыбнулся, а Таа, которому на тот момент было уже десять, и которому подобный вопрос задавали чуть ли не впервые, едва ли не подавился.
- Нормально, - пробормотал он и склонился чуть ниже к тарелке, хотя глаз при этом не опустил.
- Это хорошо, - удовлетворенно кивнул его отец. – Может, прогуляемся, и ты расскажешь обо всем подробней?
От удивления Таа даже дар речи на секунду потерял и торопливо кивнул, гадая, что же такое случилось с отцом, и не снится ли ему происходящее.
Однако случившееся не было сном: они действительно отправились на прогулку сперва в парк, потом в зоопарк, а после еще и зашли в развлекательный центр, где отец купил ему целый пакет разноцветных мармеладок.
- Мама не одобрила бы, - с грустной улыбкой произнес он, протягивая Таа конфеты. – Она всегда повторяла, что не надо есть гадость.
- Гадость не может быть такой вкусной, - резонно заметил Таа и счастливо засиял, когда отец почему-то рассмеялся. Таа не знал, что забавного произнес, но, даже если отец хохотал над ним, он все равно был рад: лучше уж так, чем холодное равнодушие.
Лежа в своей постели после такого радостного, но утомительного дня, Таа думал о том, что еще никогда не был так счастлив, и мысленно молил неизвестно кого, чтобы все повторилось снова.
Как ни странно, поведение его отца действительно переменилось. И если в течение недели он пропадал на работе, как и прежде, то на выходные оставался дома и уделял Таа все больше внимания, будто снова знакомился с ним, узнавал своего подросшего сына заново. Будь Таа постарше, он еще тогда понял бы, что у таких перемен есть какие-то причины и корни. Но тогда он лишь радовался тому, что наконец у него тоже есть семья, пускай и совсем маленькая – все лучше, чем толпа гувернеров и нянек.
А еще через какое-то время отец неожиданно завел с ним серьезный разговор. То, что беседа будет строгой, Таа понял сразу по сосредоточенному лицу отца, и быстро перебрал в памяти все свои проступки, гадая, где успел опростоволоситься за последнее время. Однако вспомнить ничего не успел, потому что отец заговорил.
- Таа… Ты уже совсем взрослый и должен понять то, что я сейчас тебе скажу.
Сердце будто упало, ушло вниз куда-то к желудку – Таа тогда почувствовал это физически, и даже спустя много лет мог вспомнить, что именно чувствовал в момент самого большого страха. Почему-то он заранее знал, что скажет отец: что ему, Таа, не место в его жизни, и что он уходит точно так же, как в свое время ушла мама, а Таа остается снова один. Еще не услышав страшные слова, Таа почувствовал, что вот еще немного и на глаза навернутся слезы, и сдерживал их из последних сил.
- Я очень любил твою маму. И сейчас люблю, всегда буду помнить, как и ты.
Таа кивнул, потому что после таких слов положено кивать, хотя если бы его спросили, он бы признался, что мать не помнит совсем, а стало быть, и любить не может – как можно испытывать чувства к тому, чье лицо видел лишь на старых фотокарточках? Но отец не стал ничего уточнять, удовлетворенный выражением согласия.
- Но время идет, мы привыкаем к переменам. Люди уходят из нашей жизни, их место занимают другие. И хотя мы всегда будем помнить и любить маму, быть одним дальше тоже не годится.
- Почему? – с тревогой спросил Таа. Он еще не понял, к чему клонит отец, однако подсознательно уловил, что бросать его никто не собирается. От осознания этого стало легче, и теперь Таа пытался разобраться, из-за чего затеян такой серьезный разговор.
- Ты же знаешь, у всех твоих друзей есть папа и мама. Это нормальные семьи, где у детей двое родителей, - вместо ответа сказал его отец, а Таа только плечами передернул:
- Не у всех. Нам и так хорошо.
- Я тоже так думаю, - кивнул его отец. – Но тебе тоже нужна мама. Ты молодец, так долго справлялся сам, но теперь все будет по-другому.
Только теперь Таа понял, о чем говорит отец, и от удивления раскрыл рот. Испытывал он в этот момент исключительно безграничное изумление. Не было ни горечи, ни обиды из-за матери – нельзя расстраиваться из-за того, кого не помнишь и не знаешь. Ревности тоже не было: у Таа даже мысли не возникло, что ему придется делить отца с какой-то незнакомой женщиной – ведь это совсем разные вещи. Таа был просто поражен, потому что настолько привык к трауру по матери, что никак не ожидал того, что в один прекрасный день он может закончиться.
- Хорошо-о, - неуверенно протянул он и пожал плечами под пытливым взглядом отца, который смотрел внимательно, ожидая реакции сына.
- Тебе понравится Аи-сан. Это моя старая подруга, на которой я хочу жениться. И очень надеюсь на то, что вы найдете общий язык, - удовлетворенно кивнул отец. – Завтра мы вчетвером пойдем в ресторан, там вы и познакомитесь.
- Вчетвером? – удивлено переспросил Таа и даже уставился на собственную пятерню, мысленно загибая пальцы, пытаясь понять, кого отец имел в виду, ведь, как ни крути, получалось всего трое.
- У Аи-сан тоже есть сын, - улыбнулся его отец, и Таа снова широко распахнул от удивления глаза. - Да. Его зовут Манабу, он всего на два года младше тебя. Видишь, теперь у тебя будет братик.
Из-за нового известия Таа нахмурился. Если об отсутствии родителей он горевал прежде, то ни о каких братьях и сестрах не мечтал. Таа неоднократно наблюдал, как его друзья по школе ругаются с вредными сестрами и противными братьями. И неважно, младшими те были или старшими: в равной степени вероятности, проблем из-за них было не миновать, это Таа усвоил совершенно точно и не желал испытать на собственной шкуре, каково это – делить свою комнату, игрушки и компьютер с каким-то чужим мальчиком.
Однако отец поспешил успокоить его:
- Не сердись раньше времени. Манабу очень хороший и добрый, я уверен, вы подружитесь.
Таа не считал, что это лучшие качества для его потенциальных друзей, но спорить было не о чем. Подспудно Таа понимал, что сейчас хочет затопать ногами и заголосить, что не хочет никакого братика. Но для этого он был слишком взрослым, и потому лишь кивнул покорно, заранее зная, что ни в какой ресторан он идти уже не хочет.
…Через месяц отец и Аи-сан обвенчались. Свадьба была очень скромная, на ней присутствовали лишь ближайшие родственники и друзья. Таа нарядили в парадный фрак, в котором он чувствовал себя бесконечно глупо и радовался, что одноклассники его не видят. И лишь слабым утешением было то, что Манабу в идентичном костюме выглядел еще комичней.
Будущий младший братик, как его назвал отец, Таа не понравился с первого взгляда еще в момент знакомства в дорогом ресторане. Манабу выглядел абсолютным заморышем: мелкий, тощий, с аккуратно зализанными волосами и в очках. Он недовольно смотрел исподлобья, а уголки его губ, казалось, вообще никогда не приподнимаются в улыбке. За весь тот вечер он не сказал и двух слов, если не считать того, что под конец расхныкался и начал канючить, чтобы его отвезли домой. Как ни пыталась Аи-сан его успокоить, в итоге ей пришлось сдаться: люди за соседними столиками начали озираться на плачущего ребенка.
"Фу", - подумал тогда Таа, с пренебрежением рассматривая мальчика перед собой и с содроганием думая о том, что он в скором времени будет жить с ним в одном доме. – "Такая противная малявка… Что друзья скажут?.."
Манабу был ненамного его младше, а вел себя как будто оставался все еще дошкольником. Общаться с ним не хотелось, и Таа решил, что, когда Манабу переберется к ним, он не станет обращать на него внимания. Воображение уже рисовало, как он станет пренебрежительно проходить мимо, когда плаксивый малой начнет просить поиграть с ним.
А вот Аи-сан Таа понравилась. Она была очень красивой, невысокой и стройной, с тонкими запястьями и длинными пальцами. Аи-сан казалась хрупкой, а к Таа отнеслась очень доброжелательно. С первых же дней знакомства она с одинаково мягкой улыбкой глядела на обоих детей, всегда говорила тихо, не повышая голоса, и никак не проявляла раздражение или недовольство, если, конечно, вообще испытывала их.
К мачехе Таа сразу проникся симпатией и даже радовался, что теперь у него будет такая мама. Через некоторое время он уже с нетерпением ждал скорой свадьбы, после которой Аи-сан и ее невразумительный сын должны были перебраться в Токио из Иокогамы, где жили до этого, и радость омрачал только Манабу – неприятный, вредный и вечно всем недовольный мальчик. Таа поражался, откуда у такой замечательной мамы, как Аи-сан, взялся такой противный сын, как Манабу.
- Манабу переживает уход родного отца, - объяснил ему его папа и добавил. – Я тебе объясняю, как взрослому, потому распорядись этими знаниями, как серьезный и умный человек.
Таа не совсем понял, что от него требуется, но тут же гордо выпятил грудь: любому приятно, когда с ним разговаривают, как со взрослым.
- Не насмехайся, не потешайся над Манабу, - объяснял тем временем отец. – И ни в коем случае не упоминай его родного отца. Манабу и так расстроен из-за того, что его мама выходит замуж, ему нелегко – в отличие от тебя он переедет в чужой город, где у него нет друзей, и где ему придется поступать в новую школу. Потому помогай ему и постарайся подружиться.
Такие наставления Таа не понравились – они шли вразрез с его планами игнорировать Манабу, однако отец просил его об этом, а Аи-сан, которая любила Манабу, нравилась Таа, потому он послушно кивнул, а про себя решил, что хотя бы постарается не игнорировать будущего названного брата.
Лишь позже Таа узнал, какие истерики устраивал Манабу матери, пока она заканчивала дела в Иокогаме, чтобы перебраться в Токио. Добрые слова и спокойные увещевания его не успокаивали, и Аи-сан даже пыталась водить сына к детскому психологу. Но все было тщетно – в Токио Манабу уезжал злой и доведенный самим собой, ненавидя будущих отца и брата.
…Переезд специально подгадали на середину каникул, чтобы по приезду Манабу не нужно было сразу идти в школу, и до учебного года оставалось еще немного времени, в течение которого он должен был привыкнуть к новой обстановке.
- Я очень рассчитываю на твою помощь, - сказал отец Таа. – Не бросай Манабу, бери его с собой гулять, помогай, если будет что-то нужно. Помни, что ты старший, а значит – за все отвечаешь.
Отвечать за такого плаксу Таа не хотелось, и он даже представить боялся, как будут смеяться его друзья, если он пойдет гулять с малявкой. Но решил, что отца надо слушаться, а значит, разберется по обстоятельствам.
"По крайней мере, можно попытаться подружиться с Манабу хотя бы дома", - решил он. – "Тут друзья не видят, а Аи-сан будет рада".
Так он и собирался сделать, однако привести задуманное в исполнение не получилось: переехав, Манабу категорически не желал общаться с ним. Он все время молчал, смотрел угрюмо, а из своей комнаты почти не выходил. Таа видел Манабу только за завтраком, обедом и ужином, отмечая почти каждый раз, что у его нового брата красные глаза, и презрительно думал о том, что плакса опять проревел полдня в своей комнате.
Аи-сан происходящее с ее сыном печалило, она тоже грустила, а Таа смотрел на нее и сердился. Аи-сан была добра к нему и заботлива, она оказалась хорошей хозяйкой, и весь дом преобразился под ее чутким руководством: на подоконниках появились цветы, на полках – салфетки и милые безделушки, придававшие дому уют, и каждый день она радовала семью чем-то вкусным: пирогом, тортом, а иногда даже самодельными конфетами. Таа отказывался понимать, как можно обижать и расстраивать такую замечательную маму своим поведением. А Манабу только это и делал, общаясь отчужденно с нею – так же, как с новым отцом и Таа.
Однако настоящий скандал случился спустя несколько недель их совместной жизни, и виновником его, разумеется, оказался Манабу.
Началось все с обычного завтрака. Отец просыпался раньше и уходил на работу, когда дети еще досматривали сны, потому за столом они собирались втроем с Аи-сан. Точнее, собирался Таа, а Манабу едва ли не волоком вытаскивали на кухню.
Как и в предыдущие дни, Таа с удовольствием за обе щеки уписывал угощения, не забывая говорить, как все вкусно получилось, Аи-сан счастливо улыбалась, а Манабу бессмысленным взглядом смотрел перед собой и с унылым видом работал челюстями.
- У нас теперь в доме столько цветов, - не замолкая, делился Таа. – С тех пор, как вы живете с нами, у нас целый ботанический сад. Как тот, в который мы ходили с классом в прошлом году.
- До ботанического сада еще далеко, - тихо рассмеялась Аи-сан, а Манабу сперва поглядел на нее, а потом одарил злым взглядом Таа.
- Нет-нет, что вы, совсем недалеко, - заверил ее Таа и тут же решил блеснуть знаниями. – Нам говорили в школе, что цветы, деревья, растения – это фауна, а животные, кошки, собаки, там, птички всякие – это флора.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 20:59 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
- Наоборот, - мягко поправила его Аи-сан. – Флора – это растения, а фауна – животные.
- Умник, - насмешливо фыркнул Манабу и уткнулся носом в свою чашку с какао, а Таа с трудом сдержался, чтобы не пнуть его под столом ногой. Впрочем, если б не присутствие Аи-сан, он так и сделал бы.
- Манабу, ну как тебе не стыдно? – огорченно спросила Аи-сан, однако тот не удостоил ее и взглядом.
- Ну да, точно, - закивал Таа, всем своим видом демонстрируя, что его не обидели слова глупого Манабу, а еще подсознательно желая показать, насколько он лучше родного сына Аи-сан. – Я вот давно мечтаю, чтобы у нас дома была не только флора, но и фауна.
Говорить умные слова Таа нравилось, так он чувствовал себя более взрослым и значимым, а еще его переполняло чувство превосходства над Манабу: что бы тот ни бурчал под нос, Таа подозревал, что он сам не знал значения биологических терминов.
- А какое животное ты хочешь завести? – спросила Аи-сан, и Таа, не задумавшись ни на секунду, мечтательно протянул:
- Соба-а-аку…
Аи-сан снова рассмеялась, глядя на него: вероятно, ее умилило выражение лица Таа в этот миг, но прелесть момента опять испортил Манабу, недовольно сообщивший:
- Терпеть не могу собак.
- А ты кого хотел бы? – миролюбиво спросила его мама, и Таа тоже поглядел с любопытством: ему было интересно, какое животное захочет завести такой дурак, как его названый брат.
- Паука. Или змею, - пробурчал тот и снова уткнулся носом в чашку.
- Ну змея еще ладно, - рассудил Таа. – А паук тебе зачем? Какой в нем смысл? Ни погладить, ни на прогулку вывести…
- Он бы тебя покусал, и ты бы сдох, - выдал Манабу с неподдельной злостью, а Аи-сан даже руками всплеснула:
- Манабу! Не смей такого говорить! Немедленно извинись перед Таа!
- Не буду! – огрызнулся тот.
- Извинись, я сказала, - спокойно, но очень твердо повторила его мать, тут же взяв себя в руки, однако Манабу только губы поджал. Правда, Таа успел заметить, как они дрожат – братик явно снова собирался расхныкаться. Он ничего не ответил, только головой мотнул, и тогда Аи-сан нахмурила брови:
- Тогда сегодня ты наказан. Будешь весь день сидеть в своей комнате, выходить тебе запрещается.
Наказание было так себе, по мнению Таа. Манабу и так не вылезал из своих четырех стен, но на произнесенные слова отреагировал неожиданно бурно. Он вскочил с места, роняя еще наполовину полную чашку с какао, опрокидывая стул, и, не разбирая дороги, бросился вон из кухни, сильно хлопнув дверью. Таа и Аи-сан замерли на миг: видимо, сама Аи-сан ждала какого-то продолжения разговора, а отнюдь не того, что ее сын распсихуется и убежит. А Таа был просто удивлен – с самого детства он знал, что к родителям надо относиться уважительно, и даже представить не мог, чтобы так поступил даже с названной матерью, не то что с родной.
На несколько секунд повисло молчание, после чего Аи-сан вздохнула и, опустившись на корточки, принялась собирать осколки.
- Давайте я, - бросился на помощь Таа, однако она сделала предупреждающий жест:
- Не надо, еще порежешься. Съешь лучше еще кусочек хлеба с маслом.
Ни хлеба, ни масла Таа не хотелось, однако чтобы не расстраивать Аи-сан еще больше, он взял предложенное угощение и откусил немного. Поболтав ногами в воздухе, Таа заявил:
- Манабу ваш – дурак.
- Таа, не смей такого говорить, - потребовала его мачеха, и Таа тут же поспешно извинился:
- Простите, Аи-сан, я больше не буду.
Женщина только покачала головой, поднимаясь и выбрасывая осколки в ведро, а потом неожиданно подошла к Таа и погладила его по волосам.
- Ты хороший мальчик, Таа. Я буду очень рада, если вы с Манабу все же подружитесь. Он тоже хороший, просто ему нужно привыкнуть.
- Я знаю, папа мне говорил, - кивнул Таа, немного обескураженный этой неожиданной лаской.
- Вот и хорошо, - ответила на это Аи-сан, продолжая гладить его по голове. – А еще, знаешь… Можешь называть меня мамой. Если хочешь, конечно, и если тебе так будет удобней.
- Ой… - только и смог ответить на это Таа, однако тут же заулыбался. По правде, он уже сам успел подумать, как было бы удобно называть Аи-сан просто мамой, но он не знал, как та к этому отнесется, а еще представлял, как станет злиться Манабу. На маленького упыря ему было плевать, но сердить родителей лишний раз не хотелось.
- Как тебе будет лучше, - еще раз улыбнулась Аи-сан и наконец отошла. Взяв со стола несколько салфеток, она принялась вытирать пол, а Таа наблюдал за ней и сам не осознавал, как довольно улыбался при этом.
- Тогда я буду звать вас мамой, Аи-сан, - заявил он, и женщина кивнула, а Таа, словно пробуя новое слово на вкус, повторил еще раз. – Ма-ама…
Повернувшись, он взял со стола свою чашку с какао, и в этот миг боковым зрением заметил движение за матовым стеклом двери в кухню. Присмотревшись внимательней, Таа больше ничего не увидел и решил, что ему показалось, будто Манабу стоял в коридоре и подслушивал.
Однако уже на следующий день он понял, что ошибся: Манабу слышал весь разговор до последнего слова, и теперь действительно разозлился по-настоящему.
…Был обычный будний день, до конца каникул оставалось совсем немного, и Таа, несмотря на плохую погоду, отправился гулять с друзьями. Таа дружил с несколькими соседскими ребятами и большую часть каникул проводил в их компании. Домой он забежал только на обед, где пронаблюдал за столом сердитого Манабу и расстроенную из-за поведения родного сына мачеху. Чтобы позлить сводного брата, Таа насколько раз специально обратился к Аи-сан, называя ее "мамой" и не без удовольствия отмечая, как темнеют от злости и ревности глаза Манабу. Наверняка тот долгое время считал, что не будет ни с кем делиться такой замечательной мамой, и теперь молча психовал и изводился.
А после обеда Таа снова убежал на улицу, даже не подозревая, какой вечером грянет грандиозный скандал.
Вернулся он, когда уже начало смеркаться, но лишь потому, что на улице припустил настоящий ливень. Стащив куртку, Таа бросил ее на тумбочку в прихожей, торопливо разулся и поспешил в гостиную поприветствовать родителей. Каково же было его удивление, когда вместо привычных ласковых взглядов его встретили строгим молчанием.
- При-вет… - протянул Таа, осекшись на полуслове и замерев на пороге, шестым чувством осознавая, что случилось нечто нехорошее.
- Здравствуй, Таа, - кивнул его отец, не меняя строгого выражения лица. – Проходи, нам надо поговорить.
Интонации, с которыми тот произносил каждое новое слово, Таа категорически не понравились. Голос отца был холодным и отчужденным: порой Таа слышал, как тот общается таким тоном с провинившимися подчиненными. Однако Таа подобное никогда не касалось, и теперь ему стало не по себе от одних предположений, что могло произойти.
- Сегодня имел место один неприятный инцидент, - оправдал его подозрения отец, внимательно вглядываясь в глаза сына. – У мамы пропала из кошелька приличная сумма денег.
Таа моргнул и перевел растерянный взгляд на Аи-сан, которая сидела, плотно сомкнув губы, а лицо ее казалось особенно побледневшим. На вопросительный взгляд Таа она лишь кивнула, подтверждая слова отца.
- Таа, ты ничего не можешь сказать по этому поводу? – строго спросил тот, не дождавшись ответа, а до Таа лишь через секунду дошло, в чем его обвиняют.
От обиды задрожали губы, и он торопливо сглотнул, лишь бы не выдать, что с трудом сдерживает слезы. Таа хотел ответить, даже выкрикнуть, что никогда не поступил бы так, но он понимал, что едва заговорит, сразу разревется, как маленький. Как плаксивый противный Манабу – теперь все нехорошее в людях Таа измерял исключительно сравнением со сводным братом.
- Дорогой, я же говорила, Таа не мог взять, - не смогла долго смотреть на его немые страдания мать и умоляющее поглядела на отца, взгляд которого оставался все таким же пытливым и напряженным. – Наверное, я и правда потеряла часть денег, когда ходила за покупками.
- Как-то это маловероятно, - с сомнением возразил отец, однако реакция сына, видимо, тронула его. Больше для формы, чем для желания убедиться в чем бы то ни было, он все же переспросил. – Таа, это правда? Ты не брал деньги?
Таа только головой мотнул, почувствовав, что ему стало немного легче. Хотя родители и заподозрили его в таком некрасивом поступке, теперь они сами поняли, какую ошибку совершили, и хотя все еще было обидно, он нашел в себе силы пробормотать:
- Я бы никогда не взял деньги у Аи-сан… у мамы.
От последних слов женщина растрогалась, Таа успел заметить, как она сжала тонкими пальцами ткань домашней юбки, а потом порывисто повернулась к мужу, желая сказать что-то. Но неожиданно из прихожей послышался невразумительный шум, будто на плиточный пол высыпалась какая-то мелочь, а следом прозвучал удивленный возглас Манабу.
- Что там такое? – встревоженно спросила Аи-сан и тут же поспешила в прихожую.
Ее волнение было понятным: за все время в этом доме Манабу больше напоминал тень или призрака, ходил бесшумно и вообще не напоминал о своем присутствии, высиживая сутками в своей комнате. Таа сам успел удивиться, что могло такого произойти с плаксой, что он наконец подал голос, однако уже через мгновение застыл на месте пораженный, увидев открывшуюся картину.
Манабу замер посреди просторного холла, широко распахнутыми глазами глядя себе под ноги. А на полу прямо перед ним валялась куртка Таа, та самая, которую он снял, когда вернулся домой. Рядом с нею на светлой плитке разноцветной мозаикой рассыпались конфеты в ярких обертках – австрийский шоколад – любимые конфеты Таа, настолько дорогие, что даже его обеспеченная семья могла позволить их лишь на праздники.
- Та-ак… - медленно произнес его отец, делая шаг вперед, поднимая куртку с пола, а Таа с опозданием накрыло волной страха от понимания, что сейчас будет.
Осознание того, что произошло на самом деле, ужаснуло Таа, потому что он сразу понял: никто ему не поверит. Маленькая сволочь, ревнивый, злобный братец специально подстроил все это – больше было некому. Он украл деньги, он подсунул конфеты, которых в карманах куртки до этого не было и просто не могло быть, и теперь он торжествовал, хотя по изумленным глазам и придурковато приоткрытому рту это невозможно было определить наверняка.
- Таа, как ты можешь это объяснить? – теперь в голосе отца слышался не лед, а настоящая сталь.
Сунув руку в карман куртки, он вытащил несколько крупных купюр, один вид которых будто поставил определяющую точку в этой истории.
Таа кожей чувствовал пораженный взгляд Аи-сан, своими глазами видел, как за стеклами очков хлопал ресницами Манабу, и чувствовал, что ему нечем дышать.
- Я не брал! – надрывно выкрикнул он, не сообразив даже, когда оцепенение отступило. – Это все он!
Таа ткнул пальцем в истинного виновника происшествия, отчего Манабу, продолжая ломать комедию, заморгал еще интенсивней и закусил губу, всем своим видом демонстрируя, что сейчас разревется.
- Не ожидал от тебя такого, сын, - мрачно проронил отец, и от того, что к нему обратились не по имени, Таа стало совсем худо.
- Но это, правда, не я… - уже сам захныкал он, однако отец тут же прикрикнул:
- Прекрати немедленно! Мало того, что украл, так еще и Манабу обвиняешь в собственном проступке. Позорище!
- Но это сделал Манабу! – тоже сорвался на крик Таа и непроизвольно топнул ногой, однако увидев, как изменился в лице его отец, тут же осекся.
- Во-первых, не смей повышать голос, - отчеканил тот, и Таа сжался под его взглядом, чувствуя, что дрожат даже колени – впервые он видел гнев отца и понимал, что это пугает его до дрожи. – А во-вторых, прекрати обвинять Манабу. Он весь день был дома, сидел в своей комнате и уж точно не мог достать твои любимые конфеты.
В подтверждение этих слов Манабу старательно закивал и перевел взгляд невинно распахнутых глаз с матери на отца и обратно, а Таа показалось, что земля уходит у него из-под ног из-за несправедливости всего произошедшего. Ненависть душила, и если б не это оглушающее, лишающее способности даже думать, чувство, возможно, у Таа нашлись бы силы оправдаться. Объяснить, например, что если б у него было много денег, он не стал тратить их на сладости, как какая-то малышня, когда уже давно мечтает о новой игре для приставки, а еще – о футболке с логотипом любимой группы. И уж тем более он никогда не взял бы без спроса, потому что делать так нельзя. Однако больше он не произнес ни слова, а его отец, не дождавшись объяснений, сурово покачал головой.
- Ты меня разочаровал так, как еще никто не разочаровывал. Марш в свою комнату, и не выходи оттуда. А я пока подумаю, как тебя наказать.
Таа нашел в себе силы медленно развернуться и шагнуть в небольшой коридор, чтобы через три шага, самых трудных и медленных в его жизни, оказаться на пороге своей спальни. Он даже смог закрыть за собой дверь и преодолеть небольшое расстояние до кровати. А потом, не включая света и не раздеваясь, он рухнул на постель и, обняв подушку руками, разревелся в голос. Подушка глушила всхлипы, которые были настолько громкими и судорожными, что их наверняка все равно было слышно на всю квартиру. Но Таа в этот миг было плевать и на то, что Манабу будет злорадствовать из-за его слабости, и на то, что отец убедиться в своей правоте, приняв слезы обиды за слезы раскаянья или злости от того, что воришку поймали.
В этот миг Таа думал лишь о том, как огорченно смотрела на него Аи-сан, и как она разочаровалась в нем.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 20:59 | Сообщение # 4
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Второй
Манабу было совсем немного лет, когда он пришел к неутешительному выводу, что жизнь его не удалась. Ничего приятного в своем прошлом он не мог припомнить, и в будущем также не ожидал хорошего, с детским максимализмом считая, что здоровье, семейное благополучие и достаток еще далеко не повод радоваться.
Как-то так получилось, что счастья в семье не было изначально. Родной отец никогда не бил его, не злоупотреблял алкоголем, даже голоса не повышал, однако его равнодушие и отчужденность убивали Манабу быстрее, чем самое грубое обращение. Порой ему казалось, что он пустое место, а не человек, когда отец проходил мимо, не глядя и порой даже не реагируя, если сын спрашивал о чем-либо. Вопросами, из-за чего родители разлюбили друг друга, был тому виной наверняка нежеланный ребенок, и какие узы связывали их в далеком прошлом, еще до его рождения, Манабу начал задаваться значительно позже. А когда его папа в один осенний хмурый день просто ушел, ничего не объяснив, он долго горько плакал, горюя сам не ведая о чем.
Мать любила единственного сына, чуть ли не на руках носила: ее забота и теплые слова согревали Манабу, хотя, будучи вредным и плаксивым, он никогда не выражал ни благодарности, ни ответной любви. Когда мать обнимала его, Манабу пытался вырваться, а когда целовала – вопил в голос, сам не зная, почему вытворяет подобное. Таких детей, как он, принято было называть трудными, но его мать никогда не жаловалась и не желала иного.
Такая мама, как у него, вполне могла заменить обоих родителей: любви в ее сердце хватило бы на целую семью. Однако, как часто случается в мире, именно таким людям не везет в личной жизни. Манабу редко видел, чтобы мать улыбалась, и вместо того, чтобы радовать ее, капризничал и ныл еще больше, будто ее горестное состояние передавалось ему самому.
Но одинокими они оставались недолго. Красоту матери, его мягкий нрав и золотой характер оценил один предприимчивый банкир, некий Морио-сан, не понравившийся Манабу с первого взгляда. Впрочем, точно так же ему не нравились и все остальные люди. Морио-сан был старше матери на десять лет и сразу показался Манабу бесконечно старым. Мать объяснила, что с этим взрослым мужчиной познакомилась на работе, он часто приезжал в командировки в их родной город, в Иокогаму, а сам жил в столице, где у него был сын почти такого же возраста, как сам Манабу. То, что у Морио-сан был ребенок, Манабу не заинтересовало, зато порадовало, что живет он неизвестно как далеко и появляться слишком часто не сможет. Позже Манабу посмеялся над теми своими рассуждениями, узнав, что только для ребенка может существовать расстояние, кажущееся непреодолимым. А вот для взрослых границ нет ни в чем, и Манабу искренне пожелал поскорее вырасти, чтобы иметь возможность оказаться как можно дальше от семьи, частью которой стал после того, как мать познакомилась с немолодым кавалером.
Манабу ненавидел Морио-сан и его сына, ненавидел за то, что они беспардонно ворвались в его жизнь, забрали из родного города и заставили делиться любовью матери. И даже то, что при ближайшем знакомстве выяснилось, что Морио-сан был не так уж плох, обладал достаточно хорошим чувством юмора, а к названному сыну относился даже терпимей и приветливей, чем к собственному, не добавило ему привлекательности в глазах Манабу. Манабу был вынужден терпеть новую семью, и он терпел, молча, сцепив зубы, лелея злость и раздражение в душе, не давая им выхода. И ни о какой симпатии – не то, что любви – даже речи быть не могло. Мать вздыхала и украдкой, когда думала, что он не слышит, говорила новому мужу, что Манабу плохо пережил уход родного отца. Манабу же злился и молчал о том, что ничего он не переживал – родной отец не любил его, Манабу отвечал взаимностью, а новый ему попросту был не нужен, с головой хватило и старого.
Но отвращение, испытываемое с первого взгляда к будущему отчиму, померкло на фоне яркого чувства, которое он пережил, когда познакомился с его сыном. Даже спустя годы Манабу хорошо помнил все те эмоции, которые накрыли его, когда он впервые увидел высокого красивого мальчика в ресторане, куда их привели родители.
Незадолго до выхода из дома Манабу закатил истерику и долго ревел в надежде, что мать оставит его в покое и отправится на неприятную встречу в чужой город одна. Только в тот раз действенный метод не сработал – мать была непреклонна. Умыв, причесав и нарядив его, она едва ли не силой заставила спуститься вниз и усесться в машину. Тогда же Манабу узнал, что Иокогама от Токио находится не так уж далеко.
Манабу очень боялся, хотя сам не мог объяснить, чего именно, и, когда они переступили порог ресторана, крепко сжимал руку матери своей вспотевшей ладошкой, затравленно озираясь по сторонам. А потом он увидел Морио-сана и его сына.
Таа поразил Манабу с первого взгляда. Он был высоким, даже слишком высоким для его возраста, улыбчивым и лохматым – позже Манабу вспоминал, что тогда его волосы были чуть длинней, чем полагалось мальчику. Мама объяснила ему, что Таа станет его старшим братом, и если прежде Манабу не знал, радоваться или расстраиваться из-за этого, то теперь просто смутился. Таа сиял улыбкой и казался беззаботным и веселым. Он радостно поприветствовал его мать, и хотя при этом немного покраснел и переступил с ноги на ногу, выглядел все равно общительным и уверенным. А потом он перевел взгляд на Манабу.
Улыбка тут же исчезла с его лица, а сам он презрительно скривился, будто обнаружил в тарелке жука или лягушку. По крайней мере, Манабу знал, что именно с таким выражением лица мать глядит на нечто пакостное, что ей особенно неприятно. Будущий братик рассматривал его от силы полминуты, а после поморщился, отвернулся и забыл о нем. Манабу стоял пораженный и чувствовал, что в носу щиплет, а губы неконтролируемо дрожат. Тогда он с трудом сдержался, чтобы не расплакаться, что, впрочем, не помешало ему разреветься чуть позже.
…Первые недели в новом городе оказались особенно мучительными. Манабу злило все: от комнаты, хотя она была просторней и лучше его прежней, до матери, которую он винил во всех случившихся бедах. Однако просиживая целыми днями в своей комнате, больше всего он думал о сводном брате. У Таа, такого взрослого и умного, так понравившегося его матери, были такие же, как он сам, взрослые друзья, с которыми он целыми днями пропадал где-то. У Манабу друзей не было и прежде, в Иокогаме, почему-то никто из ребят не хотел общаться с ним, а сам Манабу очень стеснялся подходить первым после того, как однажды незнакомый паренек обозвал его очкариком и долго обидно смеялся. Таа, хотя тоже периодически надевал очки, когда читал или смотрел телевизор, таких проблем явно не имел. Это поражало и злило Манабу. Брат занял все его мысли, Манабу думал о нем, когда просыпался и когда засыпал, и часто шептал в темноту единственное слово – "ненавижу" – когда слышал, как тот смеется за стенкой над чем-то, разговаривая по телефону, или весело болтает, общаясь с его, Манабу, матерью. Изначально Манабу даже сам не понимал, какой смысл заложен в это слово, но ему казалось, что именно его используют взрослые, выражая такие чувства, какие он испытывал к брату.
Через некоторое время Манабу надоело сидеть сутками в четырех стенах, однако начать выходить и пытаться общаться с новой семьей, означало бы негласную капитуляцию. Манабу представлял, как обрадуется его мать-предательница, и как будет насмехаться Таа, потому быстро нашел другой выход.
Роскошная квартира Морио-сан, куда они перебрались после свадьбы, располагалась на втором этаже, а окна комнаты Манабу выходили в маленький дворик, поросший жимолостью и какими-то диковинными красными цветами. Прямо под его окном был широкий карниз, больше напоминавший козырек, и если встать на него, а потом осторожно спустить ноги и повиснуть на руках, можно было спрыгнуть, не ударившись. Первый побег Манабу совершил на десятый день своего пребывания в этом доме, после чего вылазки стали носить постоянный характер. Забраться назад в комнату было намного сложней, чем выбраться из нее: Манабу приходилось фактически карабкаться по стене старого, но все еще добротного дома. За фасадом с обратной стороны следили не так тщательно, как с парадной, потому местами в стене попадались выщербленные кирпичи. Цепляясь за эти щербины, упираясь на них поочередно то левой ногой, то правой, Манабу забирался на карниз и уже с него перелезал через подоконник. Эта лазейка для побега много раз сослужила Манабу добрую службу, как пока он был совсем маленьким, так и значительно позже, когда он стал уже подростком.
Идти Манабу было особо некуда. Он просто гулял по незнакомому району, мерил шагами улицу, порой уходя на достаточно большие расстояния. Как-то раз он увидел во дворе Таа, веселившегося со своими приятелями. Мальчишки сидели на корточках полукругом и делали что-то непонятное: то ли играли в карты, то ли бросали какие-то фишки. Манабу наблюдал за этим действом из-за ближайших кустов, оставаясь скрытым от глаз друзей, и всем сердцем ненавидел и смеющегося Таа, и его приятелей.
Первый настоящий конфликт между ним и братом Манабу запомнил удивительно хорошо, как и причину, его спровоцировавшую. Тогда мать хвалила Таа, а он, даже не глядя на Манабу, всем своим видом демонстрировал собственное превосходство. А потом Манабу подслушал, как мать предложила сводному брату называть ее мамой, и услышал, как от радости изменился голос Таа. Брат стал ближе матери, а Манабу снова остался не у дел, как он понял тогда. Обида смешалась с яростью: Манабу бросился в свою комнату и, упав прямо на ковер, долго колотил кулаком по полу в бессильной злобе, давя в себе рыдания. В тот же вечер он придумал, как отомстить брату. Причем за что именно он мстил, Манабу сам не знал – наверное, за ту радость в голосе, которую хорошо расслышал даже через закрытую кухонную дверь.
Идея сама по себе ему не принадлежала: нечто подобное Манабу видел в каком-то фильме, где дети наказали своего вредного соседа, подкинув ему дорогие конфеты и обвинив в воровстве. Конфеты Таа любил, причем не какие-нибудь, а импортные, как понял из одного разговора Манабу. Когда ему тоже предложили угоститься, он, поджав губы и отвернувшись, из вредности отказался, хотя очень хотелось попробовать сладости в ярких шуршащих обертках. Таа тогда посмеялся и заявил, что ему больше достанется.
Вытащить несколько крупных купюр из кошелька матери не составило труда. О том, что он научился сбегать из своей комнаты, никто не знал, потому Манабу провернул свой хитрый план легко и просто. Уже став старше, он сам поражался, каким чудом его тогда не раскрыли взрослые, как не заподозрили неладное и почему не усомнились в вине Таа. Хотя последнему имелось вполне логичное объяснение: Таа любил конфеты "Моцарт", они якобы высыпались из карманов его курки, сдачу от покупки Манабу подсунул туда же, а у него самого имелось прекрасное алиби – и отец, и мать были уверены, что маленький страдающий из-за перемен в жизни мальчик даже носа из своей комнаты не показывает.
Закрывшись у себя, Манабу даже ухо прижал к стене, с наслаждением слушая, как Таа рыдает в своей комнате. Особенно это приятно было потому, что прежде он не видел такого взрослого и уверенного в себе брата плачущим. Манабу очень надеялся на то, что Морио-сан решит наказать сына физически. Его самого никогда не пороли, однако неоднократно он слышал, что в некоторых семьях подобное практикуется, и Манабу уповал на то, что строгий отчим был сторонником таких методов воспитания. Манабу многое отдал бы за то, чтобы посмотреть, как с Таа снимут штаны и выдерут, как он будет плакать и дрожащим голосом обещать, что больше так не будет, каясь в проступке, которого не совершал. При этом Манабу допускал, что смотреть на унизительную порку родители не пустят, однако его удовлетворил бы и сам факт того, что жестокое наказание имело место. Возможно, Манабу даже удалось бы подслушать, как Таа снова плачет, теперь не только от обиды, но еще и от боли.
Так рассуждал Манабу, сидя в своей комнате в темноте прямо на полу, прислушиваясь к глухим рыданиям сводного брата за стеной и впервые за долгое время улыбаясь.
Однако ничего подобного не произошло. Таа лишили на месяц карманных денег и неделю не отпускали гулять, запретив заодно играть в приставку и смотреть телевизор. Брат ходил понурый и несчастный, и даже на Манабу бросал отнюдь не злые, а скорее хмурые взгляды. От этого Манабу испытывал бесконечную злобу. Он ждал, что Таа будет так же, как и он, проявлять ярость и раздражение, хоть какие-то эмоции, однако тому опять все было безразлично. А вскоре после этого инцидента настала пора идти в школу, и обо всем случившемся постепенно забыли, как о дурном сне.
Время шло, Манабу привыкал к своей новой жизни, научился ровно и спокойной общаться с отчимом, и со стороны их семья казалась вполне благополучной. Единственное, что осталось прежним, это ненависть, которую Манабу испытывал к Таа, которая крепла и росла вместе с ним.
Оболгав и унизив Таа перед родителями, Манабу негласно объявил ему войну, и тот принял вызов. Оба они понимали, что взрослые не должны знать об истинных отношениях между сыновьями, потому, даже будучи еще маленькими, старательно берегли видимость мира. Разумеется, те понимали, что дети так и не смогли подружиться – мать горевала об этом, отец сохранял показное равнодушие. Однако худой мир, который лучше доброй ссоры, их вполне устраивал, и дети старательно изображали равнодушие друг к другу, выдавая себя крайней редко, в тех случаях, когда не начать драку было просто не возможно.
- Таа! Ты же старше! Будь умней, - строго требовал отец.
- Манабу! Уймись! Прекрати злить брата, - устало упрашивала мать.
И их сыновья быстро успокаивались, но лишь для вида, награждая друг друга напоследок злыми взглядами, без слов обещая поквитаться при первом удобном случае.
Однако как-то раз в самый разгар учебного года, когда Манабу исполнилось тринадцать лет, а Таа было уже пятнадцать, произошла история, поднявшая на уши не только их родителей, но и всю школу.
Незадолго до этого Манабу захотел учиться играть на гитаре, о чем и сообщил семье.
- Какой из тебя гитарист? Ты себя видел, чмо? – ехидно поинтересовался Таа, когда их мама ненадолго вышла из комнаты.
Манабу не нашелся, что на это ответить, потому со всей дури засадил Таа ногой по лодыжке. Брат зашипел, аж согнулся от неожиданной боли, и уже замахнулся, чтобы нанести ответный удар, когда мать вернулась. Одним взглядом Таа пообещал Манабу страшные муки и отвернулся. А уже на следующий день отец купил приемному сыну новенькую акустику и нанял репетитора.
Музыка увлекла Манабу так, как ничто не увлекало прежде. Родители не были сторонниками методов воспитания, когда детей против их воли отдавали в различные художественные и спортивные секции, отчего у Манабу никогда не было никакого занятия, кроме школы. Теперь, наконец обретя хобби, он почувствовал себя намного счастливей, а еще было очень приятно смотреть, как из-за его занятий раздражается Таа. Брат постоянно огрызался, посмеивался и заявлял, что Манабу бренчит на гитаре слишком громко и слишком бездарно. Видеть, как тот злится, было бесконечно приятно.
С началом полового созревания с внешностью Манабу случилась настоящая беда. И без того не самый симпатичный ребенок превратился в гадкого лягушонка. И лицо, и шею, и спину Манабу обсыпало такими угрями и прыщами, что его мама приходила в ужас, рассматривая воспаленные язвы на теле сына, и даже отвела его к дерматологу. Врач ничем помочь не смог: посоветовал какие-то отвратительно пахнущие лосьоны и заверил, что через пару лет все пройдет. Ждать так долго Манабу совсем не хотелось – он сам пугался, когда смотрел на себя в зеркало, но выбора не оставалось. А еще было обидно от того, что Таа посмеивался над ним, не упуская ни единого удобного случая. Брата горькая участь большинства подростков миновала, о прыщах он знал только понаслышке, зато поиздеваться над младшим был всегда рад.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 20:59 | Сообщение # 5
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Наверное, с гитарой Манабу и правда выглядел комично. Инструмент у него ассоциировался с кумирами: красивыми и статными музыкантами, покорявшими своей музыкой, да и не только ею, тысячи сердец. Манабу в то время смог покорить только воображение дерматолога, который, глядя на него, пораженно заверил, что "все в пределах нормы, однако редко подобное встретишь".
Большой скандал, как это часто у них случалось, начался с мелочи. Провокатором стал Манабу: за завтраком, пока Таа вышел на минуту ответить на звонок какой-то из своих девчонок, которые бегали за ним, как приклеенные, а мать отвернулась, Манабу, разозлившийся перед этим из-за того, что братец постоянно носится туда-сюда, от души насыпал ему в чай соли.
Перед родителями они никогда не демонстрировали истинную сущность своих отношений, предпочитая решать все между собой, потому Таа даже не имел возможности отказаться от отвратительного напитка, чтобы не выдать себя и брата. Вернувшись и отпив из чашки, он весь перекосился и с яростью уставился на Манабу, который расплылся в довольной улыбке, а мама тут же заботливо спросила:
- Что такое, Таа? Горячий слишком?
- Нет. Все в порядке, - натянуто улыбнулся он и мужественно залпом выпил весь чай.
Когда вечером Манабу обнаружил, что на его гитаре срезаны все струны, он даже не удивился. Урон был достаточно существенным: по негласной договоренности не имея возможности рассказать о случившемся родителям, утрату предстояло восполнять за счет собственных карманных денег.
Но Манабу не стал расстраиваться: вместо этого, дождавшись, когда брат перед сном пойдет в душ, он прокрался в его комнату, подошел к включенному компьютеру и запустил форматирование диска. Этому Манабу и его одноклассников научили совсем недавно на уроке информатики, объяснив, что процедура необходима для профилактики файловой системы. Однако еще тогда, сидя на уроке, Манабу отметил про себя, что знания могут пригодиться ему для совсем иных целей. Так оно в итоге и оказалось.
Таа ничего не сказал Манабу, никак не прокомментировал его выходку и даже взглядом не выдал своих чувств, отчего Манабу догадался – брат задумал какую-то особенную месть, и ожидать ее стоит в самом скором времени.
…Манабу и Таа учились в одной школе, только Манабу был младше, и поэтому в стенах учебного заведения пересекались они нечасто. Большинство одноклассников даже не знало, что они сводные братья, потому что лишний раз общаться друг с другом те не желали.
Таа не относился к числу тех школьников, которых все знают и считают едва ли не звездами, однако у него все равно была своя компания, друзья, а еще за ним постоянно бегала пара-тройка влюбленных девчонок. Чтобы стать действительно популярным, Таа был не настолько раскованным и общительным и слишком много времени уделял учебе. Точные науки давались ему со скрипом, зато гуманитарные предметы он знал на отлично, а еще посещал факультатив изобразительного искусства, где преподаватели неоднократно отмечали его высокие достижения.
Манабу в новой школе, как, впрочем, и в старой, друзей не нашел. Он не стал изгоем, над которым издевается весь класс – на момент его поступления у одноклассников были уже другие жертвы, однако на него никто никогда не обращал внимания. Иногда Манабу вспоминал арабские сказки, где упоминалась шапка-невидимка, и думал, что не такая уж это выдумка: порой казалась, что магический атрибут украшает его голову, из-за чего никто его не замечает. При этом он логично рассуждал, что уж лучше так, чем быть всеобщим посмешищем и объектом издевательств – подобного веселья ему хватало и дома.
Часто, не зная, чем занять себя на переменах, Манабу украдкой наблюдал за Таа и испытывал бесконечное раздражение. Брат все время был в компании друзей, чем-то делился с ними, эмоционально размахивая руками, уговаривал отличниц дать ему списать не сделанное домашнее задание, а иногда ходил за учебный корпус курить с одноклассниками добытые неизвестно каким чудом сигареты.
Манабу помнил, как впервые увидел брата с сигаретой: как-то раз, в погожий весенний день, прогуливаясь по школьному двору между вторым и третьим уроком и лениво озираясь по сторонам, Манабу, совершенно случайно поглядев в сторону, заметил Таа и кого-то из его друзей прямо за углом здания школы. Сигарета, которую Таа сжимал в пальцах, была тонкой и длинной, наверняка украденной кем-то из одноклассников у матери или старшей сестры. И, тем не менее, с этой сигаретой Таа казался странно притягательным – Манабу несколько секунд не мог отвести от него взгляд, а потом, опомнившись, поспешил ретироваться, пока его не заметили.
В тот же вечер Манабу наябедничал матери, что Таа курит, и брату устроили выволочку. Вспоминать о том, что последовало за этим, он не любил – синяки, оставленные от побоев Таа, сходили больше двух недель.
Каждый раз наблюдая за Таа в стенах школы, Манабу со злостью думал, что его брат подхалим, трус, придурок и еще много кто. Манабу считал, что тот подлизывается к самым популярным ребятам в школе, заискивая и пресмыкаясь, пытается завоевать их расположение, прогибается перед самыми задиристыми, потому что на самом деле боится их, прикидывается паинькой перед учителями, чтобы получить хорошие оценки не за знания, а за хорошее отношение. А особенно сильно Манабу бесило то, что Таа постоянно заигрывал с одноклассницами, а те были рады ответить взаимностью. Таа все считали красивым, с чем Манабу категорически не соглашался, однако его мнение никого не интересовало. Брат был высоким, не слишком улыбчивым и ходил со стильной стрижкой – волосы были чуть длиннее допустимого, но почему-то и эту вольность ему прощали.
Когда Манабу решил тоже немного отпустить волосы, он сам не осознавал, что это стало своего рода подражанием. Вот только если у Таа отросшие пряди лежали ровно и красиво, то у Манабу они торчали во все стороны, из-за чего он сам начал производить весьма несуразное впечатление.
Войну, которую они вели уже на протяжении пяти лет, братья не выносили за пределы своего маленького мирка, и никто не знал, что их связывает лютая ненависть. В школе и при родителях они сохраняли видимость холодного отчуждения, и окружающие заподозрить не могли, насколько жестокие испытания они порой устраивали друг другу.
И лишь когда Таа из-за выходки Манабу с его компьютером разозлился по-настоящему, скандал грянул на всю школу.
После того, как расплаты за форматирование диска не последовало, Манабу оставался начеку, ожидая какой-то особенно изощренной гадости. Однако предугадать того, что задумал Таа, все равно не смог.
Из-за проблем с кожей, делавших его совсем безобразным и отвратительным, уроки физкультуры стали для Манабу сущим наказанием. Было мучительно стыдно раздеваться перед одноклассниками, у которых если и была та же проблема, то уж точно не в таких масштабах. Однако выход он нашел: в раздевалку Манабу старался прийти раньше остальных, а после урока немного задерживался, будто ради собственного удовольствия хотел еще немного повисеть на турнике или поупражняться с каким-то спортивным снарядом. Когда одноклассники расходились, Манабу возвращался в раздевалку и уже в полном одиночестве принимал душ.
Через три дня после того, как он почистил брату компьютер, был тот самый ненавистный ему урок физкультуры, и Манабу, по уже привычному плану, сперва задержался, дожидаясь, пока в раздевалке не останется ни души, а потом отправился в душ.
И когда, выйдя из кабинки с одним единственным полотенцем в руках, он обнаружил, что его шкафчик открыт, а все вещи пропали, он едва ли не взвыл в голос, мысленно ругая собственную неосмотрительность. Что произошло и кто виновник, Манабу даже не сомневался, растерянно глядя перед собой и не представляя, что теперь делать. Таа утащил все: одежду, обувь и даже сумку с телефоном. Ситуация получалась откровенно безвыходной, и Манабу медленно опустился на невысокую скамейку у стены, гадая, что теперь делать.
Вариантов было совсем немного. Урок физкультуры был последним, и, стало быть, в школе уже почти никого не осталось. Этот факт Манабу посчитал плюсом: не хотелось, чтобы кто-то увидел, в какой глупой ситуации он оказался. С другой стороны, просить помощи было не у кого, Манабу продолжал автоматически вытирать волосы, в панике воображая, как будет добираться домой голышом.
Единственное верное решение пришло в его голову не сразу, а когда Манабу додумался что делать, он еще некоторое время не хотел приводить его в исполнение. Так как справиться с проблемой самостоятельно он не мог, выходило, что надо просить помощи. А ввиду отсутствия друзей обратиться он мог только к матери. После замужества она не стала устраиваться на работу, оставалась домохозяйкой, и если бы Манабу позвонил ей и объяснил, что нужно приехать и привезти одежду, она тут же исполнила бы его просьбу. Только потом пришлось бы объяснять, что произошло, а Манабу этого остро не хотелось: он уже представлял, как мама начнет причитать и сокрушаться из-за того, что над ее сыном так издеваются в школе, обратится к учителям, а может – и к директору, и тогда скандала вокруг него самого не миновать. А Таа выйдет сухим из воды, потому что даже если Манабу решит сдать брата, никто не поверит, что это действительно сделал он. Представить доказательства Манабу вряд ли смог бы.
Однако выбирать было не из чего. Тяжело вздохнув, он поднялся на ноги и обернул полотенце вокруг бедер, мысленно порадовавшись, что хотя бы не придется идти с голым задом.
Единственным местом, откуда можно было позвонить домой, являлась учительская – обычно она не запиралась, а ввиду того, что занятия закончились, велик был шанс никого там не встретить. Чтобы добраться туда, надо было всего лишь пройти по длинному коридору и подняться на один лестничный пролет. Совсем недалеко, как подумал бы Манабу в иных обстоятельствах, но только не теперь. Мысленно пожелав себе удачи, а еще – никому не попасться на глаза, он осторожно толкнул дверь раздевалки и прислушался.
В школьном коридоре был пусто и тихо, из высоких окон лился свет вечернего солнца, пылинки плясали в его лучах, а в поле зрения Манабу не было ни души. Неуверенно переступив порог, он вышел и огляделся, готовый в любой момент броситься обратно в укрытие, однако опять ничего подозрительного не заметил. Внутри все дрожало от страха и плохого предчувствия: Манабу понял, что надо действовать быстро, пока не началась паника, и потому торопливо засеменил в сторону лестницы. И когда он уже достиг ее, а до заветной двери в учительскую оставалось преодолеть несчастный пролет, случилось самое худшее, что только можно было себе представить.
Из примыкающего коридора со смехом и улюлюканьем высыпала целая толпа школьников. В тот момент Манабу показалось, что их было не меньше двух десятков, хотя на деле – всего пятеро. Таа среди шутников не обнаружилось: не иначе, трусливый брат подослал издеваться своих друзей, а сам участвовать не стал, хотя Манабу не сомневался, что тот вполне мог наблюдать за происходящим с безопасного расстояния.
От неожиданности, стыда и страха вместо того, чтобы броситься обратно в раздевалку, Манабу замер на месте, а потом попятился к стене, из-за охватившего его ужаса не понимая, что теперь делать. Враги смеялись так громко, что этот хохот оглушил Манабу, у него закружилась голова и подкосились ноги. Он не разбирал, что ему говорили, что кричали издевательски, и отстраненно отмечал, что его фотографируют на телефон, но в тот миг ему было плевать на это. Единственная мысль, бившаяся где-то на подсознании, была о том, что это дурной сон – еще немного, и он проснется.
- Что здесь происходит? – раздался строгий голос откуда-то слева, и Манабу вздрогнул, стряхивая оцепенение и не веря сразу, что подоспела помощь.
Возле лестницы стоял преподаватель литературы и во все глаза смотрел на открывшуюся картину. Выражение его лица было настолько ошарашенным, что не возникало сомнений – он сам не слишком верил в то, что ему не привиделось, будто толпа школьников издевается над полуголым мальчиком.
Все обидчики Манабу замолчали и сами испугались не меньше, чем он перед этим. Телефон тут же был спрятан, а один из школьников пролепетал какие-то несуразные оправдания. Однако Манабу уже не услышал, что именно тот сказал. Сознание будто померкло, и последнее, о чем успел подумать Манабу прежде чем провалиться в забытье, это о том, что теперь большого скандала не миновать.
…Родители запаниковали и вызвали к сыну врача, однако никакого нервного срыва и тому подобных ужасов, которые успела вообразить его мать, тот не диагностировал. Также врач сказал, что домашний режим не является необходимой мерой после свалившегося на ребенка стресса, но на следующий день в школу Манабу все равно не отправили, как не пустили туда и через неделю, и через две. Манабу было непонятно, для чего нужны такие меры, потому как чувствовал он себя вполне сносно. Однако был только рад поводу не ходить на занятия, сидеть дома, перебирая струны гитары или читая, изредка выбираясь через окно на недолгие прогулки.
Ученикам, которые подловили Манабу в коридоре, сделали строгий выговор. Шум из-за случившегося поднялся на всю школу: и их родителей, и родителей Манабу неоднократно вызывали для выяснения обстоятельств, однако школьники так и не рассказали, что зачинщиком всего случившегося был Таа. По их версии, они просто шли по коридору, увидели голого Манабу и решили посмеяться – поступили нехорошо, это да, но заранее ничего не планировали, и уж тем более не крали его вещи из раздевалки. В итоге взрослые поверили им, а истинного виновника инцидента так и не нашли.
Манабу не знал, как именно Таа провернул все это, действительно ли те ученики стали случайными свидетелями его позора, или все было спланировано злобным братом заранее. Но то, что вещи утащил именно он, сомневаться не приходилось.
- Ты такой умный и смелый только в пустой комнате с компьютером, - ядовито процедил он, когда на следующий после его позора день Манабу более-менее пришел в себя и вышел из своей комнаты. – А как отвечать за свои выходки – так в штаны наложил.
Манабу тогда ничего не ответил, мысленно пообещав отомстить позже и не менее жестоко, а брат лишь криво усмехнулся, прочитав все по его лицу.
Родители по очереди приходили в комнату Манабу и пытались поговорить с ним о случившемся, либо же просто отвлечь беседой ни о чем. Мать предприняла попытку пригласить психолога, чтобы поскорее вернуть сыну душевное равновесие, однако тот упросил ее не делать этого, заверив, что с ним и так все в порядке. Про себя Манабу отметил, что покой ему вернет только скорая мучительная кончина брата.
Неприятная история оставила свой нехороший след. Глядя на осунувшуюся мать и хмурого отчима, Манабу понимал, что те постарели за несколько последовавших после инцидента недель – казалось, что они переживали и горевали даже больше него самого. Манабу ненавидел Таа и желал ему смерти, а брат ходил с невозмутимым видом и только плечами пожимал, видя заплаканные глаза матери.
В свою старую школу Манабу больше не вернулся – родители поставили его перед фактом, что его перевели в другую, и после выздоровления он отправится учиться в специальную гимназию с гуманитарным уклоном, где сможет посещать разные интересные факультативы. Например, с музыкой и игрой на гитаре.
- Тебе же нравится играть? – с вымученной улыбкой спрашивала мать. – Вот теперь ты сможешь заняться этим более углубленно.
Манабу только кивал, уныло констатируя, что выбора ему просто не оставили, и понимая, что спорить уже не имело смысла. После учиненного позора, о котором уже точно знали все, от младших до старших классов, уйти в другую школу, чтобы не подвергнуться насмешкам, было правильным и единственно верным решением.
Однако Манабу не испытывал ни радости, ни облегчения. Он сам не знал, почему.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:00 | Сообщение # 6
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Третий
За тот период времени, пока они были детьми, Таа мог припомнить десятки, если не сотни, издевательств и испытаний, которые они со сводным братом устраивали друг другу. Но один единственный эпизод, вынесенный за пределы дома, в его памяти отложился особенно отчетливо. В тот раз Манабу разозлил его слишком сильно, и, ослепленный холодной яростью, Таа решил учинить ему настоящий позор.
Что бы Манабу ни думал об этом после, на деле Таа не замышлял ничего настолько глобального, насколько оно в итоге получилось: мысль Таа просто не шагнула так далеко. Изначально старший брат хотел выкрасть вещи Манабу из раздевалки: он знал, что из-за комплексов тот стесняется разоблачаться перед посторонними и всегда уходит последним. Это обсуждали все его одноклассники, посмеиваясь украдкой – об этом узнал и Таа. Его мало волновало, как брат станет выкручиваться, но, на самом деле, ничего безысходного в положении, в котором должен был оказаться младший, он не видел. Начал бы хныкать и просить помощи у учителей – вопрос урегулировался бы сам собой. И Таа даже предположить не мог, что малолетний придурок начнет носиться голым по школе и напорется на кого-то из других детей.
Когда матери позвонили и объяснили, что случилось, Таа испугался чуть ли не больше ее. Что бы они с Манабу ни вытворяли, Таа не желал быть виновником каких-то серьезных бед брата. А мать так переполошилась, будто ее родной сын собрался умирать, и Таа сделалось еще хуже.
Позже Таа разозлился: на Манабу за то, что тот, как сопливая девчонка, грохнулся в обморок на ровном месте, на родителей, которые подняли такую панику, будто действительно случилось нечто страшное, на учителей, которые раздули скандал до всешкольного масштаба. Таа было очень неприятно видеть, как убивается из-за Манабу мачеха, и отвечать на вопросы одноклассников, не его ли это брата застали голым в коридоре.
Но в итоге все разрешилось, причем даже лучшим для Таа образом: Манабу перевели в другую школу. Узнав об этом, Таа испытал в большей мере облегчение, чем какие бы то ни было иные эмоции. Прежде на переменах он неоднократно ловил себя на неприятном чувстве, будто кто-то буравит взглядом его затылок, и, обернувшись, в большинстве случаев видел Манабу, который хмуро и недовольно смотрел на него исподлобья через толстые стекла своих очков. В такие моменты Таа становилось не по себе: он не боялся младшего, но ему настойчиво чудилось, что именно сейчас тот придумывает что-то особенно отвратительное и гнусное.
С уходом Манабу в другую школу Таа был избавлен от его незримого присутствия и нехороших взглядов. Но почему-то еще долго Таа иногда оборачивался резко и искал глазами брата, чтобы, конечно же, не обнаружить его. В такие минуты он испытывал совершенно необъяснимое чувство, которому даже не было определения – нечто смутное и неясное, что-то среднее между разочарованием и пустотой. Впрочем, подобными ощущениями его накрывало редко и ненадолго.
И хотя с переходом Манабу в другую школу братья стали видеться несколько меньше, это не помешало им издеваться друг над другом в стенах дома.
…Как-то раз зимой, незадолго до Рождества, когда Таа было шестнадцать, он возвращался поздно вечером от одного из своих приятелей. За пару кварталов до дома Таа заметил в полумраке под стеной одного из зданий непонятное шевеление. Сперва он думал пройти мимо, но его ноги будто сами понесли в сторону, и уже через несколько секунд Таа увидел прямо на тротуаре дрожащую от холода маленькую собачонку. Она была еще совсем щенком, породу Таа определить не смог, но решил, что это что-то похожее на спаниеля. Зверек переступал с лапы на лапу и глядел на него так жалостливо, что сердце Таа, который, в принципе, любил животных, дрогнуло.
Несмотря на то, что он уже давно мечтал о собаке, родители запрещали ему заводить питомца.
- Купи себе рыбок, - отмахивался отец. – Или хомячка. Такие животные не портят мебель и обои.
И как Таа ни упрашивал, все его мольбы разбивались о глухую стену твердого родительского "нет". Но теперь дело обстояло совершенно иначе: найденному животному было некуда идти – собаку кто-то выбросил или потерял, а ночь обещала быть холодной. Остаток пути, идя нарочито медленно и лихорадочно подбирая правильные слова, которые убедили бы родителей позволить оставить животное, Таа прижимал зверька к груди и думал о том, что будь у него нормальный брат или сестренка, они могли бы объединить усилия и вместе убедить родителей не выгонять найденного зверя. Но с таким придурком, как Манабу, о подобном можно было только мечтать – Таа уповал на то, что с брата станется хотя бы не вмешиваться и не мешать. Как оказалось, надеялся он зря.
- Нам не нужна собака! – с каким-то непонятным надрывом выпалил Манабу, переводя едва ли ни отчаянный взгляд с Таа на щенка и обратно, когда все собрались на кухне на семейный совет, решая, как поступить с подобранным Таа животным.
Таа хотел потребовать, чтобы брат заткнулся и проваливал, если не хочет проблем, но благоразумно промолчал – в такой момент злить родителей распрей стало бы верхом неблагоразумия.
- Таа, мы это неоднократно обсуждали, - устало, но строго напомнил ему отец. – Тебя целыми днями нет дома, за животным вместо тебя следить никто не станет. Собака погрызет мебель, может испортить шторы, да и вообще…
- Я буду следить, я обещаю, - слегка охрипшим от волнения голосом зачастил Таа, и будто в подтверждение этих слов щенок тихонько тявкнул, еще сильней прижимаясь к его ногам, словно чувствуя, кто здесь на его стороне. – Я найду возможность, пап! Ну правда!
- Она такая грязная, - брезгливо поморщился Манабу, глядя на находку брата, и Таа зубами скрипнул от досады.
- Я ее вымою и буду ухаживать, понял?! – огрызнулся он, и отец еще более суровым голосом прервал:
- Таа, не забывайся – ты дома, а дома никто не смеет кричать друг на друга. И, кстати, если собака потерялась, надо поискать ее хозяев. А еще есть масса различных приютов, куда за умеренную плату или даже бесплатно эту собаку возьмут.
Таа чувствовал, что он проигрывает. Как и следовало ожидать, отец оставался непреклонным, а Манабу своим поведением только масла в огонь подливал. Таа открыл было рот, чтобы попытаться привести хоть какие-то сочиненные на ходу аргументы, потому как заранее придуманные доводы уже исчерпали себя, когда неожиданно на его сторону встала мать.
- Я не работаю и готова в течение дня, пока ты в школе, следить за собакой, - негромко произнесла она. – Но утром и вечером ты должен будешь выгуливать ее сам. Кроме того, кормить, вычесывать, купать и все прочее будет тоже только твоей обязанностью.
Не веря своим ушам, Таа во все глаза уставился на мать, сам не осознавая, как расплывается в счастливой улыбке, лишь краем глаза замечая, что Манабу переменился в лице.
- Милая, ты уверена, что тебя это не будет напрягать? – поинтересовался тоже удивленный таким поворотом отец, но та лишь покачала головой:
- Таа давно хочет собаку. Раз уж так вышло, я предлагаю не выгонять животное. А если будут какие-то проблемы, мы всегда успеем отдать ее в приют.
Таа показалось тогда, что он заверещал нечто совершенно нечленораздельное и не соответствующее его возрасту, и бросился на шею мачехи с объятиями. Он понимал, что теперь собака точно останется – его отец был строг, и мать всегда во всем оставалась с ним солидарной и вставала на его сторону, лишь в редких случаях самостоятельно принимая какие-то решения, идущие вразрез с желаниями мужа. И в таких случаях, видимо, именно из-за их уникальности, отец не смел ей отказать.
- Я назову ее Эру, - сообщил Таа, наконец размыкая объятия, в которые он заключил мать, и опускаясь на колени рядом с крохотным щенком. Имя он придумал давно, еще много лет назад, когда только начал мечтать о собаке. Потрепав зверька между ушей, Таа поднял голову и только теперь заметил, что Манабу незаметно вышел, даже слова не сказав.
Собачка оказалась общительной и очень дружелюбной, постоянно виляла хвостиком, встречала всех домочадцев, когда они возвращались по вечерам, и легко поддавалась дрессировке – уже через месяц она выполняла несложные трюки, которым ее научил Таа. К младшему брату Эру тоже пыталась ластиться, но тот смотрел на нее таким взглядом, будто хотел пнуть ногой, и, глядя на это, Таа ловил себя на нехорошем предчувствии.
- Тронешь Эру – кости переломаю, - сообщил он Манабу, когда тот в очередной раз резко столкнул собаку на пол, едва та, играясь, запрыгнула ему на колени.
- Усраться, как страшно, - огрызнулся Манабу, ничуть не пугаясь угрозы. – Если твоя грязная шавка не прекратит ко мне лезть, я ей сам кости переломаю.
- Моя грязная шавка выглядит лучше, чем ты, - зло усмехнулся Таа и, подхватив Эру на руки, вышел из комнаты, желая оставить за собой последнее слово. Ответить тогда Манабу действительно ничего не успел.
Время летело быстро, и вскоре учеба Таа в школе подошла к концу. Уже в старших классах Таа знал, чем желает заниматься в жизни: свое будущее он связывал исключительно с изобразительным искусством, а потому твердо решил поступать на факультет дизайна.
Ему повезло: в отличие от большинства родителей его друзей, отец и мать не стали перечить. Если первый сам не любил свою нудную работу и не желал собственному ребенку такой жизни, как его, а следовательно, не навязывал никакой якобы серьезной профессии, то мать вообще считала, что заниматься следует лишь тем, что больше всего нравится.
При поступлении Таа показал высокие результаты, его эскизы оценили и сразу приняли на тот факультет и ту специальность, которые он выбрал.
Поначалу Таа был немного разочарован: он ожидал увидеть в университете одухотворенных педагогов, творческих студентов и почувствовать особенную атмосферу. В реальности же большую часть занятий студенты проводили за черчением, ненужными общеобразовательными предметами и изобретением упаковки для стирального порошка, в которой тот будет особенно хорошо продаваться. Однако постепенно Таа втянулся, нашел новых друзей и всем сердцем полюбил университет с его плюсами и минусами.
Быть студентом Таа очень нравилось. Пьянки и гулянки сменялись нудными парами, следом за которыми приходили действительно интересные. Потом следовали очередные веселые мероприятия, новые знакомства, и Таа опомниться не успел, как отучился целых два года.
Специфика учебного заведения, в котором пребывал Таа, позволяла во многом закрыть глаза на обычно суровые требования к внешнему виду студентов: было совершенно неудивительно встретить в стенах университета красноволосую девушку или парня с татуировкой на шее. И в скором времени Таа тоже выкрасил свои длинные волосы в пепельный цвет, а заодно пристрастился к пирсингу, делая все новые и новые проколы. Домашние на такие перемены реагировали по-разному. Отец неодобрительно качал головой, однако молчал, скорей всего, считая, что столь незначительное увлечение сына не стоит какого-то отдельного обсуждения. Мать лишь снисходительно улыбалась, замечая, что пирсинг – это не страшно, если что, в любой момент можно вытащить. Манабу же каждый раз, когда Таа приходил с новым проколом, зависал на некоторое время, глядя на брата с приоткрытым ртом и туповатым выражением лица, потом бросал емкое "идиот" и удалялся.
Что касалось младшего брата, с возрастом тот немного преобразился, хотя и оставался по-прежнему невзрачным неинтересным пареньком. Манабу заканчивал школу и собирался поступать в консерваторию – никем иным, кроме как музыкантом, он себя не видел, а струны гитары дергал чем дальше, тем чаще. Справедливости ради Таа признавал, что та какофония звуков, которая прежде доносилась из соседней комнаты, со временем сменилась чем-то похожим на музыку. Однако глядя в глаза Манабу, он только насмехался и издевался, как и раньше.
У Манабу особо не было друзей, однако когда он начал играть в группе – таких же недобитых придурков, как он сам, как думал Таа – у него завязалось что-то вроде приятельских отношений с согруппниками. Порой Манабу пропадал по вечерам, когда они с приятелями ходили куда-то. На свои концерты Манабу не приглашал родителей, говорил, что клубы, где им пару раз удалось выступить, слишком невзрачные, а он хочет позвать мать и отца, когда действительно и заведение будет отвечать высоким требованиям, да и сама музыка, исполняемая группой, выйдет на новый уровень.
- То есть, никогда, - сделал вывод Таа и посмотрел на брата с ехидством, но тот только подбородком дернул:
- Очень скоро, придурок. Очень.
Отношения с братом у Таа ничуть не наладились, и если по детству они задирали друг друга, то теперь просто не могли остановиться. Издевательства порой становились по-настоящему изощренными. Например, как-то раз в уже готовой к сдаче курсовой работе Таа обнаружил новые листы с распечаткой каких-то порнографических рассказов – эту работу он не сдал каким-то чудом. В отместку Таа подкрутил колки на гитаре Манабу перед каким-то очередным любительским концертом, который устраивала группа брата. Таа мало что понимал в музыке и сам толком не знал, что натворил, но судя по разъяренным взглядам, которыми его потом долго мерил Манабу, его шутка удалась.
Существование Манабу в жизни Таа напоминало маленькое досадное пятно на белоснежной рубашке: почти незаметное посторонним, оно лишает покоя самого обладателя рубашки, который о пятне знает и помнит. Из-за сводного брата Таа постоянно приходилось быть начеку, а еще – безустанно придумывать наказания и издевательства со своей стороны. И не без злорадства Таа думал, что о том, какой его брат редкий недоносок, свидетельствует хотя бы факт отсутствия у него друзей и девушки.
Последнее Таа веселило особенно сильно, и он обожал проезжаться по этой теме, с превеликим удовольствием отмечая, как хмурится недовольный Манабу. В том, что его брат девственник – Таа даже не сомневался. Более того, он не удивился бы, если б выяснилось, что тот и не целовался никогда. Таа подобное казалось диким: он простился с невинностью задолго до окончания школы, а с момента начала учебы в университете девушки у него менялись чаще, чем погода за окном. Никаких серьезных отношений Таа не желал, добиваться каких-то недотрог не стремился, а доступных, на все готовых барышень в его окружении всегда хватало. Таа нравился секс сам по себе, и он с удовольствием занимался им так часто, как только получалось.
А вот Манабу будто и не видел в этом мире ничего, кроме своей ненаглядной гитары, из-за чего Таа и сделал вывод о непорочности и нетронутости брата. Как он ошибся, Таа узнал в один из апрельских солнечных дней, когда до конца его второго курса и выпускного Манабу оставалось совсем немного времени.
…Родители уехали в отпуск на две недели, оставив их с Манабу на хозяйстве. Таа был безгранично рад, что в течение каникул отцу не удалось бросить свои дела, и отдыхать они отправились, когда смогли, а именно – в разгар учебного года. Причина радости Таа была проста: все его друзья не разъехались по домам, были в столице, и теперь они могли хоть каждый день отрываться в большой квартире его родителей.
Проблемы в лице младшего брата Таа не видел: во-первых, он лично заткнул бы ему глотку, попробуй Манабу возразить что-то, во-вторых, брат, пользуясь отсутствием родителей, сам часто уходил куда-то на всю ночь – куда именно, Таа никогда не интересовался. Как ни странно, устраивать скандал на такой богатой почве, как пьянки, которые устраивал старший, Манабу почему-то не стал.
Отпуск родителей близился к завершению, и в скором времени они должны были вернуться, когда Таа в один самый обыкновенный будний день неожиданно решил закосить от скучной пары. Логично рассудив, что бесцельно шататься где бы то ни было не придется, так как дома все равно никого нет, и врать, почему он бездельничает, некому, Таа поспешно покинул стены университета, пока не попался на глаза никому из преподавателей. Манабу застать дома он не ожидал, потому что брат должен был быть в школе, а значит, Таа предстояла приятная часть дня в домашней обстановке – все лучше, чем сидеть на занятиях.
Когда Таа отпер дверь своим ключом и зашел в прихожую, квартира встретила его тишиной. Он тут же замер на миг, гадая, куда делась Эру, почему не встречает его, привычно виляя хвостом и заливаясь звонким тявканьем. За столько лет Таа успел привыкнуть к собаке и к таким ее ежедневным приветствиям, и в то же мгновение почувствовал жгучую тревогу, подозревая, что случилось нечто неладное.
Торопливо разувшись, он сделал несколько неуверенных шагов по коридору в сторону своей комнаты и замер на месте, как громом пораженный. Комната Манабу была смежной с его, и ему даже подглядывать не пришлось, чтобы увидеть открывшуюся картину. Брат явно не ожидал, что он явится домой в такое время, и даже дверь не притворил. Увидев его, Таа в первое мгновение даже не признал, что этот парень, сидящий на кровати, и есть Манабу.
Полностью обнаженный, он расположился на самом краешке постели, широко разведя в стороны ноги, а перед ним на коленях стоял такой же голый парень. Правой рукой партнер Манабу ласкал себя, двигая сжатым кулаком быстро и уверенно. Что он при этом вытворял собственным ртом, Таа мог только догадываться – со спины не было видно всего процесса, но судя по тому, как быстро двигалась голова неизвестного парня между расставленных ног Манабу, дело близилось к завершению. Однако его Таа рассматривал не больше секунды – все внимание тут же захватил собственный брат.
У Манабу была бледная, почти белая кожа, и Таа отстраненно задался вопросом, почему прежде не замечал этого. От прыщей и угрей, украшавших его тело в подростковом возрасте, давно не осталось и следа, а еще на нем почти не было волос, и уже позже Таа задался вопросом, удаляет ли Манабу их как-то искусственно, либо же это было его индивидуальной особенностью.
Наверное, именно из-за этого Таа сперва принял его за какую-то незнакомую девушку, но лишь на долю секунды, потому что тут же перехватило дыхание от понимания, свидетелем чего именно он стал в этот момент. Почему-то отвращения от увиденного не приходило.
Ноги Манабу были стройными и тоже напоминали девичьи, особенно в этот момент, когда он немного протянул их вперед. Всем корпусом брат откинулся назад, опираясь на выпрямленные руки, а голову чуть запрокинул. Изрядно отросшие волосы растрепались, очки он, видимо, успел снять еще до начала процесса, и теперь, без каких бы то ни было аксессуаров, цепочек, сережек, которые, в отличие от Таа Манабу никогда не носил, он выглядел настолько ошеломительно и естественно, что Таа просто не смог не засмотреться. Взглядом он жадно скользил по выпирающим ключицам, контрастно темным на фоне бледной кожи сосками и очерченным под кажущейся тонкой кожей ребрам. Таа поймал себя на желании прикоснуться к соскам Манабу, будто тот был девушкой, и прикосновение к его груди стало бы особенной, приятной им обоим лаской.
Больше всего Таа нравились длинноволосые брюнетки, худенькие, миниатюрные, с тонкими чертами лица и маленькой грудью. Такие девушки были его типажом – Таа уже давно определился со своими вкусами, чаще всего обращая внимание именно на таких красавиц. И неожиданно он понял, что Манабу тоже попадал под подобное описание, с тем только нюансом, что не являлся женщиной. А вот был бы он девушкой, Таа точно не пропустил бы такую находку.
Абсурдная по сути своей мысль напугала, и Таа с трудом стряхнул оцепенение, по-прежнему будучи не в силах отвести глаз от собственного брата. Манабу не стонал, но дышал часто и рвано сквозь сжатые зубы, выгибаясь все сильней и сильней. Он был очень худым, и в такой позе его талия казалась совсем тонкой, как у девочки-подростка.
Таа не знал, насколько долго он наблюдал за тем, как его брату делают минет: минуты то замедлялись, то пускались вскачь, а Таа все смотрел широко распахнутыми глазами. В какой-то момент Манабу вдруг вцепился одной рукой в волосы своего партнера и подался с силой вперед, отрываясь пятой точкой от постели. Выглядело это дико и грубо, как в порнографическом фильме, и в одно мгновение все девичье очарование Манабу, привидевшееся Таа, развеялось. Таа подумать не мог, что его брат-заморыш может кого-то трахать в рот, удерживая за волосы, с такой страстью и похотью, что не хватало сил отвести глаз от поразительного зрелища.
А потом Манабу кончил – Таа понял это в первую очередь по тому, как закашлялся его партнер, которого Манабу наконец отпустил. Сам брат лишь выдохнул и опустил голову, открывая глаза, глядя перед собой томным, расфокусированным взглядом из-под полуопущенных ресниц – прямо на Таа, замершего, как изваяние, на пороге комнаты.
Таа не понял, почему испугался, ведь переживать теперь надо было его брату, которого застукали за непотребством, да еще и в компании однополого партнера. Однако это не отменило того, что Таа отшатнулся назад, оступился и чуть было не упал, тут же бросаясь в свою комнату.
Захлопнув дверь, Таа прижался к ней спиной, зажмурился, вдохнул и выдохнул, чувствуя боль в легких, словно до этого он вообще никогда не дышал, и отметил, что за балконной дверью скребется Эру – запертая собака просилась в дом. Однако в эту минуту Таа не думал о ней, осознавая ужасную истину – у него стоял. Стоял на ненавистного сводного брата.
"Это потому, что он на девку похож", - объяснил сам себе Таа и едва ли не застонал, понимая, как отвратительно звучит такое пояснение: так, будто у него могли возникнуть какие-то фантазии о брате из-за его сходства с представительницей слабого пола. И хотя реакция собственного тела говорила о том, что они не просто могли – они уже возникли, Таа сердито мотнул головой и приказал себе подумать о чем-то мерзком и противном. Хотя разве существовало в этом мире что-то противней голого Манабу?..
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:01 | Сообщение # 7
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
"Лучше вообще не думай", - подсказал ему внутренний голос, и Таа благоразумно решил послушаться, отрываясь от двери и решительно направляясь к балкону, чтобы впустить собаку. Ему надо было срочно отвлечься чем-то, чтобы успокоить собственное возбуждение: удовлетворять себя, словно какой-то грязный вуайерист, да еще и после такой сцены, Таа категорически не желал.
Ворвавшись в комнату, Эру принялась прыгать вокруг Таа, даже не тявкая, а повизгивая от радости, а ее хозяин, присев на корточки, отрешенно гладил ее между ушей и задавался вопросом, как давно его младший брат прогуливал занятия в школе, и как часто он запирал собаку на балконе. В душе поднималась волна неконтролируемой злости, и Таа уговаривал себя, что все это из-за нехорошего обращения с его питомцем, а отнюдь не потому, что брат пробудил в его душе неизвестные прежде темные желания.
Почувствовав его настроение, Эру перестала прыгать, притихла, а после вовсе улеглась на ковер, а Таа продолжал ее гладить, чутко прислушиваясь к собственным ощущениям, слабо радуясь тому, что сердце бьется уже не так часто, а в штанах перестало быть настолько тесно.
С опозданием Таа вспомнил, что в его доме в соседней комнате трахается парочка геев: младший брат –извращенец, которого Таа еще несколько часов назад считал едва ли не последним девственником, и его дружок, который еще неизвестно, что из себя представляет. Почему-то лишь теперь Таа перекосило от брезгливости, и он решительно поднялся на ноги, за секунду утвердившись в желании вышвырнуть обоих вон из своего дома.
Настроение Таа в этот день менялось со скоростью десять раз за минуту, эмоции – от полной растерянности до праведного гнева – тоже не задерживались надолго. И стоило Таа только призадуматься о том, что вытворял младший в квартире его отца, который в свое время гостеприимно пустил приемыша к себе, как в глазах потемнело от ярости. Сжав кулаки от подступающей к горлу ненависти, Таа резко обернулся, готовый броситься в коридор, и тут же застыл на месте, а его сердце пропустило удар.
Манабу замер на пороге комнаты, застыв без движения в проеме и опираясь рукой на дверной косяк, хотя Таа точно помнил, что дверь закрывал. Как давно Манабу стоял там и наблюдал за братом, который, сидя на корточках, бездумно гладил собаку, он не знал, потому что просто не услышал щелчка дверной ручки. По спине Таа пробежали мурашки, когда он на секунду представил, что Манабу может догадаться об истинных чувствах, переполнявших его после случайного подглядывания, но тут же отмахнулся от этих мыслей – в душе уже поднималось негодование, лишающее способности дышать и думать.
Манабу выглядел вполне привычно: он успел одеться в домашние, изрядно потертые джинсы и такую же застиранную футболку. И лишь растрепанные волосы и отсутствие очков выдавали, что Таа не привиделось: младший явно одевался наспех и не успел привести себя в порядок.
Взгляд Манабу не сулил Таа ничего хорошего: брат смотрел хмуро и исподлобья, а губы его искривила крайне неприятная, даже немного пугающая улыбка – так усмехаться умел один лишь Манабу, за все годы, проведенные с ним вместе, Таа хорошо успел запомнить этот оскал. И хотя никогда в жизни он не боялся недоноска, волею судьбы оказавшегося его братом, в этот миг почувствовал внутреннюю дрожь.
- Тебя не учили, что нельзя входить без стука? – процедил сквозь зубы он, с трудом сдерживаясь, чтобы не шагнуть вперед и не врезать брату по физиономии – с размаху и без предупреждения.
- А тебя не учили, что подглядывать нехорошо? – парировал в ответ Манабу, ни на мгновение не изменившись в лице, будто не заметил пылающей, готовой вырваться наружу ненависти брата. Парня, который был с ним, Манабу, видимо, успел выставить вон, потому как тишину в квартире не нарушал ни единый звук, и Таа, поняв это, даже испытал легкую досаду – он с удовольствием разукрасил бы и брата, и второго выродка.
- Я при всем желании не смог бы не подсмотреть, - ядовито усмехнулся Таа, делая шаг вперед и замирая напротив Манабу, тут же едко добавляя. – Извращенец.
Грубое слово Манабу не обескуражило и не разозлило: он только снова усмехнулся, оторвался от косяка и неторопливо, немного лениво шагнул вперед, останавливаясь буквально в полуметре от Таа.
- Не тебе пиздеть, любимый братик. Видел я твою рожу. Понравилось, да?
Таа не успел задуматься о том, что делает – тело отреагировало быстрей мозга. Ринувшись вперед, он с размаху двинул кулаком в ухо Манабу, однако брат, продемонстрировав чудеса реакции, отскочил в сторону. Рука Таа рассекла воздух в сантиметре от виска Манабу, а сам он покачнулся, чуть было не упав.
Резко развернувшись к замершему на месте брату, Таа с силой сжал кулаки и мысленно посчитал до трех, сдерживая себя, чтобы снова не наброситься на него. Ярость клокотала в душе, и что было ее причиной на этот раз, он сам не знал.
- Ты допрыгался, Манабу, - медленно, чуть ли не по слогам отчеканил Таа. – Теперь я все расскажу родителям. Это уже слишком.
- Что именно слишком? – насмешливо поднял брови брат и немного склонил голову набок, как шаловливый зверек, наблюдающий за бабочкой. Таа только зубами скрипнул от злости.
- Трахаться с мужиками в моем доме! – рявкнул он, а Манабу вдруг рассмеялся, коротко и злобно.
- При этом трахаться с бабами в этом доме, по-твоему, нормально?
- Это хотя бы естественно! – не понижая тона, огрызнулся Таа, заводясь все сильнее из-за спокойствия и равнодушия Манабу. – А тебя, пидара, лечить надо!
Последние слова Таа мало чем отличались от его предыдущих выкриков, однако в этот раз Манабу переменился в лице. Хотя Таа добивался именно этого, своими обидными словами пытаясь задеть брата, теперь на секунду ему стало не по себе, когда он увидел, как нехорошо блеснули глаза младшего. Выпрямив спину, Манабу немного откинул голову назад и тихо, совершенно спокойно произнес:
- Только попробуй что-то рассказать матери. Я сделаю так, что ты сильно пожалеешь.
- Ой, как страшно! – Таа даже засмеялся в голос, не выдержав из-за комичности ситуации: застигнутый в объятиях голого мужика Манабу посмел угрожать ему. – И что ж ты сделаешь, придурок? Расскажешь, что я трахаюсь с девушками? Родители и так догадываются, не сомневайся, а вот когда я сообщу им, что наш милый Манабу…
- Я расскажу, что ты трахаешься с мальчиками, - холодно прервал его брат, и Таа осекся от неожиданности, уставившись на него во все глаза. А Манабу переступил с ноги на ногу, скрестил руки на груди и взглянул в ответ из-под полуопущенных ресниц совершенно расслабленно, словно сейчас разговор был о том, что они приготовят на ужин.
- Что ты сказал сейчас? – переспросил Таа, чувствуя, что внутри поднимается новая волна неконтролируемого гнева.
- Что слышал, - пожал плечами его младший. – Расскажу, как пришел домой, а тут раз – Таа подставляет задницу какому-то парню, да и не где-нибудь, а на родительской кровати. Там ведь удобней, места больше…
- Заткнись, пока не поздно, - прошипел Таа с угрозой, делая шаг к брату, но тот даже не шелохнулся.
- Как ты думаешь, кому из нас поверят? – флегматично продолжал тот, не сводя с Таа абсолютно спокойного взгляда. – Кто из нас больше на пидара похож? Я, скромный школьник, который большую часть времени проводит в своей комнате, мучая гитару и делая уроки, или ты, вечно где-то шляющийся и бухающий придурок с крашеными патлами и килограммом бижутерии…
Слушать дальше Таа не стал. Ему хватило короткой секунды, чтобы понять: Манабу был прав. Если они придут к родителям с одинаковыми обвинениями, вероятней всего, поверят сводному брату. Отец и мать в принципе чаще принимали его сторону: не потому, что любили Манабу больше, и не потому, что тот всегда говорил чистую правду – маленький засранец был не так прост, как казался, и манипулировать людьми умел с самого раннего детства.
Разжав и снова сжав кулаки в бессильной злобе, Таа понял, что перед глазами плывет алая пелена. А Манабу стоял напротив, снова усмехаясь, явно довольный произведенным на брата эффектом, и это стало последней каплей в чаше терпения Таа. Пускай рассказать все родителям он теперь не рискнул бы, оставить за братом последнее слово, не наказать его за угрозы, Таа просто не мог.
Он был намного выше и физически сильней: рядом с Таа Манабу всегда выглядел совсем тщедушным и невзрачным. Таа беззастенчиво пользовался своей силой и периодически, когда не хватало слов, поколачивал брата. Он никогда не бил Манабу по лицу, чтобы не привлекать внимание родителей и учителей к побоям, как и не бил ниже пояса, даже в самом сильном гневе сохраняя остатки здравомыслия. Однако сегодняшний инцидент – неожиданное зрелище, открывшееся Таа и вызвавшее противоречивые эмоции в его душе, а после угрозы, которые Манабу посмел произнести вслух – снесли последние сдерживающие рамки.
Манабу не успел опомниться, когда Таа с силой толкнул его, тут же услышав глухой стук, с которым затылок брата приложился о стену. Младший дернулся, выставляя вперед руки в попытке оттолкнуть и защититься, но Таа снова оказался быстрей. Вложив в удар всю силу и злобу, он засадил коленом между ног Манабу, и когда тот, глухо застонав, будто в замедленной съемке начал сгибаться от боли, Таа еще два раза ударил правым кулаком по почкам.
Лишь после этого ярость немного отступила, а Таа сделал полшага назад, во все глаза глядя на корчащегося брата. Манабу не рухнул на пол и не взвыл в голос, однако от боли не мог разогнуться, прижимал ладони к собственному паху и не поднимал головы. На секунду Таа самому стало дурно, когда он представил, до чего Манабу больно сейчас – как любой мужчина, он понимал, какие адские муки причиняет даже не самый сильный удар по яйцам, а такой вообще мог оказаться опасным для здоровья. Однако жалость или сожаление не успели оформиться в его душе, потому что в то же мгновение Манабу вскинул голову.
В его глазах стояли слезы, но они были невольными, вызванными физической болью, а никак не обидой, потому что в самом взгляде читалась черная ненависть.
- Ты ответишь… за это… - сбивчиво прохрипел он, а Таа натужно рассмеялся, желая таким образом еще сильней унизить сводного брата.
- Приготовился и жду, - язвительно бросил он и, схватив Манабу за ворот футболки, дернул с места, толкая к двери.
Таа с удовольствием дал бы брату еще пинка под зад, но это не понадобилось: достаточно было толкнуть его, чтобы не пришедший в себя от боли Манабу вылетел из комнаты, спотыкаясь о порожек и растягиваясь на плиточном полу в коридоре. Как он будет неуклюже подниматься, цепляясь дрожащими руками за стену, Таа смотреть не стал, с силой захлопнув дверь. И лишь оставшись наедине с собой, он осознал, что его трясет, а голова раскалывается от невыносимой боли, будто это сейчас Манабу избил его, а не наоборот.
В этот день Таа Манабу больше не видел. Брат закрылся в своей комнате, и, если и покидал ее, Таа этого не слышал. Лежа в постели без сна, он смотрел в потолок и думал о том, что не надо было бить брата. Не потому, что ему стало жаль придурка, а из-за того, что так он продемонстрировал всю свою ярость и красноречиво признался в собственном неравнодушии. Таа гадал, как младшему удавалось оставаться таким спокойным в перепалках: прежде, когда они еще были детьми, Манабу часто психовал, кричал и плакал во время очередной из стычек. А теперь все изменилось – Таа неожиданно понял, что не может вспомнить, когда Манабу злился в последний раз. Малыш вырос и из капризного ребенка превратился с холодную, расчетливую суку, бездушную тварь, которая ненавидела Таа и при этом жила с ним под одной крышей.
От этих мыслей Таа беззвучно застонал и перевернулся на другой бок. Думать о том, что брат повзрослел, не стоило ни в коем случае – перед мысленным взором тут же вставала одна и та же картина: комната, залитая весенним солнцем, и Манабу с белоснежной кожей на белоснежных простынях, совсем не похожий на того некрасивого ребенка, которого когда-то привела в этот дом Аи-сан…
"Интересно, почему он такой бледный? Может, это какое-то нарушение?.. " – спросил сам себя Таа и тут же мысленно дал себе затрещину, приказывая думать о чем-то другом. Образ брата заставлял испытывать непонятное волнение, которое неизменно закручивалась где-то внизу живота, и такая реакция собственного тела пугала уже по-настоящему. А в голову настойчиво лезли вопросы о том, кто был этот парень с Манабу, давно ли они вместе. Всегда ли брат такой тихий в постели, и как бы выглядела сегодняшняя сцена, если бы он стонал в голос…
Забыться Таа удалось лишь на рассвете. Ему снились тревожные, не приносящие успокоения сны, которые он не запомнил.
…Родители вернулись через два дня, и вплоть до того момента, когда они с братом вышли поприветствовать их, Таа не видел Манабу и не знал, ходил ли тот в школу, на репетиции своей группы, и выбирался ли в принципе из комнаты. Лишь тихое треньканье его гитары выдавало, что младший жив и никуда не сбежал.
Манабу выглядел, как обычно, и вел себя, как положено: обнял отца, поцеловал мать, улыбаясь при этом вполне естественно и будто бы даже радостно. На старшего он старательно не смотрел и, о чем думал в этот момент, можно было только догадываться, однако Таа казалось, что он кожей чувствует исходящие от брата флюиды ненависти.
О его нетрадиционных увлечениях Таа не стал рассказывать родителям, впервые признаваясь себе, что боится ответного удара Манабу. Таа верил, что подобные откровения обернутся против него же, когда Манабу, глядя своими честными глазами, переубедит родителей. Однако он оставался начеку, ожидая в любой момент удара: в то, что брат простит ему побои, да еще такие, особенно жестокие, Таа не верил.
И когда еще через несколько дней пропала Эру, он ни на секунду не усомнился, кто виноват в этом.
В тот день Таа нездоровилось: у него поднялась температура и невыносимо болела голова, как при начинающемся гриппе. Потому заботливая мать предложила погулять с собакой за него, чтобы Таа не вставал с постели…
- Я вообще не поняла, куда она делась, - вернувшись, обескуражено объясняла она, так виновато глядя на Таа, что тот не мог на нее рассердиться. – Я ее отпустила с поводка побегать, как всегда… Была рядом все время, а потом я обернулась, и все. Нет нигде. Я ее больше получаса звала и искала…
Мачеха была расстроена как бы ни больше самого Таа, чуть ли не руки заламывала от тревоги: за годы, прожитые в семье, Эру полюбилась всем домочадцам – всем, кроме Манабу. И мысль о младшем брате тут же натолкнула Таа на догадку.
От ужаса на секунду закружилась голова, а в глазах потемнело, когда он вскочил с постели, готовый броситься к младшему, чтобы лично удавить его, если тот не признается, куда дел собаку. Такая месть старшему брату – отыграться на его питомце – была очень в духе беспринципного и подлого Манабу.
И Таа на месте убил бы его собственными руками, если бы в этот момент брат не вышел из своей комнаты в одной пижаме, зевнув и хмуро бросив на ходу матери и Таа:
- Утра… - тут же прошлепав босыми ногами в сторону ванной.
От этого зрелища Таа опешил. За секунду он успел увериться в виновности Манабу и теперь откровенно растерялся. Пока что Таа был в своем уме, и он действительно не видел и не слышал, чтобы Манабу с утра выходил из комнаты либо же возвращался туда. Стало быть, младший не был виноват в случившемся, и Таа выдохнул с облегчением: где бы ни была сейчас его Эру, все лучше, чем в цепких лапах жестокого брата.
- Она, наверное, убежала и просто заблудилась, - попытался успокоить расстроенную мать он. – Найдется.
Тогда Таа действительно верил в то, что говорил.
Наплевав на начинающуюся болезнь, а также на пары в институте и предстоящие экзамены, Таа потратил весь день на поиски любимицы, обойдя все ближайшие кварталы и дворы, беспрестанно выкрикивая имя Эру, периодически срываясь на сильный, выворачивающий наизнанку кашель. Огорченная и считавшая себя виноватой в случившемся мать помогала ему, тоже потратив весь день на поиски, а когда вечером вернулся отец, он опечалился, узнав, что Эру пропала, и ее не удалось найти. Вся семья горевала о собаке, и только Манабу оставался безучастным.
- Мне она никогда не нравилась. Почему я должен сейчас изображать, что мне не все равно? – мрачно заявил он матери, когда та спросила, не хочет ли сын помочь в поисках.
Таа думал, что от беспокойства не уснет в эту ночь. Эру была самым обыкновенным домашним животным, а Таа уже давно вышел из детского возраста, когда питомцев любят больше, чем родных. Однако его волнение было таким сильным, словно пропал член семьи. Без угрызений совести Таа думал о том, что если бы куда-то делся Манабу, он и в половину не переживал бы так, как из-за Эру.
Ближе к ночи в его комнату постучалась мать и, войдя, протянула ему чашку с горячим лекарством, сказав, что это облегчит кашель и немного собьет температуру. Выпив залпом, Таа поблагодарил ее, и не успела за мачехой закрыться дверь, как под действием жаропонижающего он моментально уснул.
…Разбудила его трель телефонного звонка. За окном было раннее весеннее утро, и, бросив взгляд на часы, Таа задался вопросом, кто может наяривать в такое время. А когда на дисплее он увидел номер отца, то растерялся еще больше.
- Да?.. – спросонья глухо произнес он, тут же услышав встревоженный голос:
- Немедленно спустись вниз.
- Чего? – недоуменно переспросил Таа, и отец уже строже отчеканил:
- Быстро поднялся и спустился на первый этаж. Один.
И в ту же секунду воспоминания о вчерашнем дне накрыли Таа, оглушая и пугая. Внутри оборвалось что-то, когда он понял, что случилось самое худшее. Бросившись в коридор, игнорируя головную боль и тошноту, а также то, что ноги подкашивались, и через заложенный нос совсем не получалось дышать, Таа даже не подумал о том, что толком не одет для выхода на улицу.
- Таа, куда ты? – изумленно окликнула его мать из кухни, тут же бросившись следом, но Таа, на ходу натягивая на босые ноги кроссовки, даже внимания на нее обратил, напрочь позабыв, что отец требовал спуститься одному.
В два прыжка преодолевая лестничные пролеты, Таа уже понимал, что произошло. Отец, как обычно, рано вышел на работу, и во дворе увидел нечто, заставившее его позвонить сыну и потребовать срочно встать и прийти.
И когда, вылетев из подъезда на крыльцо, Таа увидел его, стоящего неподвижно и смотрящего себе под ноги, он на мгновение зажмурился, не желая видеть, не желая ничего знать.
- О, боже мой… - выдохнула рядом мать, бросившись вперед, оставляя за спиной замершего на месте Таа. – Эру… Но как же так?
Она опустилась на корточки совсем рядом с тем местом, где стоял ее муж, и прижала руки к груди, а Таа наконец нашел в себе силы пошевелиться и сделал неуверенный шаг.
Эру лежала на земле, прямо у подъезда, и на первый взгляд могло показаться, что она спит, вот только такая мысль даже на секунду не пришла в голову Таа. А потом он заметил, что на голове, между ушей в темной шерсти запеклась кровь, однако рядом на асфальтированной дорожке ее не было. Будто рана Эру была совсем небольшой, или… Или словно ее убили в другом месте, а сюда просто принесли.
Таа не чувствовал ни злости, ни ненависти, но сам понимал, что это временно. К горлу подкатил ком, а перед глазами картинками промелькнула история его дружбы с животным: как он нашел Эру на улице, как дрессировал, как лечил, когда та болела… Собака жила в их семье всего несколько лет, но Таа казалось, что она была всегда, и как будет выглядеть дом без Эру – не представлял.
- Но кто мог сделать такое? – жалобно причитала над ней мать, вытирая выступившие слезы.
- Да никто, - покачал головой отец и тяжело вздохнул. – Скорей всего, ее машина сбила. Но не насмерть, у Эру хватило сил доползти до дома. А уже тут…
Он не договорил, сглотнул только, и Таа отрешенно отметил, что отец, в свое время категорически не желавший заводить собаку, тоже жалел Эру, горевал о ней, может, и меньше, чем он сам, но все равно со всей душой.
- Наверное, ты прав, - согласилась мать и осторожно погладила по шерстке мертвое животное, словно оно могло оценить эту ласку. – Я схожу за полотенцем. Надо ее забрать отсюда…
Выпрямившись и вытирая на ходу слезы, она направилась снова к дому, и Таа, не особо задумываясь, последовал за ней – ноги сами несли его, а он лишь отмечал отрешенно, что больше не может смотреть на свою мертвую любимицу.
Таа еще не успел переступить порог квартиры, когда его мать, шедшая впереди, воскликнула:
- Манабу! Такое несчастье! Наша бедная Эру…
К моменту их возвращения брат, видимо, проснулся и вышел из своей комнаты. Мать говорила еще что-то, но Таа уже не слушал. На негнущихся ногах он прошел по коридору, лишь через пару шагов опомнившись и начав медленно разуваться.
- Так что с ней все же случилось? – абсолютно равнодушным голосом поинтересовался Манабу, и только тогда Таа поднял на него взгляд.
В ту же секунду он почувствовал, как его сердце заныло от боли. Брат смотрел на него такими глазами, какими ученые глядят на особенно интересную лягушку или ящерицу, прежде чем расчленить ее – с жестоким любопытством, заранее ликуя перед будущими открытиями. Голову Манабу немного склонил к плечу, внимательно изучая Таа и безошибочно оценивая его состояние. Он не улыбался, но в его глазах светился триумф: Таа не мог объяснить, как именно, но он это видел.
"Ты все знаешь", - понял Таа и похолодел от ужаса: каким бы отвратительным ни был Манабу, но убить Эру – это было слишком даже для него. – "Ты все знаешь, потому что ты сделал это…"
- Просто не повезло, - тем временем, объясняла мать младшему сыну причины гибели их питомицы. – Несчастный случай. Ни одно чудовище не смогло бы сделать подобное…
Она продолжала говорить, вытирая слезы, а Манабу делал вид, что слушал, хотя Таа понимал, что на самом деле все его внимание было сосредоточено на старшем брате, на его горе, которым Манабу наслаждался и упивался.
Неожиданно Таа подумал, что больше не испытывает боли. У него будто пелена с глаз спала, а горечь, захлестнувшая с головой, на время отступила. Прищурившись, он неотрывно смотрел в глаза Манабу и думал о том, что есть на свете такое чудовище. И оно намного ближе, чем его мать могла бы предположить.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:01 | Сообщение # 8
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Четвертый
После начала учебы в новой школе жизнь Манабу стала еще более тоскливой, чем была прежде. Как и следовало ожидать, друзей он там не нашел – так было всегда, и Манабу даже не пытался завязать приятельские отношения с одноклассниками. Вскоре другие ученики начали над ним посмеиваться, как это было и в предыдущей школе, однако настоящим изгоем Манабу снова не стал: он оставался равнодушным к нападкам и подколам, никак особо не реагировал, больше игнорируя обидчиков, и в итоге, как это всегда бывает в детских кругах, от невзрачного тихого ребенка отстали.
Манабу сам не знал, отчего в новой школе ему было так плохо – намного хуже, чем в старой – когда, по сути, ничего не изменилось. Однако, даже не понимая причин, страдал он из-за этих перемен не меньше. Единственным его утешением была игра на гитаре: как и говорила мать, в новой школе музыка предлагалась всем желающим факультативным предметом, куда Манабу и записался в первую же неделю учебы.
А вот отношения со старшим братом после перехода Манабу в другую школу ничуть не изменились. Виделись они теперь значительно реже, фактически, только по вечерам, но глядя на Таа, Манабу каждый раз испытывал привычную злость, и чем дальше, тем более острой она становилась.
Он хорошо запомнил тот день, когда старший притащил в дом собаку. Почему-то в памяти отложилось, что тогда Таа сильно задержался в гостях – ушел к кому-то из друзей, матери пообещал явиться в восемь, но слово свое не сдержал. Не появился он ни в полдевятого, ни девять. Их родители не принадлежали к тем людям, которые устанавливают для детей излишне строгие порядки, а Таа, к тому же, был уже достаточно взрослым, чтобы требовать от него чрезмерного подчинения. Отец и мать сидели в гостиной, пили чай и смотрели какую-то комедию, постоянно смеясь и весело переговариваясь, а взбешенный разозленный Манабу, будучи не в силах занять себя хоть каким-то делом, мерил шагами комнату и ненавидел Таа с утроенной силой. Брата в тот момент он считал последним козлом, который даже прийти вовремя не в состоянии, хотя какое ему, Манабу, до этого было дело, он не задумывался.
А потом Таа явился: в замке щелкнул ключ, но родители, увлеченные фильмом, даже не услышали этого, а чутко прислушивавшийся Манабу сжал кулаки, с упоением придумывая, какую гадость сделает брату сегодня. Однако вместо привычного "я дома!", которое Таа всегда выкрикивал жизнерадостным голосом, когда возвращался, и от которого Манабу каждый раз недовольно морщился, он услышал тихое тявканье.
Щенок имел вид откровенно жалкий: маленький, грязный, тщедушный, с блестящими бусинками глаз. Манабу глядел на него с открытым ртом и поверить не мог, что его противный братец прижимает находку к груди, не боясь перепачкаться, и чуть ли ни сюсюкает с шавкой, будто девчонка какая-то. От этого зрелища глаза Манабу затянуло пеленой, и он с трудом сдержался, чтобы не начать кричать в голос, требуя, чтобы собаку выбросили на улицу.
Сперва все к тому и шло. Отчим привычно нахмурился, напомнив Таа, что уже запрещал ему прежде заводить животных, и с тех пор ничего не изменилось. Но брат упрашивал родителей с таким отчаянием, будто речь шла о жизни и смерти, а не о маленькой шелудивой псине. Чем больше он клянчил, тем острее Манабу чувствовал собственную ярость, мысленно желая, чтобы щенка, едва его вышвырнут на улицу, переехала первая же машина.
Манабу даже не сразу понял, что произошло, когда заговорила его мать, молчавшая на протяжении всего обсуждения участи найденыша и задумчиво поглядывавшая на брата. В большинстве случаев она принимала сторону мужа и не перечила ему, а Манабу даже предположить не мог, что в пустяковом вопросе, касавшемся вшивой собачонки, она решит пойти ему наперекор.
Таа с нечленораздельным визгом бросился ей на шею, собака принялась тявкать в унисон со своим новым хозяином, а Манабу опрометью кинулся в свою комнату, не зная, почему задыхается в присутствии других членов семьи. Позже он сидел на своей постели, забившись в угол и обняв себя руками, слушая, как за дверью носятся друг за другом брат и его зверушка, как Таа смеется и радуется, и как по полу стучат крохотные коготки его нового друга.
- Ненавижу тебя. Ненавижу… - безостановочно шептал Манабу, подтягивая колени с груди и зажмуриваясь, с трудом сдерживая необъяснимые слезы. Тогда он был еще слишком мал, чтобы дать определение чувству, переживаемому так болезненно, ревнуя Таа ко всем подряд – от друзей до собаки.
Спустя несколько дней после появления в доме питомца за одним из ужинов мать, внимательно наблюдавшая за сыном и, видимо, заметившая хмурые взгляды, которые Манабу бросал на брата и на Эру, неверно растолковала их и предложила:
- Милый, ты можешь тоже завести какое-нибудь животное. У Таа вот есть Эру. Может, и ты хочешь собаку?
- Не хочу я никакую собаку, - пробурчал недовольный Манабу, а Таа бросил на него веселый взгляд из-под отросшей челки. Таа вечно забывал вовремя подстричься и порой сам напоминал Манабу болонку, о чем он не забывал сообщать брату. Впрочем, слова младшего того не задевали, и из-за замечаний стригся он не чаще.
- А если котенка? – не унималась мать, и Манабу бросил на нее уже сердитый взгляд.
- Давай котенка, Манабу, - влез в разговор Таа. – Эру будет его гонять по квартире.
- С тобой вообще никто не разговаривает! – тут же вспылил Манабу, а Таа, кривляясь, захлопал ресницами:
- Ты только не плачь, Манабу…
- Прекратите оба, - строго одернула их мать, и на этом разговор закончился.
Больше она не предлагала Манабу завести какое бы то ни было животное, и хотя сам он понимал, что после того, как родители разрешили Таа держать в квартире собаку, отказать Манабу, попроси он о чем-то аналогичном, тоже не смогли бы, искать себе пушистого друга Манабу не стал. Он не особо любил животных, и если б обладал полной свободой действий, завел бы огромного волкодава, чтобы тот однажды совершенно случайно сожрал Эру. Однако появления в доме такого зверя родители точно не допустили бы.
…В то время вечера будних дней Манабу проходили поразительно однообразно. Из-за того, что друзей у него фактически не было, проводить время никак, кроме как в одиночестве, он не мог. Потому, придя домой из школы, он сперва наспех делал домашнее задание, а потом долго, порой по несколько часов к ряду, терзал гитарные струны. Занятия вознаграждались успехом – Манабу быстро учился и уже в скором времени играл вполне сносно.
Один такой пятничный вечер Манабу запомнил удивительно хорошо, и даже спустя время мог воспроизвести в памяти все до мельчайших подробностей, словно события имели место вчера.
Родители ушли в театр, оставив детей одних. Как ни странно, Таа не позвал никого из своих многочисленных друзей в гости и тихо сидел в своей комнате, занимаясь неизвестно чем. Манабу не без удовольствия думал о том, что, быть может, брат рассорился сразу со всеми своими приятелями, хотя и понимал, что такого счастья с ним в этой жизни не случится.
Достаточно долго Манабу перебирал струны гитары, листая тетрадь с аккордами и пытаясь исправить ошибки, на которые ему указал учитель. А потом он решил сделать небольшой перерыв и заварить себе чаю. Отложив в сторону гитару, Манабу поднялся на ноги, потянулся всем телом, разминая затекшие мышцы, и толкнул дверь в коридор.
В прихожей было темно, а во всей квартире тихо – чем бы ни занимался Таа, делал он это совершенно бесшумно. И Манабу даже подумать не успел, зачем делает это, когда украдкой заглянул в комнату брата. Дверь была немного приоткрыта, а свет не горел – кромешную темноту разгоняло лишь свечение монитора, перед которым сидел Таа. Сперва Манабу, не увидевший ничего интересного, хотел даже отвернуться, пока брат его не заметил – в этот момент встревать в очередную перепалку хотелось меньше всего. И лишь в последний момент Манабу рассмотрел в полумраке, чем именно занимался Таа.
Брат сидел к двери правым боком, немного повернувшись всем корпусом, отчего Манабу видел его достаточно хорошо. При этом сам Таа смотрел в монитор, где, по-видимому, шел какой-то видео-ролик. Какой именно, Манабу не мог видеть, а звук был сильно приглушен, и сделать какой-либо вывод о фильме, слыша лишь невнятное бормотание героев, не представлялось возможным.
Манабу удивила поза Таа – она казалась крайне неудобной – и тут же привыкшие к темноте глаза рассмотрели, что тот делал. Манабу замер с удивлено раскрытым ртом, не в силах отвести глаз.
Таа сидел в кресле, подтянув к груди левую ногу, и Манабу пару раз удивленно моргнул, когда понял, что старые спортивные треники брата, в которых тот расхаживал по дому, были немного приспущены. Взгляд Таа на экран казался странным – Манабу никогда прежде не видел, чтобы брат смотрел так. Веки были полуопущены, рот приоткрыт и губы блестели, словно тот недавно облизывал их. А правой рукой Таа сжимал собственный член и быстро, ритмично ею двигал.
Никаких подробностей, кроме оголенного бедра Таа и отрешенного выражения лица, Манабу не успел рассмотреть, благоразумно отступив назад в темноту, пока его не заметили. Брат, занятый своим делом, действительно не увидел, что за ним подглядывали – хотя Манабу не боялся Таа, страшно было представить, что бы тот сделал, если б поймал младшего за таким занятием. Пить чай резко перехотелось, и Манабу чуть ли не бегом бросился в собственную комнату, в последний момент успев придержать дверь, чтобы она не захлопнулась с шумом за его спиной.
О том, что вытворял Таа в своей комнате, думая, что его никто не видит, Манабу имел представление весьма смутное – что-то такое обсуждали одноклассники, однако физически Манабу, видимо, отставал от них, не испытывая потребности во взрослом, не совсем приличном занятии. Неосознанно он провел рукой между собственных ног, чувствуя, как низ живота тянет от приятного напряжения. Нечто подобное в последнее время случалось с ним иногда: Манабу догадывался, что это как-то связано с взрослением, иногда поглаживал себя и понимал, что это очень приятно. Однако ласкать себя так, как это делал Таа, быстро и как будто немного грубо, ему не приходило в голову.
Нерешительно переступив с ноги на ногу, Манабу боязливо оглянулся на дверь, опасаясь, что теперь за нехорошим занятием могут застукать его, и поспешно расстегнул ремень на джинсах. Однако в этот момент в прихожей раздался шум и голоса родителей, так некстати вернувшихся из театра, и Манабу поспешил привести в порядок свою одежду.
В тот вечер он отправился спать пораньше, не объясняя причин такого поведения родителям. Забравшись под одеяло и стащив с себя нижнее белье, Манабу развел пошире ноги и осторожно прикоснулся к себе. Тело отозвалось почти сразу, Манабу почувствовал, как твердеет собственная плоть под пальцами, зажмурился и выдохнул. Одеяло только мешало, и он решительно отбросил его. Крепко сжимать член, двигая при этом рукой быстро и резко, оказалось намного приятней тех робких прикосновений, которые Манабу позволял себе раньше. Казалось, будто в паху что-то скручивается тугим комком, а ощущения отдаленно напоминали те, которые испытываешь перед мочеиспусканием, только в разы острее и приятней.
В первый раз Манабу ничего не добился этими ласками, не умея и будучи просто не готовым удовлетворить самого себя – так же, как и в следующий, и последовавший за ним. Засыпал он едва ли не на рассвете в растревоженных чувствах, а наутро простыню украшали влажные пятна. Однако остановиться Манабу уже не мог, каждую ночь лаская себя снова и снова.
Из интернета Манабу почерпнул много новых знаний о том, как можно сделать себе особенно приятно, а заодно научился чистить кэш. Больше всего он опасался, что о его грязных делах узнают родители – в том, что они именно грязные, он почему-то не сомневался: в пользу этого свидетельствовал хотя бы тот факт, что этим же развлекался его сводный брат, тот еще урод и засранец. А еще Манабу заметил странную особенность: если, мастурбируя, он мысленно воображал Таа, сидящего перед монитором в своей полутемной комнате и делающего то же самое, возбуждение усиливалось в разы, и томление становилось особенно невыносимым и приятным. В такие моменты сердце Манабу колотилось в несколько раз быстрей, а дыхание сбивалось.
В одну из таких ночей, когда Манабу в одной длинной майке лежал, раскинувшись на постели, то поглаживая кончиками пальцев головку члена, то сжимая и с силой дергая тонкую кожу, перед глазами совершенно не к месту встала привычная утренняя сцена. Как раз в тот день незадолго до завтрака Таа вышел из душа в одном полотенце на бедрах, когда к нему с визгливым лаем подскочила его противная собачонка. Брат склонился, чтобы ласково потрепать ее по голове, а Манабу, который стоял за его спиной и собирал тетради и учебники в сумку, сперва увидел, как резко очертились позвонки под кожей, когда Таа согнулся, а потом заметил, что полотенце сползло до неприличия низко, открывая взору Манабу ложбинку между ягодицами. Почему-то в тот миг Манабу остро захотелось, чтобы полотенце упало совсем, а сводный брат остался без штанов на всеобщем обозрении. То, что никто, кроме Манабу, в тот миг его не видел, не отменяло этого желания.
Однако Таа вовремя перехватил полотенце, выпрямившись, поправил его и направился в свою комнату, даже не заметив, что младший буравит взглядом его спину.
И на пике самого сильного возбуждения, когда Манабу был готов начать жалобно стонать от собственной неудовлетворенности, перед глазами встала, как живая, утренняя сцена. Таа, худой и высокий, с белым пушистым полотенцем на тощих бедрах, его спина, растрепанные мокрые волосы и эта ложбинка – все одновременно.
Манабу даже не сразу понял, что случилось. Он продолжал инстинктивно двигать рукой, задыхаясь от накрывших эмоций. Внутри будто оборвалось что-то, хлынуло наружу безудержной волной, освобождая его от почти болезненного напряжения.
Опершись на локоть, Манабу тяжело дышал и рассматривал собственную правую руку. В первый раз спермы было совсем немного, белесые капли в темноте казались почти прозрачными, и Манабу, не задумываясь, зачем-то провел языком по раскрытой ладони. Вкус был странным и ни на что непохожим, но теперь Манабу мало сосредотачивался на ощущениях, понимая только то, что не может собрать воедино разбегающиеся мысли. Вновь упав на спину, он долго невидящими глазами смотрел в потолок и не заметил, как уснул, даже не укрывшись.
Лишь спустя какое-то время, осознав и проанализировав случившееся той ночью, Манабу возненавидел себя за то, что, испытывая первый оргазм, он представлял себе Таа.
…Одним единственным бесспорным плюсом, который был в переходе в новую гуманитарную школу, являлось то, что Манабу смог больше времени посвящать музыке. Игре на гитаре он отдался всей душой, не жалея ни сил, ни времени на любимое хобби, и потому не было ничего удивительного в том, что спустя примерно два года после поступления, когда Манабу было шестнадцать, его пригласили играть в рок-группу.
- У тебя хорошо получается. Не хочешь попробовать себя в нашей группе? - с таким вопросом подошел к нему однажды после урока музыки парень, занимавшийся с ним в одном музыкальном классе.
Его звали Ясуо, он был на год старше Манабу и играл, бесспорно, лучше его. Но оторопевшему Манабу он не без гордости пояснил, что их группа, существующая аж полгода, растет, развивается и нуждается в ритм-гитаристе. За Манабу Ясуо наблюдал уже давно, вот и решил предложить ему прийти на пробную репетицию, познакомиться с остальными музыкантами и попробовать сыграться.
- Ну как? Есть желание? – спросил Ясуо, и Манабу медленно кивнул, не зная, чего сейчас больше в его душе: страха, удивления или восторга.
Через много лет вспоминая свои впечатления от этой первой в его жизни группы, Манабу только снисходительно улыбался и качал головой. Дело было даже не в том, что группу собрали школьники – даже с учетом этого фактора она была бесталанна и бесперспективна хотя бы потому, что ни один участник, кроме, разве что, самого Манабу, не считал нужным развиваться и совершенствоваться, считая, что они и так неплохо лабают. Но в тот момент, когда он впервые переступил порог старого гаража, выполнявшего функцию репетиционной точки, увидел убогие музыкальные инструменты и таких же, как и он, невзрачных горе-музыкантов, сердце Манабу зашлось от восхищения, и он от души пожелал стать частью этого коллектива.
Манабу понравился группе, а группа понравилась Манабу: и смешливый, невысокий барабанщик, и серьезный, такой же очкастый, как он сам, басист, и Ясуо, бывший лид-гитаристом, и вокалист, который являлся лидером группы. Манабу сразу понял, что именно вокалист, которого звали Торио, являлся душой и сердцем этого творческого союза. Он был чуть старше остальных – единственный, кто уже закончил школу, он пользовался у согруппников безусловным авторитетом. Позже Манабу узнал, что учебу Торио попросту бросил, подрабатывал по мелочи, где придется, и свое будущее видел только в музыке и творчестве. Торио был высоким и худым, с длинными высветленными волосами и неподражаемым голосом – наверное, голос Торио был единственным, что чего-то стоило в их группе, потому как сама музыка и ее исполнение хромали на обе ноги.
Но Манабу все нравилось. Он не верил своему счастью, когда думал, что немного приблизился к мечте стать музыкантом, а со временем, чем черт не шутить, даже рок-идолом. Хотя об этом Манабу даже фантазировать боялся – сердце замирало от одной мысли о подобном.
Таа хохотал, как ненормальный, когда услышал, что Манабу будет играть в группе, а потом долго мерил брата презрительным взглядом.
- Тебе бы в сборную по шахматам, с твоей-то физиономией, - подколол он, однако на сторону будущего рок-идола встал отчим.
- Зря ты смеешься, - заметил он. – Игра в группе – очень хорошее хобби. Я в свое время тоже играл.
- Правда? – не поверил своим ушам Манабу и уставился на него во все глаза.
- Правда, - кивнул тот и слабо улыбнулся, видимо, припомнив прежние времена, бывшие для него наверняка счастливыми. – Я играл на ударных.
- Ни фига себе! – пораженно выдохнул Таа: такие откровения о собственном отце стали и для него открытием, а пораженный Манабу задал наиболее волновавший его вопрос:
- А почему вы бросили?
Отчим только плечами пожал. Улыбка сошла с его лица, а сам он вздохнул и ответил:
- Да повзрослели мы. Кто-то уехал учиться, кто-то работал, не покладая рук, кто-то женился. Кстати, с твоей мамой мы познакомились на концерте, - произнес он, обращаясь уже только к Таа.
- Мама была твоей фанаткой? – рассмеялся тот и с интересом поглядел на отца. А у Манабу дыхание перехватило, пока он смотрел на брата. Когда тот не обращал на младшего внимания, не огрызался и не усмехался злобно, выглядел он как-то иначе, будто приятней, и подсознательно, где-то очень глубоко в душе Манабу чувствовал, что ему обидно от того, что Таа никогда не общается с ним как с равноправным полноценным человеком.
- Вроде того, - снова улыбнулся его отец, и глаза Таа загорелись.
- А правду говорят, что фанатки после рок-концертов… - начал было брат, но тут же осекся и перевел взгляд на Манабу, и его отец тоже нахмурился, будто без слов потребовал замолчать.
Манабу сразу догадался, о чем идет речь: отчим и старший брат, который мнил себя здесь самым взрослым, дружно прервали беседу, чтобы не проболтаться о чем-то запретном, не полагающемся слышать юному Манабу, будто тот не понял, о чем идет речь. Рассердившись, он вскочил с места и вышел из комнаты, не желая больше наблюдать за таким снисхождением, и услышал, как Таа хихикнул ему в спину.
Как бы ни потешался брат, как бы он ни высмеивал Манабу, дело двигалось. Потихоньку они репетировали, придумывали незамысловатые песни, и когда спустя полгода Торио пробил какой-то клуб, где они могли выступить с парой композиций в потоке еще десятка групп, счастью их не было предела.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:02 | Сообщение # 9
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Семье Манабу не стал говорить, где будет проходить концерт: его бросало в дрожь при мысли, что Таа может заявиться и присутствовать в зале, когда он будет выступать впервые. Хотя почему-то еще неприятней было осознавать, что Таа не пожелает поднимать свою задницу и идти невесть куда, чтобы поглядеть на успехи младшего. Хотя с таким придурком, как Таа, можно было ожидать чего угодно, и потому, не зная, какой вариант поведения брата разозлит его больше, Манабу вообще ничего не стал рассказывать.
Клуб, где они выступали, находился на самой окраине и был не просто третьесортным, а даже хуже. Выступление их потерялось в пьяном угаре зала, однако Манабу все равно перенервничал, впервые выходя на сцену. Он специально снял очки, потому как не мог припомнить ни одной рок-звезды с таким аксессуаром, и наделал рваных дыр на старых джинсах. Сам себе Манабу даже почти нравился таким, а уверенности в себе придал Торио, хлопнув по плечу перед самым выходом и заверив, что Манабу выглядит круто.
Внутренняя дрожь не проходила и после короткого выступления. Манабу оглядывался по сторонам, рассматривал восхищенными глазами зал и собравшуюся публику и впитывал в себя атмосферу этого места, чувствуя, что вот оно, его будущее, и именно так будет проходить вся его дальнейшая жизнь. С группой они устроились за одним не самым чистым, как и все в этом клубе, столиком, и Манабу не стал возражать, когда на его долю заказали пива. Прежде он толком не употреблял алкогольные напитки: пробовать приходилось, но чтобы пить много – нет. Его одноклассники были намного опытней в этом вопросе, но так как в школе с Манабу никто не дружил, на веселые гулянки, устраиваемые в тайне от родителей, его не звали. Однако в тот момент мелочи, вроде собственной неискушенности, беспокоили Манабу меньше всего.
Не прошло и десяти минут, как за их столиком началась настоящая текучка: кто-то подсаживался, чтобы поприветствовать начинающую группу, кто-то отходил, а на его место усаживался очередной новый знакомый, и так до бесконечности. В скором времени Манабу понял, что у него голова идет кругом то ли из-за происходящего, то ли из-за выпитого. Но в любом случае, едва ли не впервые в жизни он чувствовал себя счастливым. Люди вокруг улыбались, смеялись, вели себя доброжелательно, и Манабу было очень приятно чувствовать себя частью этого действа.
Рядом с ним сидел Торио: в отличие от всех остальных, лидер не отходил и не отсаживался, веселился чуть ли не больше всех и пил тоже за троих. Из-за того, что за столик набилось непропорционально много народу, их с Торио все больше теснили на узком, изрядно облезшем диванчике, в результате чего Манабу оказался вплотную прижат к вокалисту, хотя это его уже не волновало. Он был в том состоянии, когда от эйфории и восторга любые неудобства не то, что кажутся незначительными, а просто не существуют.
- Манабу, ты чувствуешь себя звездой? – спросил его Торио, опуская руку на плечо и еще крепче прижимая к себе, а Манабу неуверенно и не совсем трезво рассмеялся:
- Чувствую…
- А вот и зря! – неожиданно заявил Торио и тут же захохотал, убирая руку и выпуская Манабу из объятий. – Потому что до звезд нам еще топать и топать. Но!
На этих словах он поднял указательный палец вверх, будто желая, чтобы Манабу обратил на его слова особое внимание, и тот послушался, действительно внимая, краем уха услышав, как рядом засмеялась какая-то девчонка.
- Но мы станем звездами! Мы будем выступать в лучших залах страны! Да!
Присутствующие восприняли слова Торио как тост, тут же подняли свои стаканы и дружно выпили. Пару глотков сделал и Манабу, неожиданно понимая, что картинка перед глазами плывет, и отмечая, что, видимо, это и есть показатель того, что пора остановиться. Однако додумать мысль он не успел: Торио потянул его за локоть к себе и зашептал на ухо – из-за грохота музыки Манабу разобрал лишь последние слова:
- …если хочешь.
Что ему предлагают, он не понял, и только через секунду увидел, что Торио под столом на раскрытой ладони протягивает ему какую-то белую таблетку, внешне похожую на обычный аспирин. Однако в том, что это такое, сомнений не возникло. Несмотря на легкое опьянение, Манабу вспомнил, что о вероятности возникновения подобных ситуаций его неоднократно предупреждала мать: что однажды какие-то чужие люди, а может, даже его друзья могут предложить ему непонятные лекарства и заверить, что после будет хорошо, однако принимать "угощение" ни в коем случае нельзя. За этим обычно следовала длинная лекция о сущности наркомании и трудностях ее лечения, а Манабу покорно внимал, с трудом подавляя раздражение. В конце концов, он был уже не маленький, чтобы не знать, что такое наркотики.
В нужный момент сто раз повторенные слова матери возымели эффект, и даже теперь Манабу, будучи не совсем трезвым, прежде чем ответить, успел испугаться.
- Мне не… не надо… - пролепетал он и даже попытался отодвинуться от Торио, что было не совсем реально в такой тесноте.
Только тот и не стал настаивать. Пожав плечами, он сунул таблетку в рот, и тут же отвернулся в другую сторону, знакомясь с очередным подсевшим парнем.
- Когда в самом начале выключили свет, я чуть со страху не помер, - тем временем, делился с басистом Ясуо. – Я пока не умею так играть, чтоб на струны не смотреть. В темноте полный пиздец – ничего не видно. Во, думаю, сейчас сыграю…
Басист что-то отвечал на это, но Манабу не слышал: его тихий голос тонул в громкой музыке. И не без гордости Манабу отметил, что его темнота не напугала – он без света мог играть вполне спокойно, смотреть на струны ему уже давно было не нужно.
Здравая мысль о том, что надо прекращать пить, позабылась, едва появившись, и Манабу угораздило влить в себя еще полбанки пива, когда он понял, что ему уже нехорошо, а еще – что надо отлить.
- Выпусти меня, - попросил он сидящего рядом и преграждавшего путь к выходу Торио, но тот, общаясь с какими-то очередными знакомцами, имена которых Манабу если и услышал, то не запомнил, даже не шелохнулся. Ничего не оставалось, как толкнуть друга локтем в бок. – Эй, ты слышишь? Выпусти!
Наконец заметив, что его внимание пытаются привлечь, Торио резко повернулся, и Манабу даже в своем неутешительном состоянии заметил, что у вокалиста какие-то странные, будто безумные глаза. Однако что именно производило такой эффект, разбираться не было времени.
Выбираясь из-за столика, Манабу успел заметить, что движения лидера стали какими-то странными, будто лихорадочными, а еще он немного зависал, глядя на Манабу, пока тот неуклюже проталкивался через толпу к коридорчику, где, по идее, должны были находиться туалеты.
Только встав на ноги, Манабу понял, что прекращать пить надо было значительно раньше. Идти получалось с трудом, а пробираясь к заветным комнатам, он пару раз чуть не упал, цепляясь за стену и путаясь в собственных ногах. Еще какое-то время Манабу потратил, озираясь по сторонам, пытаясь определить, куда это он забрел, и когда в затуманенный мозг пришло понимание, что вроде бы делает он все правильно, сзади раздался знакомый голос:
- Манабу, ты потерялся, что ли?
В полумраке Торио был плохо различим, но то, что это был именно он, сомневаться не приходилось – голос их вокалиста сложно было спутать с чьим-то другим. И Манабу, осознавая, что язык безнадежно заплетается, заторможенно кивнул. Смог ли Торио разглядеть этот жест согласия или и так все понял, Манабу не знал. Но зато лидер сразу нашел нужную дверь, решительно толкнул ее, и темный пол пересекла длинная полоса слабого света.
"Как в фильме ужасов", - почему-то отметил Манабу, но продолжить мысль ему не позволил Торио:
- Сюда. Заходи, - скомандовал он. Манабу послушно ступил вперед, входя в более-менее освещенное помещение туалета.
Уборная в этом клубе отличалась от общественных сортиров, виденных Манабу прежде. Вместо общей комнаты с раковинами и несколькими кабинками, эта больше напоминала полноценную ванную, разве что без душевой кабинки. Тут было достаточно просторно, имелось в наличии даже зеркало, висящее над грязной раковиной, и Манабу засмотрелся непонятно на что, заторможено оглядываясь по сторонам, не заметив, как за спиной захлопнулась дверь.
- А ты чего здесь?.. – опомнился он, когда Торио подошел вплотную, но тот не стал отвечать, схватив Манабу за кисть правой руки, и резко развернул его к себе лицом.
То, что последовало за этим, Манабу сперва списал на разыгравшееся из-за алкоголя воображение. Торио толкнул его к стене, прижимая всем своим телом и впиваясь губами в его губы. От неожиданности Манабу попытался выдохнуть и приоткрыл рот, чем Торио тут же воспользовался, проскальзывая языком внутрь. Его ладони шарили по поясу и бедрам Манабу, торопливо, почти лихорадочно, а целовал он настолько грубо, что скорее кусал, чем ласкал губы Манабу.
Первым желанием было оттолкнуть и дать с размаху по физиономии, чтобы не смел распускать руки. Но из-за удивления Манабу не сделал этого сразу, растерялся, а когда опомнился, его попытка оказалась откровенно слабой и неуверенной. Манабу не испытывал ни страха, ни отвращения, – скорее, безграничное удивление. В голове почти прояснилось, и теперь он остро чувствовал и осознавал происходящее, а сознание цеплялось за всякие мелочи. Тусклую лампочку под потолком, странные темные пятна непонятного происхождения на стене напротив, облупленную краску на двери.
Торио жмурился, пока целовал и лапал его, а Манабу смотрел широко раскрытыми глазами, уже не пытаясь оттолкнуть, но почему-то видел все, что угодно, кроме своего друга. Когда рука Торио скользнула между его ног, и он грубовато сжал пальцами его член, Манабу понял, что его возбуждает происходящее: этот дикий поцелуй, неловкие касания, которые язык не поворачивался назвать ласками, и запах Торио: странная смесь из аромата дешевого парфюма, ментоловой жвачки, сигарет.
Нащупав его стояк, Торио наконец остановился и отстранился, улыбаясь довольно и победно, а после дернул за кончик ремня в джинсах Манабу.
- Я не хочу… - запоздало опомнился тот, однако ни одного движения, чтобы остановить Торио, не сделал, а тот смотрел прямо на него непривычными, немного пугающими глазами с такими расширенными зрачками, что радужки почти не было видно, и улыбался так удовлетворенно, словно уже получил все, что желал.
- Да ладно тебе. Чего ты как целка… – только и ответил на это Торио, одной рукой разворачивая Манабу к себе спиной, а второй – надавливая между лопаток, заставляя наклониться и упереться руками в края раковины.
Пока друг дергал пуговицы и молнию на его джинсах, у Манабу было несколько секунд на то, чтобы повернуться и попробовать дать отпор. Хотя Торио был физически сильней, наверняка он не стал бы принуждать согруппника. Но Манабу почему-то ничего не сделал, продолжая покорно стоять, наклонившись, глядя на грязную раковину и покрытый ржавчиной и известью кран. Был тому виной алкоголь, все еще туманивший сознание и замедлявший реакции, или же воспротивиться помешало собственное возбуждение, такое невыносимое и приятное, какое он никогда не испытывал прежде, в последствии Манабу не смог сказать. Раньше его даже не целовал никто, а теперь внезапно за какие-то пять минут следом за первым поцелуем должен был последовать первый секс, причем отнюдь не с девушкой. Но в тот миг Манабу почему-то не боялся.
Только на мгновение, когда он поднял взгляд и увидел себя самого в зеркале, растрепанного, с широко распахнутыми глазами, перед мысленным взором мелькнуло лицо Таа, и тут же под сердцем кольнуло невыносимо-острой болью. Но в этот момент Торио, справившись с застежками, потянул с него штаны, и Манабу мотнул головой, прогоняя неуместный образ, сильнее сжимая края раковины обеими руками до побелевших от напряжения ногтей.
- Сам такой маленький, а болт такой здоровый, - сообщил ему хриплым шепотом Торио, опуская горячую в контрасте с прохладным воздухом ладонь на его член и несильно сжимая, отчего Манабу с силой стиснул зубы, чтобы не заскулить от сильного возбуждения.
Второй рукой Торио расстегивал свои штаны – Манабу не столько чувствовал, сколько понимал это. Голова снова закружилась, и на мгновение ему показалось, что он кончит от одних прикосновений Торио. Лишь неимоверным усилием Манабу удалось сдержаться. Интуитивно он попытался расставить шире ноги, однако этому мешали спущенные до колен штаны.
Торио возился недолго, не больше нескольких секунд. Перестав поглаживать Манабу, он отнял руку, продолжая осуществлять за его спиной непонятные манипуляции, а после в раковину полетел какой-то незнакомый предмет, который Манабу с небольшим опозданием идентифицировал как упаковку от презерватива.
Торио действовал опытно и быстро, так, что Манабу даже не успел понять, в какой момент все началось, и лишь когда пальцы его друга прошлись между ягодиц, он словно опомнился и дернулся, с опозданием соображая, что не стоит делать того, к чему его склоняли. Однако сопротивление было слабым и не слишком уверенным, а Торио соображал не слишком хорошо.
Над раковиной был закреплен контейнер с жидким мылом, таким же дешевым, как все в этом клубе – когда Торио надавил на кнопку, едко пахнущее и слишком жидкое, оно большей частью пролилось мимо его пальцев, образуя на краю раковины маленькую желтоватую лужицу. Именно на ней на пару мгновений Манабу сосредоточил свое внимание и чуть было ни взвизгнул, совсем позорно и по-девичьи, когда Торио надавил пальцами, проникая внутрь его тела.
Все, что происходило после, Манабу помнил очень смутно. Из информации, почерпнутой на просторах интернета, бывших его единственным источником сведений, он в жизни не мог сделать вывод, что будет настолько больно. Торио еще и не начал, а у Манабу уже саднило от отвратительного мыла, и мышцы против воли судорожно сжимались, не допуская проникновения.
- Нет… - жалобно прошептал Манабу, не вырываясь, заранее понимая тщетность этих попыток, и еще ниже склоняясь над раковиной, когда Торио наконец вынул пальцы и надавил на его поясницу, требуя, чтобы он прогнулся.
- Да что с тобой, такое, блядь… - выругался вслух тот, но конец фразы Манабу уже не услышал.
Боль была такой сильной, что на секунду почудилось, будто он потеряет сознание. На периферии мелькнула идиотская мысль о том, что член не может быть таким огромным, и сейчас в него суют не меньше, чем бутылку. Манабу показалось, что внутри от резкого вторжения что-то порвалось, но боль была настолько обжигающей, что у него даже не осталось сил испугаться за собственное здоровье.
Каким чудом ему удалось подавить рвущийся вопль, Манабу сам не знал, но зубы он сжимал так крепко, что казалось будто они вот-вот раскрошатся. Торио стонал за его спиной, двигался быстро и решительно. Ему было хорошо, в этом не возникало сомнения, а тихий скулеж, на который начал срываться Манабу, он попросту не замечал.
В миг наивысшей боли, когда Манабу думал, что сдастся, не выдержит и взвоет, начав вырываться, как раненое животное, он неожиданно снова представил Таа. Мысль не была какой-то конкретной, скорее, перед глазами Манабу промелькнули разобщенные образы: длинные волосы, взгляд исподлобья, тонкие пальцы, и по непонятной причине Манабу захотелось позвать Таа – он сам не понимал почему, ведь даже будь тот здесь, просить защиты у него точно не стоило бы. И в тот же миг Торио толкнулся в его тело в последний раз, шумно выдыхая на ухо и крепко обнимая Манабу за пояс.
Манабу тошнило и мутило, он с трудом держался на ногах, и лишь то, что он по-прежнему цеплялся за раковину, спасало от падения на грязный пол. Торио наконец отпустил его, выбросил презерватив в унитаз и направился к выходу из туалета, на ходу бросив:
- Штаны надень.
Когда захлопнулась дверь, Манабу еще некоторое время стоял на месте, глядя в зеркало перед собой, не веря в то, что всего несколько минут назад он занимался сексом в общественном сортире. Совсем по-взрослому, прямо как рок-звезда. По неизвестным причинам в мысли опять настойчиво лез образ старшего брата, и прежде чем поправить свою одежду, Манабу произнес одними губами его имя.
…Хотя Манабу, как любой подросток, часто фантазировавший и воображавший себе свой первый секс, и подумать не мог, что все произойдет вот так, уже на следующий день после концерта он понял, что не испытывает ни разочарования, ни горечи, как, впрочем, и удовлетворения. Ему самому было странно, почему такое важное событие не оставило ярких впечатлений: может, причиной тому было алкогольное опьянение, которое притупило все чувства и заглушило эмоции, а может, из-за того, что Манабу представлял свой первый раз как-то иначе, произошедшее он воспринял несколько равнодушно, будто и не было ничего. Чего именно Манабу ожидал от первого секса, он сам не смог бы объяснить и почему-то подсознательно чувствовал, что лучше не задумываться об этом.
Через два дня, когда Манабу шел на репетицию своей группы, он не переживал и не волновался. Отчего-то он был абсолютно уверен в том, что Торио либо сделает вид, что ничего не случилось, либо и правда уже все забыл – в конце концов, они оба были в не совсем адекватном состоянии, а лидер еще и закинулся какой-то неведомой наркотой. Однако ожидания Манабу не оправдались.
На репетицию он немного опоздал, и когда переступал порог гаража, выполнявшего функции репетиционной точки, все музыканты были в сборе и активно обсуждали их первый концерт, делились впечатлениями и о чем-то спорили, даже не заметив сразу появления Манабу. Только вокалист, всегда самый шумный и активный, почему-то сидел в стороне и не принимал участия в общем гвалте, а вошедшего Манабу смерил долгим хмурым взглядом. Манабу только плечами пожал и отвернулся, отмечая, что меньше всего ему хочется касаться темы произошедшего в туалете клуба.
Когда репетиция закончилась и все начали собираться, никуда не торопившийся Торио будто невзначай попросил Манабу задержаться. Только теперь ему на мгновение стало не по себе: повторения случившегося он точно не желал – секс с Торио не принес удовлетворения, а слишком резкие движения до сих пор причиняли сильный дискомфорт. Только побег с испуганными глазами выглядел бы совсем по-детски и глупо, потому Манабу, деланно равнодушно пожав плечами и скрестив руки на груди, замер прямо посреди гаража и выжидающе уставился на лидера.
- Вот только не надо смотреть на меня так, - заявил сердитым голосом Торио, едва за последним согруппником закрылась дверь. – Я тебя не заставлял. Ты сам этого хотел.
- Возможно, - не стал спорить Манабу, передергивая плечами.
- Не возможно, а хотел! – неподдельно возмутился Торио. – У тебя стояк был покруче моего!
Манабу только хмыкнул в ответ и опустил глаза, понимая, что из затеянного вокалистом дурацкого разговора ничего путного не выйдет. Торио нервничал и хотел оправдаться перед Манабу, только сам не знал, как это сделать.
- Я, пожалуй, пойду… - только и произнес он, но лидер чуть ли на месте не подскочил, когда понял, что сейчас Манабу уйдет, так ничего ему и не сказав.
- И не надо на меня злиться! – еще сильней завелся от его равнодушия Торио. – Такое впечатление, будто я перед тобой в чем-то виноват!
На этих словах он сделал несколько нервных шагов из стороны в сторону, а Манабу неожиданно понял, что его приятель вопреки собственным словам и правда считает себя виноватым. Вот только с его доводами Манабу не мог не согласиться: никто никого не принуждал, а он не то, что не отбивался – он даже не просил его не трогать. Все, что случилось между ними, случилось по обоюдному согласию.
- Я не злюсь, Торио. Честно, - вздохнув, произнес Манабу и потер кончиками пальцев переносицу.
- Точно? – спросил лидер, тут же снова застыв на месте и искоса поглядев на Манабу.
- Точно. Не бери в голову, - отмахнулся он и потянулся к чехлу с гитарой, посчитав, что вопрос выяснен, и он может уходить.
Но неожиданно Торио сделал неуверенный шаг вперед и перехватил его руку, несильно сжимая запястье. Подняв на него глаза, Манабу увидел, что тот смотрит встревоженно и неуверенно, во взгляде его читалось нечто совершенно незнакомое. Секундного замешательства Манабу хватило для того, чтобы Торио притянул ближе к себе, сразу опуская свободную руку на пряжку его ремня.
- Так. Вот теперь я точно не хочу, - поспешно дернулся назад Манабу, пытаясь освободиться, но Торио не позволил.
- Да успокойся ты. Я… Я ничего не сделаю…
- Ага, как же! – на мгновение перед глазами Манабу встали события двухдневной давности и в груди неприятно потянуло от мысли, что сейчас все может повториться. Терпеть такую боль снова он был не готов.
- За мной должок, - Торио говорил твердо и не разжимал пальцев: хватка его оказалась неожиданно крепкой, и Манабу никак не удавалось вывернуться.
- Какой еще должок? – спросил он, нахмурившись, и тут же раскрыл от удивления рот, когда Торио вместо ответа опустился перед ним на колени.
- Ты охрененный, Манабу, - хриплым голосом произнес тот, глядя снизу вверх и расстегивая молнию на его джинсах, а Манабу сглотнул, тут же зажмурившись. Сердце забилось с утроенной силой, и он понял, что физически не сможет заставить себя сдвинуться с места и уж тем более оттолкнуть…
В Торио не было ничего особенного или невероятного, но с ним Манабу чувствовал себя комфортно и легко. Первый неудачный секс забылся, и вскоре он с удивлением констатировал, что ему нравится быть с Торио: проводить вместе время, ходить куда-то вдвоем и заниматься сексом тоже. Торио не был ни грубым, ни эгоистичным, как показалось Манабу после первого секса в туалете. Тогда приятель был пьян и обдолбан и поступал совсем не так, как в повседневной жизни. Он никогда ни к чему не принуждал Манабу, ничего не требовал, а в близком общении оказался далеко не таким поверхностным, каким Манабу считал его прежде.
Называть связавшее их чувство любовью у Манабу почему-то не получалось. Они никогда не признавались друг другу в каких-то особенных чувствах, не делали романтические подарки к праздникам, не ревновали друг друга и не слали перед сном сообщения с пожеланием спокойной ночи. И, тем не менее, случайный секс по пьяни перерос в нечто большее. Прошел год, затем второй, а Манабу и Торио были по-прежнему вместе.
- Мы как друзья, которые иногда занимаются сексом, - как-то раз дал определение их отношениям Торио, и Манабу утвердительно кивнул, уточнив:
- Только не иногда, а все время.
Торио тогда рассмеялся и взлохматил его волосы. Манабу был прав: трахались они постоянно, иногда успевая по два-три раза за день. И такие отношения ему нравились. Они ни к чему не обязывали, но рядом с Торио Манабу уже не чувствовал себя одиноким и никому не нужным.
…В то утро Манабу проснулся от трели телефонного звонка. Родители были в отпуске уже вторую неделю, брат с утра пораньше уходил на пары, и потому Манабу, пользуясь возможностью, бессовестно прогуливал занятия в школе, рассуждая при этом, что до конца учебы осталось не так уж много, а прочие предметы его не слишком волнуют в связи с поступлением в консерваторию, где всякие биологии и химии в принципе никому не нужны.
На его заявление о том, что свое будущее он свяжет с музыкой, родители отреагировали неожиданно спокойно. Манабу ожидал долгих пререканий, однако те даже не стали отговаривать, только отчим потребовал, чтобы Манабу получил высшее образование.
- Музыкант без образования навсегда останется любителем, - веско произнес он. – Даже если ты будешь сто раз талантлив и прославишься на весь мир, твоя музыка останется убогой и интересной только восторженным малолетним девочкам, если ты не научишься делать свою работу профессионально.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:02 | Сообщение # 10
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
От такого напора Манабу сперва оторопел, а потом кивнул, соглашаясь. Он никогда не задумывался о том, что музыке тоже надо учиться – не просто с репетитором в школе, а в высшем учебном заведении как будущей профессии. Однако в тот момент, услышав мудрые слова, он не смог не согласиться.
Принявшись к подготовке к поступлению, Манабу приложил немалые усилия и к окончанию школы показал высокие результаты. Манабу понял, что судьба его предопределена, и потому на школу беззастенчиво наплевал, мечтая о том дне, когда наконец покинет ее стены.
- Чего тебе? – недовольным спросонья голосом пробормотал он в трубку, когда увидел высветившийся на дисплее номер Торио.
Через неплотные занавески в комнату врывалось весеннее солнце, и Манабу, недовольно щурясь, забрался под одеяло, где было темно и уютно.
- И тебе доброе утро, Манабу-у-у, - протянул довольный Торио, безошибочно определив, что разбудил своего друга. А Манабу, которого и в бодром состоянии раздражало, когда Торио принимался коверкать его имя, сердито засопел.
- Чего ты хочешь? – дал ему последний шанс он, готовясь нажать на сброс и отключить телефон, лишь бы досмотреть сны.
- Тебя хочу, - неожиданно серьезно заявил Торио и замолчал, ожидая реакции, а Манабу тяжко вздохнул.
- Это невозможно. Я сплю, - после недлительной паузы произнес он и снова хотел сбросить вызов, но Торио на том конце провода возмутился:
- Манабу, ты меня динамишь уже третий день! Охренел совсем? И это при том, что твои родители уехали и в кои-то веки нам есть, где! А у тебя вдруг желание пропало. Что я должен думать?
- Думай, что два дня до этого были выходные, и дома торчал брат, - проворчал Манабу и выбрался из-под одеяла, принимая сидячее положение.
Торио умудрился прогнать остатки сна, а может, тому виной были мысли о брате – неприязнь, которую Манабу испытывал к Таа, бодрила лучше кофе и энергетиков. Не глядя пошарив рукой на тумбочке, он отыскал пачку сигарет, сунул одну в рот и щелкнул зажигалкой – курение в комнате было одной маленькой блажью, которую он позволял себе, пока родители были в отъезде.
- Ну и что, что брат? Ты сам говорил, что у него непрерывная пьянка уже вторую неделю. Почему тебе не устроить что-нибудь? Например, пригласить меня!
От вопросов Торио Манабу поморщился и затянулся глубже, тут же откидываясь на подушку. Объяснить Торио, как и любому другому нормальному человеку, какие именно отношения связывали его со сводным братом, и почему Манабу лишний раз не хотел с ним не то что вступать в конфликты, а даже общаться, было невозможно. Манабу ненавидел Таа, ненавидел всем сердцем и от всей души. Порой, даже когда брат, вроде бы, не делал ничего плохого или некрасивого, у него темнело в глазах от гнева. Манабу тошнило, когда он видел, как Таа тискает свою собаку, словно та была любимым человеком, а не просто бездушной тварью. Бесило, когда тот часами болтал по телефону невесть с кем и ржал при этом, как конь. Раздражало, когда тот делал очередной прокол и хвастался своим пирсингом родителям, будто совершил как-то удивительный поступок. И эти крашеные патлы, и странные шмотки, и подведенные черным карандашом глаза – все это вызывало девичий визг и обожающие взгляды, из-за которых Манабу уже устал беситься. Он ума не мог приложить, что в Таа все нашли, почему считают его обаятельным, притягательным. Почему за ним бегают толпы девок, мнящих, что перед ними художник-маргинал, когда Таа был всего-навсего обыкновенным размалеванным дебилом?..
- Манабу, ты там что, уснул? – вернул его в реальность голос Торио, и Манабу встрепенулся, нечаянно стряхивая пепел с сигареты на одеяло.
- Нет, не уснул, - честно признался он и посмотрел на часы: стрелки показывали начало одиннадцатого.
- Так что скажешь? Мы увидимся сегодня или нет? – теперь голос Торио звучал откровенно расстроенно. Видимо, он уже понял, что надавить на совесть Манабу не получится, но увидеться с ним ему все равно хотелось.
- Окей, приходи, - выдохнул Манабу и, предварительно утопив окурок в чашке с недопитым чаем, забрался обратно под одеяло.
- О! Супер! – неподдельно обрадовался Торио. – Я сейчас бутерброд дожру, и тогда…
- Через три часа, не раньше, - остановил его порыв Манабу, чувствуя, что снова проваливается в сон.
- Но, Манабу… - опять попытался возмутиться тот, однако он остался неумолим:
- Не раньше.
Накануне Манабу до глубокой ночи сначала репетировал очередные партии, потом резался в новую игрушку, а после пытался уснуть, но за стенкой брат трахался с какой-то не в меру визгливой девицей. Манабу не знал, что Таа с ней делал, но в определенные моменты у него закрадывались подозрения, что брат садист и вытворяет нечто не совсем естественное. Впрочем, у Таа раз на раз не приходился: порой попадались вполне смирные барышни, которые вели себя тихо, хотя Манабу это не особо помогало. Если к Таа приходила девушка, он физически не мог уснуть, пока тот не выставлял красавицу за дверь. Ночевать он не позволял еще ни одной, и Манабу в глубине души был благодарен за это невесть кому. Отчего-то ему не было покоя из-за того, что брат развлекается в соседней комнате, и даже если он ничего не слышал, часами лежал в постели без сна, душимый муками неподдельной злобы. Ловеласом Таа вышел заправским, потому Манабу мог посчитать по пальцам ночи, когда спал спокойно, пока родители были в отъезде.
Торио не выдержал и заявился на полчаса раньше, потому Манабу встретил его на пороге, заспанный, лохматый и в одних трусах. Однако того ничего не смущало: наоборот, Торио неоднократно говорил, что ему нравится, когда Манабу горячий ото сна. Еще Торио плел что-то о том, как чудесно пахнет его кожа, когда он просыпается, и прочую сентиментальную чушь, которую Манабу не очень нравилось слушать.
Безмозглая шавка Таа крутилась под ногами, радовалась гостю и прыгала ему на ноги, за что получила пинок под ребра, но все равно не успокоилась.
- Зачем ты так с собачкой? – удивился его негативной реакции Торио и склонился, чтобы погладить Эру. Его порядком отросшие светлые волосы тут же растрепались, а тонкая кофта сползла, открывая полоску бледной кожи на пояснице. От этого зрелища Манабу передернул плечами: в такой позе Торио до ужаса напоминал Таа, когда тот приветствовал свою любимицу, гладил ее и щелкал по носу. Торио вообще часто смахивал на брата какими-то едва уловимыми жестами и интонациями в голосе, но Манабу предпочитал не думать об этом.
- Достала она меня, - проворчал он. – Вечно под ногами крутится и мешает. Запру ее на балконе…
Как и следовало ожидать, Торио не дал Манабу времени ни на душ, ни на первую сигарету, быстро разделся сам, стащил с него белье и сразу перешел к действиям – видимо, действительно успел соскучиться за эти дни. Манабу не имел ничего против, не сопротивлялся, рассудив, что покурить будет даже приятней после, и полностью расслабился, получая удовольствие. О том, что их могут побеспокоить, Манабу не волновался. Занятия у Таа длились до вечера, да и после них он обычно долго не являлся, гулял где-то с друзьями и вообще неизвестно чем занимался.
И потому, когда Манабу, кончив, приоткрыл глаза и увидел перед собой брата, он даже не испугался, решив, что это обычный глюк.
Нечто подобное иногда случалось с Манабу – уже неоднократно в момент наивысшего наслаждения перед глазами всплывал образ старшего брата. Манабу не фантазировал о нем, не воображал рядом с собой в эту минуту, но почему-то против воли перед мысленным взором возникала ненавистная физиономия. Вероятно, виной тому было постоянное присутствие Таа в его жизни, негативные эмоции, которые он вызывал – так себя успокаивал Манабу и от души пытался не обращать внимания на странные выходки собственного воображения. И потому, увидев Таа, наблюдающего за ним и Торио, он сперва решил, что ему опять чудиться.
Понадобилось несколько секунд, чтобы до расслабленного после оргазма Манабу дошло, что в этот раз ему не привиделось, и он подскочил, как ужаленный, отталкивая от себя Торио.
- Что случилось? – недоуменно заморгал тот, а Манабу уже натягивал штаны.
- Выметайся.
- Да в чем дело? – недоумевал его друг, и он чуть было не взвыл в голос.
- Проваливай, говорю. Брат вернулся.
- Что?.. Где? – недоуменно огляделся по сторонам Торио, будто Таа должен был обнаружиться прямо в этой комнате.
Но Манабу его ответом не удостоил, сунул вещи в руки и потащил к выходу.
- Слушай, в чем дело, а? – возмущался Торио, подпрыгивая на одной ноге в попытке попасть в штанину на ходу.
- Он нас видел, - коротко объяснил Манабу и почувствовал, как от собственных слов по спине пробежал холодок.
- Ну и что? – удивился его друг. – Это ж не папа и не мама. Или он у тебя гомофоб?
- Лучше б мама увидела, - пробормотал Манабу и, даже не попрощавшись, едва ли ни насильно вытолкал Торио за дверь, сразу с силой захлопывая ее.
Лишь оставшись один, Манабу выдохнул и попробовал собраться с мыслями, задаваясь вопросом, из-за чего он так переполошился. Медленно делая шаг за шагом, он вернулся в свою комнату и окинул растерянным взглядом привычную обстановку, разворошенную с ночи постель и оставленные впопыхах на прикроватной тумбочке солнцезащитные очки Торио. Натянув на себя домашнюю майку, Манабу еще раз вздохнул и попытался убедить себя, что ничего из ряда вон выходящего не случилось. Таа, вот не напрягался по поводу того, что Манабу регулярно слышал, как он трахается со своими многочисленными пассиями, меняет их регулярно и даже не пытается это скрывать. И то, что он однажды застал младшего брата за подобным занятием, вообще было мелочью по сравнению с его выходками. Правда, Манабу был отнюдь не с девушкой, но какая, в конце концов, Таа разница.
Медленно опустившись на свою постель, Манабу потер глаза и выдохнул, отмечая, что душевное равновесие к нему не возвращается. Что-то в произошедшем было не так, и лишь теперь до него постепенно начинало доходить, что именно.
Глаза Таа. Этот странный, ни на что не похожий взгляд. Таа никогда прежде не смотрел на Манабу так. Он видел Таа буквально секунду, прежде чем тот ретировался, по неведомым причинам не став вмешиваться в происходящее, никак не прокомментировав то, что увидел, и даже не усмехнувшись. И не было ничего удивительного в том, что Манабу сначала принял увиденное за разыгравшееся воображение, потому что Таа глядел на него, как иногда смотрел Торио: в его взгляде читалось что-то похожее на восхищение… Или даже на желание.
Сердце Манабу забилось быстрей, он резко поднялся на ноги и сделал несколько нервных шагов из стороны в сторону, путаясь пальцами в собственных волосах и кусая губы. А потом, даже не задумавшись, зачем делает это, направился в коридор – к комнате Таа.
Немного позже, задаваясь вопросом, какого черта его понесло к старшему брату, Манабу сам не знал, как объяснить свой порыв. Он приводил самому себе аргументы вроде того, что хотел удостовериться, что Таа не расскажет обо всем родителям, или что он сам желал высказать ему пару ласковых по поводу подглядывания. Манабу не признавался даже себе, что на самом деле хотел снова увидеть этот взгляд Таа, удостовериться, что ему не почудилось. И именно поэтому он, не постучавшись, осторожно приоткрыл дверь, замерев на пороге.
На смену непонятному волнению пришла едкая злость, когда Манабу увидел Таа, сидящего на корточках рядом со своей псиной. Брат как ни в чем не бывало гладил собаку, и Манабу почувствовал, что ему не хватает воздуха. Подсмотренная сцена не произвела на старшего никакого впечатления, странное выражение в глазах Таа Манабу просто померещилось, а когда тот обернулся и смерил его привычным раздраженным взглядом, Манабу показалось, что в груди оборвалось что-то.
Далее события разворачивались по привычному для них сценарию: Таа огрызался, Манабу тоже, однако выдавая злые ехидные реплики, он даже не чувствовал ярости, которая не так давно охватила его. На смену ей пришла оглушающая пустота, и Манабу чеканил слова, не задумываясь, словно действовал по давно отработанной схеме, не требующей глубоких размышлений. В реальность его вернула физическая боль – он подумать не мог, что дойдет до подобного, что брат изобьет его так безжалостно, и даже не пытался сопротивляться.
В завершение, будто желая добить окончательно, Таа вышвырнул его из комнаты как паршивого котенка и захлопнул дверь за спиной, словно в один миг Манабу стал ему неинтересен.
Удар по яйцам оказался таким сильным, что Манабу с трудом нашел силы доползти до постели и лечь. Он не удивился бы, если б теперь оказалось, что брат повредил ему что-то жизненно важное, но в тот момент ему было плевать на собственное здоровье. Подтянув колени к груди, Манабу лежал на боку и смотрел невидящим взглядом теперь собой, а в душе разливалась горечь и неподдельная обида. Он думал о том, что за всю свою жизнь спал с одним лишь Торио, не зная никого другого, но почему-то в глазах Таа, который был ненамного старше и который уже перетрахал все, что движется, все равно был извращенцем, которого надо лечить. Манабу пытался убедить себя, что на слова брата ему плевать – он никогда не прислушивался к старшему и не интересовался его мнением, но вопреки голосу разума обида душила, и Манабу упрямо сжимал зубы, сдерживая невольные всхлипы.
В квартире было тихо, а физическая боль потихоньку отступала. Правда, на фоне душевной муки она казалась ничтожной, и Манабу больше порадовало бы, если б он смог, как страшный сон, забыть этот день – день, когда и без того ненавидящий его брат продемонстрировал свое пренебрежение, брезгливость и отвращение.
Через какое-то время он наконец забылся, пусть и не во сне, но в какой-то странной полудреме, а очнулся через некоторое время от шума в коридоре. Прямо под дверью его комнаты брат громко рассмеялся, разговаривая с кем-то по телефону, и хотя он тут же прошел в сторону кухни, Манабу встрепенулся и больше не смог уснуть. На улице смеркалось, в комнате царил полумрак, и только желтоватый свет проникал из прихожей через тонкую щель под дверью.
Пошевелившись, Манабу понял, что жить будет: движения причиняли боль, однако терпеть последствия жестокости брата ему было не впервой. Лежа на спине, глядя в потолок и прислушиваясь к беззаботной болтовне Таа, который бродил по квартире, разговаривая по телефону и непонятно что при этом делая, Манабу понимал, что не испытывает привычной обжигающей ярости. В этот раз ненависть была холодной, не кипящей в жилах, а будто медленно назревающей глубоко в груди. Быть может, из-за того, что впервые в жизни Манабу чувствовал себя по-настоящему униженным, он не злился и не бесился – только жаждал наказания для Таа. Чтобы ему было так же больно, как больно он сделал сегодня Манабу.
"Вот только у засранца нет слабых мест", - думал Манабу, щуря глаза и плотно сжимая губы. Наверняка, со стороны он выглядел зловеще, но в эту минуту никого не было рядом, чтобы увидеть выражение его лица. А потом неожиданно, словно ответом на его мысли, из-за двери раздалось веселое тявканье, и глаза Манабу широко распахнулись из-за внезапно пришедшей идеи. Таа не любил никого, кроме себя, и никем, кроме своей собственной персоны, не интересовался, если не считать Эру.
Отвратительно позитивная и дружелюбная зверушка не понравилась Манабу с самого первого взгляда, зато брат любил ее всем сердцем, души в ней не чаял и обожал больше всех своих придурковатых приятелей и безмозглых девиц вместе взятых.
Из размышлений Манабу вывел телефонный звонок, однако увидев на дисплее номер Торио, вызов он сбросил. Очевидно, приятель волновался и желал выяснить, все ли у Манабу в порядке. Вот только разговаривать спокойно он все равно сейчас не смог бы, пораженный собственным неожиданным и смелым решением. Выключив телефон и отложив его в сторону, Манабу повернулся на бок, обнимая одной рукой подушку, и невольно улыбнулся, злорадно и довольно, предвкушая скорое возмездие.
…План Манабу был прост и оттого дерзок. В первую очередь он решил не спешить и дождаться возвращения родителей. Сам себе он объяснял это решение желанием отвлечь от себя лишние подозрения, на деле же опасаясь, что без посторонних брат, если обо всем догадается, просто убьет его. На что Таа способен ради собаки, Манабу не знал, но попасть под горячую руку не желал.
Свои дальнейшие действия Манабу хорошо продумал, оставалось лишь дождаться подходящего случая, который не замедлил явиться. Когда однажды утром, едва проснувшись, Манабу услышал, что с собакой вместо брата собирается идти гулять мать, он подскочил, как ужаленный, понимая, что вот он, шанс. То, что мать была не такой бдительной и не так сильно тряслась над собакой, Манабу даже не сомневался, а значит, его задумке сложившиеся обстоятельства давали ряд неоспоримых преимуществ.
Быстро одевшись, Манабу, как уже делал неоднократно, выбрался через окно во двор, и притаился за высокими, уже распустившимися кустами жимолости. Поутру они были в росе, и Манабу мгновенно промок, однако такие мелочи его не заботили. Он увидел, как мать спустила Эру с поводка, как сама отвлеклась, читая какую-то афишу, вывешенную на доске с объявлениями, и как собака Таа потрусила по дорожке, любопытно озираясь по сторонам.
- Эру… Эру, иди сюда, - полушепотом позвал ее Манабу, не высовываясь из кустов, но собачонка услышала, приветливо тявкнула и поспешила на зов. С непонятной ему самому досадой Манабу отметил, до чего же ничтожные существа эти собаки: вот кошка в жизни не подошла бы к человеку, который ее не любит. А Эру, неоднократно получавшая от Манабу по ушам, приветливо виляла хвостиком и лизала его пальцы, прежде чем он ловко подхватил ее на руки.
Действовать надо было быстро, потому Манабу решительно направился за дом, подальше от возможных случайных свидетелей, и, добравшись до собственного окна, присел под ним на корточки, тут же беря в руки заранее заготовленный осколок кирпича. Все должно было выглядеть несчастным случаем если не перед Таа, на отношение которого Манабу было плевать, то хотя бы перед родителями. Они не должны были усомниться, что с Эру произошел какой-то невразумительный несчастный случай.
Как-то раз в одной передаче Манабу видел, что раньше в деревнях крестьяне, разводившие кроликов, когда приходило время умертвлять животных, убивали их одним точным ударом молотка по темечку. Молотка у Манабу не было, и он легкомысленно решил ограничиться камнем. Вот только когда дошло до дела, он почувствовал неописуемый страх.
Эру глядела на него черными бусинами глаз и совсем по-глупому вывалила маленький розовый язычок. Точно так же она всегда смотрела на Таа, а тот умилялся и тискал ее. Манабу же в этот миг не испытывал ничего, кроме тошноты. На секунду зажмурившись, он понял, что дрожит, а еще – что лоб его покрылся испариной и сам он вспотел так, будто два часа занимался спортом.
"Может, не надо?.. " – прозвучал к голове малодушный внутренний голос, и Манабу, рассердившись на собственную слабость, открыл глаза и нанес быстрый удар.
Собачка взвизгнула и дернулась, а Манабу с ужасом понял, что ударил недостаточно сильно, не убив с первого раза. Второй удар с перепугу получился более отчаянным, и Эру тут же затихла, а Манабу, разжав левую руку, которой держал ее, а заодно и выпуская камень из правой, отшатнулся назад, приземляясь пятой точкой на сырую землю.
Во все глаза он смотрел на результат своих действий и чувствовал, как в душе поднимается настоящий ужас от понимания того, что он только что натворил. И то, что поступок его был взвешенным, обдуманным и заранее спланированным, никак не уменьшало охватившего его ужаса.
К горлу подкатила тошнота, и если б не пустой с утра желудок, Манабу наверняка сразу же вывернуло бы. Живот будто спазмом скрутило, когда он смотрел на мертвое животное перед собой с небольшой кровавой лужицей вокруг головы. Почему-то в этот миг он не думал о брате, из-за которого все это затеял – перед глазами калейдоскопом крутились воспоминания, как собачка пыталась подружиться с ним, постоянно норовила запрыгнуть на руки и приветливо тявкала, встречая, когда он возвращался из школы.
"Соберись", - мысленно приказывал себе Манабу. – "Соберись, тряпка…"
Однако привести себя в чувство не получалось. Манабу не осознавал, как брал в руки еще теплое, но уже мертвое тельце, как прятал его под ближайшим кустом. Все это тоже было частью плана: несколько дней Таа должен был искать свою питомицу, лелея пустую надежду на то, что она найдется живая и здоровая, и лишь много позже Манабу должен был подкинуть ему мертвую собаку. Но об этом он тоже не думал, когда забирался через окно в комнату, когда неловко оступился и чуть было не встретился носом с полом, когда сидел прямо под подоконником, обнимал себя руками и трясся от неконтролируемой дрожи.
Таа оправдал и превзошел все его самые смелые ожидания. Он сбился с ног в поисках собаки и, даже несмотря на свалившуюся на него хворь, провел весь день на улице, безрезультатно зовя Эру, остывший трупик которой лежал в кустах под окном Манабу. У Таа были усталые покрасневшие от болезни глаза и он сетовал на то, что ночью на улице припустил дождь, а Эру осталась там совершенно одна, и неизвестно, смогла ли найти приют. На брата, внимательно наблюдавшего за ним исподлобья, он даже не глядел. А Манабу буравил взглядом Таа, смотрел на расстроенных родителей и понимал, что не испытывает ни удовлетворения, ни торжества. Таа был наказан, но цена, которую заплатил за это Манабу, оказалась слишком высокой. Перед глазами стоял образ маленькой Эру, которая смотрела на него доверчивыми глазенками и сопела своим влажным черным носом. Манабу уже не казалось, что унижение, которое причинил ему Таа, заслуживало такого наказания.
Проведя самую ужасную в своей жизни ночь без сна, не имея сил даже забыться в полудреме, Манабу плюнул на свой изначальный план мучить Таа несколько дней и, едва небо начало светлеть, выбрался через окно во двор, достал из-под кустов тельце мертвой Эру, шерсть которой промокла от дождя, а глаза остекленели и казались теперь мертвыми стекляшками, как у игрушечной собаки, и отнес ее к парадному входу. Кто-то – отчим, обычно уходящий на работу первым, или сам Таа – должен был обнаружить ее. Вернувшись в комнату, Манабу снова забрался по одеяло и наконец смог ненадолго забыться тревожным сном.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:02 | Сообщение # 11
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
…Смерть собаки подкосила и без того больного брата. Таа несколько дней провалялся в постели почти в беспамятстве с высокой температурой и даже на условных похоронах домашней любимицы, которые устроили родители, не присутствовал. В том, что Таа раскусил его, Манабу не сомневался: он понял это по взгляду, которым брат смерил его. В его глазах читалось даже не отвращение, а неподдельное удивление: видимо, Таа поверить не мог, что Манабу способен на подобное. И, глядя в тот миг на Таа, Манабу думал о том, что совершил большую непоправимую ошибку. Не надо было убивать собаку, просто потому что существуют грани, через которые переступать нельзя ни при каких обстоятельствах. Но Манабу, движимый своей ненавистью, сам не заметил, как перешагнул через черту невозвращения.
В том, что Таа нанесет ответный удар, Манабу не сомневался и даже ждал этого с каким-то болезненным предвкушением. Он не радовался тому, что смог сделать Таа больно, понимая, что своим поступком в большей мере наказал себя. Образ никогда не любимой собаки никак не покидал его воображение, и Манабу не знал, как долго ему будут являться в страшных снах доверчивые глаза животного.
Примерно через неделю после всего случившегося, когда мать вышла за покупками, а все еще не пришедший в себя после болезни Таа оставался дома, Манабу сидел в своей комнате и привычно перебирал гитарные струны. И он даже не удивился, когда дверь резко распахнулась, а на пороге замер его старший брат.
Таа смотрел без злости, прочитать его взгляд Манабу в принципе не мог, но сразу понял, что вот оно, началось – сейчас он ответит за то, что совершил. Вместо страха пришло облегчение: Манабу про себя отметил, что если Таа изобьет его до полусмерти, ему самому станет легче, а новая волна ненависти к сводному брату вытеснит из души сожаления о никчемушной собаке, на которую Манабу в порыве какого-то умопомешательства решил поднять руку. Брат специально ждал, когда они останутся дома одни, и теперь пришел отомстить ему.
- Я знаю, что это ты сделал, - холодно проронил Таа, не моргая, глядя на Манабу и даже не переступая порога, будто войдя в комнату можно было отравиться или заразиться чем-то опасным.
Манабу ничего не ответил, только медленно оставил гитару, поднялся на ноги и шагнул вперед навстречу Таа. Со стороны они, должно быть, выглядели странно: Таа стоял в коридоре, держась за дверную ручку, а Манабу остался в комнате, только опустил руку на дверной наличник. Как будто один брезговал войти, а другой опасался выйти.
- Ты очень прозорливый, - в том ему ответил Манабу, даже не спрашивая, о чем идет речь.
Немного помолчав, Таа покачал головой и тихо, едва ли ни шепотом произнес:
- Ты монстр, Манабу. Я никогда не думал о тебе лучше, чем ты есть, но даже я представить не мог, что ты такой.
- Ну так с открытием тебя, любимый братец, - Манабу выдавил из себя ядовитую улыбку, что далось неимоверным усилием: на деле Манабу хотелось разрыдаться в голос и попросить Таа поскорей переходить к наказанию, которое он, безусловно, уже придумал.
Слова Манабу Таа не понравились, он нахмурился и заметно напрягся, однако бить почему-то все равно не спешил.
- Тебя лечить надо, псих, - ровным голосом произнес он, и Манабу натужно расхохотался.
- В последнее время ты слишком часто посылаешь меня к доктору, - отсмеявшись, произнес он. – Может, просто снова дашь мне по яйцам, и тем ограничимся? Тошнит от тебя…
- Ты за это ее убил? – прервал его Таа, и Манабу увидел, как глаза брата темнеют. – Ты убил Эру за то, что я… За то, что я тебя ударил?..
Собственные слова показались Таа абсурдными. Он широко раскрытыми глазами смотрел на Манабу и, видимо, ожидал, что тот опровергнет его предположение и приведет какое-то иное обоснование своему поступку. Брат не мог поверить в то, что за какие-то побои можно убить ни в чем не повинное животное. И слушая его, Манабу чувствовал, что у него физически начинает болеть сердце. Ведь, правда, как можно было уничтожить живое существо из-за того, что один человек повздорил с другим?
- Ты меня не ударил. Ты меня избил с особой жестокостью, - вопреки собственным мечущимся мыслям пояснил Манабу, даже не шелохнувшись и никак не показав, насколько сильно его задевали слова Таа, насколько он сам мучился из-за своего преступления. – С твоей псиной я поступил нежней, чем ты со мной…
- Заткнись, - предупреждающе произнес Таа, голос которого почему-то начал звучать глуше, но Манабу уже не мог остановиться.
- С одного удара не получилось. Мы, пидары, как ты можешь догадаться, слабые и хилые. И когда я врезал ей во второй раз, она…
Договорить Манабу не успел. Совершенно точно Таа изначально не планировал делать ничего такого – возможно, он даже не собирался бить брата: Манабу читал эмоции на его лице, как в раскрытой книге. И он просто не успел среагировать, когда в глазах Таа неожиданно мелькнула незнакомая тень.
Он не стал замахиваться, не стал хватать Манабу шиворот или делать еще что-то подобное. Он просто резко захлопнул дверь, с ручки которой по-прежнему не убирал ладонь.
Манабу показалось, что все происходило, как в замедленной съемке, но все равно не успел отдернуть кисть, и уже через долю секунды он увидел, как пальцы левой руки зажимает между тяжелой дверью и наличником, на который Манабу опирался. Почему-то он не почувствовал боли: просто перед глазами потемнело, и Манабу провалился в пустоту.
Он смутно помнил, что ненадолго очнулся, когда его везли в скорой, но почти сразу снова потерял сознание. Левую руку будто в кипяток опустили, выносить такую боль было просто невозможно. А в следующий раз Манабу пришел в себя уже в больнице.
Лежа в постели и отходя от наркоза, Манабу чувствовал, что его подташнивает и что у него кружится голова. Рука снова начинала ныть и он даже представить боялся, что будет, когда действие обезболивающих закончится. Иногда Манабу казалось, что он будто падает – тогда он дергался от страха, с опозданием понимая, что все еще лежит в больничной койке, в полной безопасности. Периодически он отключался, и ему снился Таа. В этих видениях брат стоял перед ним и наблюдал молча непонятно за чем, и Манабу было невыносимо стыдно, потому что казалось, что он то убивает Эру на глазах у Таа, то занимается сексом с Торио.
Когда наконец пришло некоторое облегчение, Манабу решил, что он пролежал с мучительном непонятном состоянии больше месяца, и очень удивился, когда узнал, что был в беспамятстве всего один день.
- Все будет хорошо, милый, - гладила его по здоровой руке мать и смотрела с неописуемым сочувствием.
Она рассказала, что Таа ей все объяснил – что это сквозняком захлопнуло дверь, и Манабу получил ее по руке. А испугавшийся Таа сразу вызвал скорую. Еще она заверила, что брат обязательно навестит его, и что отчим тоже зайдет вечером. Но Манабу уже не слушал. Он смотрел за окно в весеннее голубое небо и думал о том, что легко отделался. По крайней мере, Таа его не убил, и это уже было немало.
Однако то, что обрадовался он рано, Манабу понял, когда на обход зашел доктор. Сперва он слушал в пол-уха, не особо сосредотачиваясь на сведениях о сути его травмы, решив, что ему все равно не расскажут ничего интересного. Перелом или сильный ушиб, что там у него было, не особо интересовали Манабу – заживет, как заживали синяки, которые ему прежде оставлял брат. Но в определенный момент, когда слуха наконец достигли слова, которые стоящий у постели врач говорил матери, Манабу неожиданно напрягся.
- Из четырех пальцев, по которым пришелся удар, сломаны все четыре, а один даже в двух местах. Мы сделали все возможное, но заживать будет долго…
Перед глазами мгновенно поплыло, Манабу осенила страшная догадка, и он не спросил, а выдохнул тут же возникший вопрос, перебивая светило медицины:
- Скажите, а я смогу… играть на гитаре?
И мать, и врач дружно переглянулись. Недоумение на лице последнего быстро сменилось растерянностью. Видимо, он никак не ожидал, что первым вопросом, который задаст все еще мучимый болью пациент, будет именно такой.
- Пока сложно сказать. Надо посмотреть, как будет заживать и насколько нарушится функциональность… - объяснял врач, но Манабу видел, что тот врет. Он не смотрел в глаза, видимо, не желая так сразу сообщать плохую новость. Манабу понимал, что чуть позже он скажет, что ему жаль, но играть уже ни на каком инструменте Манабу не сможет, даже не подозревая, как много для этого пациента значила музыка. И, конечно, на самом деле он не будет испытывать никаких сожалений: у этого доктора за день случалось так много операций, что сопереживать каждому пострадавшему не хватило бы никаких душевных сил.
Игнорируя сочувствующие взгляды матери, Манабу закрыл глаза, сдерживая рвущийся стон, мечтая опять потерять сознание. Почему-то в эту минуту он не думал о Таа – вместо ненавистного брата, покалечившего его легким движением руки, перед мысленным взором стояла картинка их первого, не слишком удачного выступления.
"Манабу, ты чувствуешь себя звездой?.." – будто наяву он услышал голос Торио. – "Мы будем выступать в лучших залах страны! Да!.."
- Обязательно будем… - прошептал Манабу, даже не осознавая, что говорит вслух.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:03 | Сообщение # 12
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Пятый
Жениться Таа решил очень рано – по крайней мере, среди его знакомых ровесников еще не было отважившихся на такой смелый судьбоносный шаг. И Таа самому было странно, что после всех его многочисленных похождений, после того, как сменил столько девушек, он решил так быстро остепениться.
Анеко никак нельзя было назвать особенной. Девушка была самой обыкновенной, миловидной, миниатюрной и темноволосой, как раз такой, какие всегда нравились Таа. Она закончила университет – факультет психологии – и теперь начинала свою карьеру, подавая большие надежды: еще когда она училась, преподаватели однозначно сходились во мнении, что Анеко далеко пойдет по карьерной лестнице.
Таа познакомился с ней случайно. На празднование своего дня рождения он пригласил одного из коллег, а тот спросил, нельзя ли привести еще и двоюродную сестру – незадолго до этого девушка приехала в Токио и чувствовала себя одиноко. Таа ничего не имел против, а познакомившись с милой Анеко поближе, почти сразу закрутил с ней роман. Через несколько лет, когда та закончила учебу, он решился сделать ей предложение. Таа было двадцать семь, и хотя большинство его друзей посчитало бы себя слишком молодыми для женитьбы, его в сложившемся положении вещей ничего не смущало. Он считал себя достаточно солидным для таких серьезных поступков и логически рассуждал, что нет никакой разницы, жениться или нет, если все равно почти постоянно живешь с любимой девушкой и не планируешь расставаться. А раз так, то почему бы не узаконить свои отношения.
Так Таа говорил самому себе, утверждаясь в правильности собственного решения, вряд ли понимая, что просто чувствует себя одиноким, и что скучает по семье, которой его внезапно лишили.
…Черная полоса неприятностей началась со смерти его собаки, и Таа предпочитал не думать о событиях, этому предшествовавших. Следом за Эру несчастье приключилось с Манабу: сам того не желая, Таа покалечил младшего брата. Тот день он вспоминал как страшный сон и почему-то даже теперь, спустя почти семь лет, мог воспроизвести в памяти печальные события до мельчайших подробностей.
Наверное, Манабу ждал, что старший его просто убьет без жалости, но, на деле, Таа, когда шел в его комнату, хотел просто посмотреть в глаза брата и убедиться, что он все-таки ошибся – Манабу не мог убить любимое животное всей семьи. Только конструктивного диалога не вышло: едва заметив, как Манабу при виде его недовольно сжал губы и посмотрел с вызовом, Таа с порога принялся сыпать обвинениями, и тут же началась привычная перепалка.
Манабу чуть ли ядом не плевался, глядя Таа прямо в глаза, но даже тогда он не хотел бить младшего или унижать его каким-то иным способом. Таа с ужасом понимал, что его сводный брат ненормальный, что он – псих, которого надо лечить. Но Манабу продолжал говорить гадкие вещи и в определенный момент Таа понял, что больше не может этого слышать, с силой захлопнув дверь, то ли позабыв, то ли просто не обратив внимания на то, что Манабу опирался рукой на дверной косяк.
Брат даже не вскрикнул, тут же потерял сознание от боли, а опешивший Таа, снова распахнув дверь в комнату, стоял над его бесчувственным телом и ощущал, как по спине ползет липкий страх. Дрожащими пальцами он набрал номер скорой, а потом, дожидаясь ее приезда, решил уложить Манабу на кровать – слишком уж неестественной казалась его поза, и сам Манабу напоминал мертвого, отчего Таа делалось дурно.
Подхватив брата на руки, Таа с удивлением отметил, до чего же тот был легким, намного легче, чем можно было предположить. Девушки, которых Таа порой доводилось носить на руках – в шутку или в каком-то романтическом порыве – обычно весили больше. А еще он почувствовал, как от волос Манабу пахнет карамельным шампунем, что было особенно странно: Таа знал, что Манабу выкуривает в день по пачке сигарет, и ничем другим, кроме как его любимыми Lucky Strike, пахнуть не должно было. Однако этот сладкий конфетный запах, больше подходящий ребенку, чем его сводному брату, живодеру и извращенцу, Таа запомнил особенно хорошо.
Уложив Манабу на постель, Таа ужаснулся от того, каким бледным, почти серым было его лицо, словно брат и правда умирал. Тогда впервые к Таа пришло понимание того, что им обоим необходимо остановиться, прекратить бессмысленную и уже давно никому не нужную войну, иначе в один прекрасный день они рискуют убить друг друга.
Потом Таа перевел взгляд на пострадавшую конечность, но на тот момент рука выглядела вполне заурядно – Таа затруднялся определить, сломал ли он что-то Манабу или просто сильно ушиб. И тогда впервые Таа заметил, до чего же красивые у Манабу руки. Пальцы были тонкими и длинными, такими, какие могут быть только у музыканта. Прежде Таа никогда не видел таких удивительных рук, а почему не обращал внимания на руки Манабу – понятия не имел. Сглотнув, он сделал полшага к постели, даже не осознавая, что испытывает странное желание прикоснуться, сжать здоровую кисть Манабу в своей ладони. Отчего-то Таа казалось, что пальцы окажутся холодными, но очень хотелось проверить это предположение. А потом в домофон позвонили подоспевшие врачи, и Таа, будто опомнившись, отскочил от кровати брата словно ужаленный.
Узнав, что Манабу никогда не сможет играть на гитаре, Таа не испытал особых мук совести. К увлечению брата музыкой он относился равнодушно, считая, что все тинэйджеры занимаются какой-нибудь ерундой, и то, что Манабу лишился своего любимого хобби, на его жизни особо не скажется. Другое дело, что три пальца из четырех сломанных почти не гнулись, и это уже было серьезным увечьем. Левая рука Манабу потеряла значительную часть своей функциональности, и, думая об этом, Таа приходил в тихий ужас от собственного поступка, утешая себя тем, что это вышло случайно. Впрочем, особого успокоения подобные мысли не приносили.
Даже несмотря на значительность травмы, Манабу не выдал его родителям. Таа видел, что брат сильно переживал из-за того, что его планы поступать в консерваторию накрылись: Манабу ходил подавленный, а на старшего даже не смотрел. В такие моменты Таа думал о своей любимице, об Эру, которую брат безжалостно убил этими самыми руками, за что в итоге и поплатился. Порой Таа чувствовал мстительное удовлетворение, а иногда думал о том, что смерть животного, пусть и трижды любимого, не стоила здоровья человека, каким бы засранцем тот бы ни был.
А еще Таа постоянно, почти все время смотрел на здоровую руку Манабу, пока левая была в гипсе, и просто глаз не мог отвести, задаваясь вопросом, почему раньше не замечал, что у Манабу такие потрясающие длинные пальцы, ногти правильной формы, прямо как у его матери. Почему не обращал внимания на то, до чего же они у Манабу ухоженные. Рисовать Таа любил с детства, и теперь думал, что было бы неплохо изобразить на бумаге именно руки Манабу – единственное, что было красивым у неказистого плюгавого брата. Невольно Таа отмечал, что в сложившейся ситуации присутствовала злая ирония: то, что ему внезапно понравилось в Манабу, он сам же изуродовал.
Время шло, каникулы закончились, и начался новый учебный год. Таа снова пошел на занятия, а Манабу так никуда и не поступил. Большую часть времени он проводил дома, даже не выходя из своей комнаты: поведение брата напоминало те времена, когда родители только поженились, а Манабу вот так же сидел у себя и лишний раз не показывал носа.
Мать бесконечно переживала из-за того, что сын так убивается и хандрит. Она пыталась всячески развеселить Манабу и заставить его подумать о своем будущем, убеждая, что существует великое множество профессий, не связанных с музыкой, которые могли бы прийтись по душе Манабу. Однако тот лишь отмахивался и молчал.
А потом в дом пришла настоящая беда. Как-то раз вечером, когда отец и мать отправились куда-то на загородный пикник с друзьями, зазвонил телефон, и Таа, который до этого сидел за компьютером, сбрасывая новую музыку в плеер, сообщили, что его родители погибли.
- То есть как? – переспросил Таа, крепче прижав к уху трубку и подняв взгляд на монитор, отмечая, что названия песен расплываются перед глазами.
Сперва он подумал, что ослышался, или что незнакомый собеседник ошибся номером. Однако голос на том конце провода несколько раз повторил печальное известие, пока до Таа не дошло, что действительно так и есть – отец и мачеха разбились на ночной трассе: машину занесло, она слетела в кювет и перевернулась несколько раз.
- Мне очень жаль. Оба пассажира погибли на месте, - сухо проинформировал неизвестный. – Вам следует подъехать, чтобы опознать трупы. Запишите адрес…
- Кого опознать? – туповато переспросил Таа и почему-то бросил взгляд в сторону комнаты Манабу, где брат привычно отсиживался в тишине и уединении.
Работник полиции, или кто он там был, видимо, привычный к своей работе, проявлял не дюжее терпение, повторяя одни и те же слова по нескольку раз, пока Таа медленно осознавал, что произошло. Когда ему сообщили все нужное и попрощались, он медленно отложил телефон и снова посмотрел на дверь комнаты брата.
В последствие вспоминая, что он чувствовал тогда, Таа не удавалось восстановить в памяти ни единой эмоции. Не было ни боли, ни горя, не было отчаяния или страха. Не было ровным счетом ничего – одна сплошная пустота. Таа поднялся со своего кресла и на негнущихся ногах прошел к комнате Манабу, не постучав, толкнул дверь и остановился, глядя на брата, который лежал на постели, закинув руки за голову, и смотрел бездумным взглядом в потолок.
На появление Таа он сначала никак не отреагировал, и лишь спустя несколько долгих секунд повернул голову и поглядел на него вопросительно, так и не сказав ни слова.
- Родители погибли. По пути домой на машине… Разбились.
На последнем слове голос Таа дрогнул, и он вдруг почувствовал, как горлу подкатывает ком, а на глаза наворачиваются слезы. Понимание произошедшего до сих пор не обрушилось на него, но тело будто реагировало быстрей разума.
Ни один мускул не дрогнул на лице Манабу, в глазах не отразилось ни тени чувств. Некоторое время – может, с минуту, а может, чуть больше – он смотрел на своего сводного брата, так и не поднявшись с постели, а потом спросил:
- Это правда?
Таа только кивнул, понимая, что если заговорит вслух, голос не будет слушаться, и он просто разрыдается как неврастеничная девица. А бездушный сухарь, его младший брат, зажмурился на миг и потом отвернулся, так ничего и не сказав. Постояв еще немного на пороге, Таа отступил назад и прикрыл дверь.
Как старший, Таа взял на себя все приготовления и хлопоты по части похорон. От Манабу не было никакого толку – он все так же сидел в своей комнате и почти не выходил. В чем-то Таа был даже рад тому, что брат не мешает, и пытался справиться со всеми вопросами так хорошо, как только мог.
На похоронах Манабу не проронил ни единой слезинки, попрощался с родителями с каменным лицом и за всю церемонию не сказал ни слова ни брату, ни другим родственникам. Последовавшие несколько дней они оба провели дома, почти не разговаривая и не выходя из квартиры. Таа плюнул на занятия и все свои дела, понимая, что он просто не в состоянии чем-то занять себя. Большую часть времени он сидел в своей комнате и думал о том, что у него нет сил перебрать вещи родителей, чтобы какие-то выбросить, а какие-то оставить.
Сознание Таа еще не восприняло то, что отец и мать внезапно покинули его жизнь и никогда больше не вернутся, а потому прикасаться к их вещам казалось настоящим кощунством. Периодически он натыкался взглядом то на очки отца, оставленные возле телевизора, чтобы смотреть очередной выпуск новостей, которые тот не пропускал, то на книгу матери, примерно на середине заложенную закладкой. Это было так странно и дико видеть вещи дорогих, самых любимых людей, такие привычные и обыденные, будто говорившее о том, что скоро их хозяева вернутся: что мать продолжит чтение, а отец обязательно досмотрит новости. И Таа становилось физически больно, когда он думал о том, что мать уже никогда не узнает, чем закончилась эта книга, которую она читала так увлеченно. А отец больше не включит огромную плазму, на которой он так любил смотреть новости и фильмы.
Лишь на пятый день Манабу и Таа собрались и отправились к нотариусу, впервые в жизни делая что-то дружно и вместе. Отец Таа, хотя был еще относительно молод и умирать уж точно не собирался, оказался предусмотрительней, чем можно было ожидать: завещание он составил еще несколько лет назад.
Ничего неожиданного его сыновей не ждало: Морио-сан поделил все свое достаточно внушительное имущество поровну. У отца не было какого-то доходного бизнеса или высокопроцентного вклада, однако денег на депозитах накопилось предостаточно. Жить результатами его работы дети не смогли бы, но на первое время, чтобы закончить учебу и встать на ноги, должно было хватить. Кроме денег, родители оставили в наследство еще пару машин и немного облигаций, которые нотариус сразу порекомендовал им продать:
- Если ничего не понимаешь в инвестиционной деятельности, не имеет смысла держать ценные бумаги, - пояснил он. – Лучше продайте, пока они высоко котируются. Быть может, вскоре они ничего не будут стоить, а вы не успеете сбыть их вовремя.
Пожав плечами, Таа сразу выставил бумаги на продажу, как это сделал со своей долей и Манабу. Машины они тоже быстро продали, но вот когда вопрос встал насчет квартиры, также оставленной им на двоих, Таа призадумался.
О том, чтобы дальше жить вместе, даже речи быть не могло, а, следовательно, квартиру надо было продать. Однако в душе Таа что-то дрогнуло, когда он подумал о том, что его дом, где он вырос и провел всю свою жизнь, уйдет каким-то чужим, незнакомым людям. Людям, которые привнесут в квартиру что-то новое, заживут своей жизнью и даже не подумают о том, как здесь жила, радовалась и любила совсем другая, не самая счастливая, но вполне благополучная семья.
- Я не хочу пока продавать родительский дом, - честно сообщил он Манабу, и тот лишь равнодушно пожал плечами: как и все последнее время, флегматичное выражение не сходило с его лица.
Скорей всего, Манабу было плевать на квартиру отца Таа, и он запросто отказался бы от нее, как до этого отказался от машин и ценных бумаг родителей. Но почему-то перечить Таа он не стал, и братья сошлись на том, что они будут следить за родным домом по очереди: по четным месяцам – Таа, по нечетным – Манабу. Что будут осуществлять минимальную уборку и платить коммунальные платежи. Только Таа сразу договорился с пожилой соседкой, что этими вопросами будет заниматься она, а Таа станет просто перечислять деньги: он был не готов часто наведываться в дом, где совсем недавно был счастлив. Как Таа узнал позже, Манабу поступил аналогично, договорившись с соседями, лишь бы не приходить самому.
Что будет делать дальше его брат, Таа старался не думать. Он пытался убедить себя, что его не волнует судьба Манабу – хотя тот и являлся настоящим бездельником, все же он был достаточно взрослым, чтобы как-то найти место в жизни, тем более, родители оставили ему неплохой задаток для создания фундамента своего будущего.
Почему-то прощание с братом как-то смазалось в памяти Таа, он даже не мог вспомнить, что они сказали друг другу, когда расставались, как он тогда думал, навсегда. Заперев квартиру и выйдя на улицу, они, вроде бы, кивнули друг другу, и каждый пошел в свою сторону своей дорогой. Меряя шагами улицу, Таа смотрел в небо и думал о том, что теперь он свободен от любых уз и от прошлого, от ненавистного брата и от любви родителей – свободен от всего. И в тот миг Таа вспомнил известное выражение "невыносимая легкость бытия". Кажется, так называлась какая-то книга, а может, фильм – Таа точно не знал, но впервые понимал, что значили эти слова. Ему было легко и свободно, Таа больше ничего не сковывало и не держало. И от этого ему было невыносимо – невыносимо до тошноты и отвращения. Таа не желал этой свободы, не хотел такой воли. Таа мечтал о том, чтобы родители снова были живы, чтобы всей семьей они жили в своей старой квартире. Чтобы Эру снова была с ним. И даже чтобы Манабу был рядом. Потому что так было правильно.
…Вероятно, именно из-за этой странной и такой нежеланной свободы Таа быстро понял, что его уже не так интересует разгульная жизнь, что десятки девушек и секс ради секса сами по себе ничего не стоят. Иногда он думал о том, что, быть может, слишком серьезно отнесся к начавшимся отношениям с Анеко, и что не она была той самой единственной, с которой хочется прожить всю жизнь. Но два года горького одиночества Таа перенес очень тяжело – особенно грустно ему становилось на собственный день рождения и на рождество. В такие дни он остро чувствовал свою ненужность и горевал о погибших родителях. А у Анеко была большая семья, и она с радостью приглашала Таа на все большие праздники, сразу познакомила его с родителями и смогла восполнить все то, чего Таа лишился. Рядом с Анеко он не чувствовал недостатка в тепле и любви, и это сыграло решающую роль: Таа купил кольцо с несколькими достаточно внушительными бриллиантами и решил сделать девушке предложение.
В общем и целом все в жизни Таа было благополучно. Закончив учебу в университете, он устроился работать в рекламное агентство и за несколько лет сделал себе хорошее имя начинающего специалиста. Как дизайнер, Таа был безоговорочно талантлив, и, несмотря на некоторую неопытность, он успешно участвовал в рекламных компаниях достаточно известных брендов. Однако свой золотой билет он получил, когда его пригласило сотрудничать одно из самых крупных агентств для участия в престижном конкурсе: один известный концерн по производству автомобилей устраивал тендер на наиболее удачную рекламную кампанию. Таа предложили продумать свою рекламную линию с сопутствующими ей мероприятиями, и в случае разработки действительно успешной кампании ему сулили большое будущее в этом агентстве. Таа даже подумать не мог, что в его возрасте еще недостаточно зарекомендовавший себя специалист может получить подобное задание – остальные участники тендера были значительно старше и опытней его. Однако упускать такой шанс стало бы верхом глупости, и потому Таа легко согласился на участие в рекламной кампании автомобилей.
Казалось бы, все складывалось наилучшим образом. Таа был молод, образован, талантлив и успешен. Его ждало большое будущее, карьера и обеспеченность, а еще, что самое главное, семейное счастье. И все же во всем этом благополучии, в пресловутой бочке меда существовала своя ложка дегтя.
С того момента, как Таа попрощался со своим младшим братом, мысли о последнем не шли у него из головы, и даже спустя столько лет, положа руку на сердце, он мог признаться, что не было такого дня, когда он ни разу не вспомнил о Манабу.
Сперва Таа старался не обращать внимания на эту маниакальную привязанность, на то, что так или иначе мысленно он возвращался к сводному брату, списывая собственные чувства на привычку, выработавшуюся за долгие годы, прожитые с ним вместе. Таа ловил себя на том, что иногда думал, как можно было бы подколоть Манабу чем-то, и как было бы интересно посмотреть на выражение его физиономии, расскажи он брату ту или иную пошлую шутку. А потом с опозданием он вспоминал, что Манабу больше нет рядом, некого больше подкалывать и не от кого обороняться. Таа верил, что со временем он начнет забывать и перестанет думать о Манабу, но вместо этого ситуация лишь усугублялась.
Спустя примерно полгода после смерти родителей и, соответственно, их прощания с братом, Таа, мысленно проклиная себя, задал имя брата в поиске на facebook. Прежде ему даже в голову не приходило искать его страницу – более того, Таа не знал, удосужился ли младший зарегистрироваться там. Раньше ему все это было ненужно, потому как Таа хватало маленького придурка в живом общении, чтобы искать еще и виртуального. Но теперь, когда Манабу так неожиданно покинул его жизнь, Таа понял, что найти брата в интернете – последняя возможность узнать, чем тот живет, чем занимается, что делает…
Страница у Манабу была, но если на ней и хранилась какая-то информация, она была скрыта настройками приватности. Даже на аватаре вместо фото стоял многозначительный черный квадрат.
- Великолепно, - прошептал Таа, увидев впервые такую красоту, и понадеялся, что со временем Манабу обновит страничку и выложит на общий обзор что-то действительно интересное. Однако время шло, а Манабу хотя и появлялся периодически в сети, ничего не обновлял и информацией о своей жизни не делился.
Таа закончил учебу, устроился на работу и почти позволил Анеко перебраться жить в его съемную квартиру, но что происходило в жизни Манабу, он понятия не имел, хотя каждый день, едва ли не первым, что делал, когда садился за компьютер, это обновлял страницу брата в ожидании увидеть хоть какое-то фото или изменения в статусе. Часто Таа думал о том, что у брата может быть профиль в twitter или регистрация еще на каком-нибудь ресурсе, где он действительно появляется и ведет активную деятельность, но если подобное и существовало, Таа понятия не имел, где можно получить ссылки на эти страницы.
Таа чувствовал себя последним идиотом, малолетней дурочкой, которая каждый день просиживает в блоге своего кумира в ожидании каких-нибудь известий, и тратит так все свое время, большей частью напрасно, потому как кумиру делать нечего, только писать что-то в пустоту интернета. Но поделать с собой он ничего не мог и старательно душил на корню мысли о том, что можно было бы попробовать отыскать Манабу в реальной жизни, а также заталкивал поглубже глупую и совершенно безосновательную надежду на то, что однажды Манабу напишет ему сам, предварительно отыскав страницу Таа в социальных сетях.
А потом однажды ожидания Таа были вознаграждены – на странице Манабу в facebook появилась ссылка. Одна единственная строчка в статусе – адрес какого-то сайта с непонятным названием, куда Манабу, очевидно, приглашал перейти посетителей его страницы. Таа понял, что необъяснимо волнуется, сам не осознавая почему, и торопливо забил в адресную строку ссылку, даже не подозревая, что там увидит.
Сначала он подумал, что это какая-то ошибка. Потом долго моргал, пытаясь проанализировать то, что увидел, и когда понял, что ему не мерещится, раскрыл рот от удивления.
На мониторе перед ним был красивый, явно очень дорогой и профессионально сделанный сайт молодого фотографа с такой претензией, что впору было подумать, будто юное дарование проводило фотосеты с голливудскими звездами, не меньше. Таа во все глаза смотрел на фото самого фотографа, открывавшееся на первой же странице, и спрашивал, что это за сон такой, и как ему поскорей проснуться.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:03 | Сообщение # 13
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
С фотографии на него внимательно смотрел его младший брат, не улыбался, но и не хмурился привычно. Манабу изменился до неузнаваемости: прежде просто длинные растрепанные волосы были стильно подстрижены и уложены, и, быть может, из-за этого его лицо выглядело непривычно и как-то иначе, будто немного старше и привлекательней. Глядя на эту фотографию, Таа, не знай он Манабу в жизни, решил бы, что молодой фотограф весьма хорош собой или даже красив.
"Это ретушь", - успокоил себя Таа, хотя сердце почему-то стучало как бешеное. – "Фотошоп – наше все. Молодец, Манабу, рожей не вышел, так помог себе компьютерной графикой…"
Однако голос разума звучал глухо и не слишком убедительно: Таа, сам того не желая, видел и не мог не признать – его брат изменился и похорошел.
Отойдя от первого впечатления, Таа помотал головой, будто стряхивая оцепенение, и приступил к изучению сайта. Как профессиональный художник – такое определение собственной профессии нравилось Таа значительно больше безликого "дизайнера" – он только усмехнулся, представив, что там Манабу, в жизни никогда не интересовавшийся живописью, графикой и всем с этим связанным, мог наснимать. Фотография в понимании Таа была, прежде всего, изобразительным искусством, и он всегда от души смеялся над тем, кто, купив дорогой фотоаппарат с большим объективом, автоматически считал себя фотографом. Теперь, решил Таа, Манабу пополнил ряды этих неудачников-самоучек.
Вот только прочитав анкету фотографа, Таа снова пораженно выдохнул, когда узнал, что Манабу закончил университет в Саппоро, а именно – факультет изобразительного искусства. Специальность у брата была весьма абстрактной: после такой учебы он, скорее всего, получил документы, в которых указывалась некая бессмысленная профессия вроде искусствоведа. Однако факт оставался фактом – соответствующее образование у Манабу имелось.
Осознав, что еще немного, и он просто сползет на пол удивления, Таа решил больше не тратить время и перейти к непосредственному просмотру фотографий.
Когда не нравится человек, воспринимать и объективно оценивать то, что он творит, чаще всего не получается. Но Манабу действительно был очень талантлив, даже слишком – настолько, что не любивший его старший брат не мог не признать этого. Таа листал альбомы с фотографиями на самую разнообразную тематику и отказывался верить, что все эти работы принадлежат его брату-неудачнику. Вперив взгляд в монитор, Таа просидел больше двух часов, но не заметил, как быстро пролетело время, будучи не в силах оторваться от открывшегося зрелища.
Манабу не специализировался ни на пейзажах, ни на абстракциях, ни на чем тому подобном. Манабу фотографировал исключительно людей. Фотографии были черно-белыми и цветными, обработанными и, наоборот, казавшимися удивительно естественными: люди в динамике, люди в статике, портреты, фото в полный рост, отдельные части тела – руки, спины, плечи… Глаза Таа устали от столь долгого просмотра, но он не мог остановиться. В потоке фотографий, сделанных Манабу, почти не попадалось снимков, которые оставили бы его равнодушным: в каждой фотографии чувствовалась душа, будто фото было не вырванным из жизни кадром, а целой историей.
Таа до глубины души поразила фотография, на которой была запечатлена красивая девушка в свадебном платье, которая стояла с закрытыми глазами, прижималась спиной к кирпичной стене какого-то здания и сжимала кулаки. Глядя на снимок, Таа кожей почувствовал отчаяние несчастливой невесты, будто знал ее историю и понимал, какие печальные события вынуждали девушку идти под венец против воли.
На другом фото немолодая женщина стояла на коленях у могилы и прикасалась кончиками пальцев к надгробному камню. Ее лица не было видно – снимок был сделан со спины, и невозможно было понять, кем приходился умерший человек этой женщине. Но, видимо, из-за того, что Таа была близка тема смерти близких, его аж передернуло, и он поспешил открыть следующее фото.
Далее глазам Таа открылся коллаж, на первый взгляд совершенно простой. Но когда Таа присмотрелся, он поразился и в первую очередь задался вопросом, как Манабу удалось сделать такое. На фото сверху был запечатлен молодой мужчина в немодном костюме – портрет был черно-белым, будто выцветшим немного и стилизованным под Европу начала двадцатого века. Парень, которому на вид можно было дать не больше двадцати пяти, задорно смотрел в кадр и нахально улыбался. А на фото ниже был изображен тот же самый человек, только лет на тридцать старше. В том, что это был именно он, Таа не усомнился: тот же разрез глаз, тот же нос и форма подбородка. Только немолодой мужчина на фотографии в коллаже, тоже черно-белой, но казавшейся значительно более новой, выглядел уставшим, измученным и глубоко разочарованным. История целой человеческой жизни, рассказанная двумя фотоснимками – вот о чем был этот коллаж, и Таа, если бы не увидел его собственными глазами, никогда не поверил бы, что подобное возможно: поведать о многом всего парой фотографий. В этом коллаже было прекрасным все: от задумки до технического исполнения. Разум Таа отказывался принимать тот факт, что его ненавистный брат, серая мышь Манабу создает подобные шедевры. Но собственные глаза не могли врать.
Неимоверным усилием воли Таа все же закрыл сайт и выключил компьютер, однако в ту ночь долго лежал без сна, не в силах уснуть из-за свалившихся на него впечатлений. Прежде он допускал, что такой гаденыш, как Манабу, сможет вывернуться и добиться успеха на каком-то поприще, однако Таа даже представить не мог, что тот окажется настолько талантливым, да еще и в изобразительном искусстве.
В дальнейшем так же часто, как раньше Таа наведывался на безликую страницу Манабу в facebook, он принялся посещать сайт брата. Видимо, от клиентов у Манабу не было отбоя: сайт обновлялся систематически, едва ли ни через день на нем появлялись новые фото. Помимо того, что брат проводил интересные фотосессии, он фотографировал на заказ – его клиентами могли стать как обычные люди, так и разнообразные магазины и дизайнеры. Раскрыв страницу с прайс-литом, Таа присвистнул. За одну фотосессию Манабу просил фактически столько, сколько Таа зарабатывал за месяц. Но цена мало кого смущала, фотографии обновлялись с завидной регулярностью, а Таа нехотя признавал, что фото, рекламирующие линию одежды, сделанные Манабу, на порядок выигрывали у фотографий его коллег. У Манабу был свой стиль: мрачноватый и порой не совсем понятный, но он притягивал и завораживал, на сделанные им фотоснимки хотелось смотреть снова и снова, что Таа и делал, и в скором времени он знал сайт Манабу наверняка лучше, чем сам брат.
Один альбом с фотографиями особенно заинтересовал Таа. В отличие от всех остальных, названных достаточно безлико, вроде "Фотосессия для Marie Claire" или "Фотосет в Шибуе", этот альбом назывался "Вдохновение", и, открыв его, Таа обнаружил, что на всех фотографиях запечатлен один и тот же человек.
Этот парень выглядел достаточно необычно, в первую очередь потому, что был европейцем. Красивый европейцем с правильными чертами лица, с достаточно длинными светлыми волосами и большими серыми глазами. Почему-то Таа показалось, что волосы его не крашенные, а в глазах вовсе не линзы – парень выглядел естественно и гармонично, и у Таа сложилось впечатление, что такой красавец тот не только на фото, но и в жизни. Определить возраст этого человека Таа не брался, потому как тот относился к тем людям, которым с одинаковой степенью вероятности могло оказаться как восемнадцать, так и тридцать пять лет. Выглядел парень удивительно хорошо и казался совсем молодым, но при этом у него был серьезный строгий взгляд, отчего возникали сомнения, так ли он юн, как кажется. Фигурой европейский красавец тоже вышел: периодически Манабу фотографировал его полуобнаженным, и глазам Таа открывались кубики пресса, бицепсы, трицепсы и прочая красота, даже названия которой Таа не знал.
Снимки в альбоме "Вдохновение" поражали своим разнообразием. У Таа сложилось впечатление, что с этим парнем Манабу проводит все свое свободное время – с ним и с фотоаппаратом. Многие кадры были запечатлены в непринужденной обстановке, на пляже или просто на улице. На одном фото, простом и необработанном, неизвестный молодой человек пил кофе из бумажного стаканчика и весело смотрел исподлобья на фотографа. На другом, – постановочном и отретушированном, – позировал в студии совсем голый, едва обернув бедра какой-то блестящей атласной тканью.
Листая эти фотографии, Таа чувствовал, как в его душе поднимается раздражение. Он догадывался, какие именно чувства связывали Манабу с красивым европейцем, и злился, как черт.
"Педики… Поганые педики…" – думал Таа, однако продолжал смотреть снимок за снимком. Непринужденные простые фотографии казались очень теплыми, а парень на них улыбался с такой нежностью, с таким мечтательным выражением лица, что у Таа начинались рвотные спазмы при мысли о том, что с обратной стороны объектива находился его младший брат, который, видимо, и вызывал у модели такие светлые чувства. Студийные фото разительно отличались от остальных: почему-то на постановочных фотографиях Манабу предпочитал снимать эту модель исключительно полуголой, закладывая в снимки тонкий эротический подтекст. И хотя мужичины Таа никогда не интересовали, глядя на фото белобрысого красавца, он был вынужден признать, что не только женская нагота может быть притягательной и волнующей.
Но лишь на одной фотографии у Таа перехватило дыхание. Снимок был из "простых", не студийных, и почему-то не возникало сомнений, что модель при съемке не позировала. В кадре был запечатлен все тот же парень, лежащий в самой обыкновенной постели с белыми простынями. Голова его была чуть повернута в сторону, а правую руку он закинул вверх, на подушку. Парень спал, и уж точно знать не ведал, что его снимают – это было понятно по расслабленной позе, по абсолютно безмятежному выражению лица. Неверный свет, тоже хорошо переданный на снимке, подсказывал, что сделана фотография была ранним утром, когда серые сумерки только начали отступать – на одеяле в таком же белом, как и все постельное белье, пододеяльнике, тонкими полосками лежали блики первых, пока еще слабых солнечных лучей.
Эта фотография была настолько чарующей, настолько эротичной, что Таа позабыл, как дышать, глядя на неописуемую утреннюю нежность. Но следом за восхищением пришло настоящее отвращение. Он поспешно закрыл сайт и отметил про себя, что никогда не сможет относиться терпимо к геям – слишком уж отвратительно выглядели однополые отношения.
Сколько бы Таа ни говорил себе, как противно смотреть на фотографии, на которых Манабу запечатлевает своего любовника, сколько бы ни убеждал себя, что это ненормально следить за младшим братом с таким пристрастием, прекратить каждый день заходить на его сайт Таа просто не мог. Это стало какой-то ненормальной маниакальной зависимостью, хуже алкоголя или наркотиков. Таа пытался выискать недостатки в работе младшего брата и порой действительно их находил, но это не отменяло того, что Манабу оставался талантливым фотографом со своим необыкновенным видением мира и людей. Непонятным и оттого притягательным. Таа не знал, заинтересовал ли бы его молодой фотограф настолько, не будь тот его сводным братом, но в сложившейся ситуации это и не являлось важным – Таа не мог избавиться от своей ненормальной зависимости, и гадать, как все сложилось бы при иных обстоятельствах, уже не имело смысла.
- Как называется такое заболевание, когда от кого-то зависишь? – как-то раз спросил Таа у Анеко, когда одним субботним вечером они сидели дома и смотрели какой-то не слишком интересный фильм. Нить сюжета Таа давно потерял и погрузился в невеселые раздумья, а Анеко, как ему казалось, тоже задремала, опустив голову на его плечо.
- В смысле, зависишь? – переспросила девушка, хотя Таа уже и сам понял, что свой вопрос сформулировал неточно.
- Ну, вот я думаю, в психологии есть какое-то определение для ненормальной зависимости, - попытался объяснить он свою дилемму начинающему психологу. – Когда человек зависит от другого человека, все время о нем думает, интересуется его жизнью… Это ж болезнь, наверно, и ее как-то можно лечить…
Но Анеко только негромко рассмеялась, немного отстранилась и заглянула в его глаза.
- Эта болезнь называется любовью, Таа, - улыбнулась она, но тут же опять фыркнула от смеха, увидев, как вытянулось лицо Таа.
- Я же серьезно спрашиваю… - обиделся тот, но его девушка только головой мотнула:
- Я тоже вполне серьезно говорю. Некоторые ученые рассматривают любовь как болезнь, одержимость другим человеком. Повышенное внимание, болезненное сопереживание… Считается, что любовь живет не больше трех лет.
Таа мысленно прикинул, сколько он, не имея других источников, уже лазает по интернету в поисках сведений о брате, и понял, что как ни крути, получается больше упомянутого Анеко срока.
- Любовь – это что-то приятное, приносящее радость, - возразил он. – А я говорю о ситуации, когда привязанность мешает жить…
- Не всегда любовь приятна, - заметила девушка, однако шутить дальше не стала и попыталась объяснить Таа доступным языком то, что знала.
Анеко говорила о таком явлении, как невротическая привязанность. Она рассказала Таа, что это своего рода потребность в любви, и что родом она из детства. Что обычно ее порождают ошибки в воспитании, допущенные родителями и перенесенные человеком уже во взрослый возраст.
Далее Анеко, не понимая, что именно гложет Таа, рассказывала о том, что корни такой привязанности часто зависят от таких простых и понятных фактов, которые нельзя изменить – например, наличие совместных детей у двоих партнеров. Или же относятся к области расхожих стереотипов и убеждений, в которые человек искренне верит. Так, например, страдающий такой привязанностью может быть убежден в том, что быть одиноким в определенном возрасте стыдно, или даже в том, что разрыв всегда означает поражение, а он никогда не проигрывает. Таа слушал в пол-уха, понимая, что девушка рассказывает совсем не о том, что он спрашивал.
- Как правило, причина спрятана более глубоко, в эмоциональной и мотивационной сфере и имеет прямое отношение к феномену жажды внимания и симпатии, корни этого явления тоже уходят в детство, - уже как по учебнику зачитывала ему Анеко. - Нелюбимый или недолюбленный ребенок, не получивший вовремя необходимое количество внимания, вырастает во взрослого, которым движет стремление быть заметным и важным, пусть даже ценой этого будет ущемление его личных свободы и интересов, нарушение каких-то установленных правил и законов обществе…
"Да это ж про Манабу", - вдруг осенило Таа, и он даже усмехнулся невольно.
Хотя с братом они расстались в то время, когда того с натяжкой можно было назвать взрослым, но он и правда вел себя так, как рассказывала Анеко: постоянно провоцировал и привлекал внимание к своей персоне дурацкими и порой откровенно жестокими выходками.
"Вот только кто тебя, кретина, не долюбил-то?" – сердито подумал Таа. – "Мать на руках носила, отец с тобой панькался больше даже, чем со мной. И все равно оказалось мало. Чего тебе еще было нужно?.."
- А почему ты спрашиваешь? – наконец опомнилась Анеко, прерывая свою уже ставшую откровенной нудной лекцию.
- Да просто, - пожал плечами Таа. – Минако на работе сегодня рассказывала про одну подругу, которая от парня уйти не может…
Анеко тут же понимающе кивнула и больше вопросов не задавала, а Таа только вздохнул. Минако была его помощницей, вместе с которой они работали над рекламным проектом, деля один на двоих кабинет, проводя все время вместе. Девушкой она была старательной и как сотрудница всем устраивала Таа, вот только умом особым не блистала, болтала безостановочно и постоянно делилась подробностями своей личной жизни, а также жизней всех своих друзей и родственников. Порой Таа это сильно утомляло, но именно в этот вечер своеобразные особенности характера Минако сыграли ему добрую службу – наслышанная о поведении сотрудницы Таа, Анеко даже расспрашивать не стала, почему он заинтересовался невротической привязанностью. А сам Таа хотел еще спросить, как психологи помогают людям справиться с этой зависимостью, но не решился – Анеко не в полной мере понимала о чем идет речь, рассказать ей больше уже изложенного Таа не мог, и, стало быть, ничего путного она все равно не посоветовала бы.
Время шло, наступила осень, и в один из дней Таа про себя отметил, что прошло семь лет, как он не видел Манабу. Незадолго до этого была годовщина смерти родителей, и Таа вместе с Анеко отправился на кладбище, где на могильной плите увидел свежие цветы. Видимо, Манабу тоже помнил об этой дате, но навестил родителей на день раньше, чтобы не встретиться случайно с Таа. А может, просто потому, что ему было удобней прийти в другое время.
- Это твой брат оставил? – спросила Анеко и поежилась: день выдался пасмурным и прохладным, и наверняка ей никуда не хотелось идти. В последнее время Таа начал замечать, что его девушка ведет себя несколько иначе, более отчужденно и холодно, а на вопросы, что случилось, она односложно отвечала, что устала на работе.
Таа сам уставал, как раб на галере: сдача проекта планировалась к рождеству – как раз к этому моменту новая линия автомобилей, выпускаемая известной маркой, должна была сойти с конвейера, а агентство собиралось запустить рекламную кампанию. Работа, над которой Таа трудился уже несколько месяцев, подходила к завершению, в офисе ему приходилось торчать с утра до ночи, и порой даже на выходных.
С Анеко они виделись совсем мало, все чаще девушка даже не приезжала к нему ночевать, но Таа не мог сказать, что его что-то не устраивает в сложившемся порядке вещей. К вечеру у него не оставалось сил развлекать Анеко, а заниматься с ней сексом и готовить что-то похожее на ужин и подавно.
О Манабу Анеко не знала фактически ничего, кроме того, что у Таа был сводный брат, с которым он прекратил общение после смерти родителей. Анеко считала, что Манабу был кем-то совершенно незначительным для Таа, и потому никогда не расспрашивала о его младшем брате.
- Может быть. Не знаю, - пожал плечами Таа, глядя на большой букет белых хризантем, больше подходящий для именин или свадьбы, чем для кладбища.
На самом деле, в том, что цветы оставил Манабу, он даже не сомневался – больше было просто некому. Еще не было года, чтобы братья столкнулись на кладбище в день смерти родителей. Таа не знал, каждый ли раз Манабу приходил сюда, и если приходил, то когда именно. С одной стороны, он мучительно боялся, что однажды они встретятся здесь, с другой – подсознательно надеялся на это, особенно теперь, когда узнал, насколько Манабу изменился.
"Что бы ты сказал ему?" – спрашивал внутренний голос, но Таа не знал ответа. Он даже не представлял, что сделал бы, если бы встретил Манабу.
…А потом жизнь Таа, напряженная, тяжелая из-за работы и хронического недосыпа, но в целом счастливая, неожиданно сделала кульбит, которого он никак не ожидал. И удар в спину он получил от человека, который, как он думал, априори не может предать или разочаровать.
- Нам надо расстаться, - усталым голосом произнесла Анеко, не поднимая глаз от пола, и Таа, словно был ее зеркальным отражением, посмотрел туда же, будто под ногами у девушки было что-то интересное.
Анеко пришла к нему домой поздно и без предупреждения, проходить в квартиру, раздеваться и разуваться не пожелала. А Таа стоял напротив нее в прихожей и думал о том, что ситуация выглядит откровенно абсурдной, как будто позаимствованной из какого-то фильма.
- То есть, как? – переспросил он, поразившись про себя, до чего ровно и спокойно звучит собственный голос.
Таа все еще собирался сделать Анеко предложение и тянул время, сам не зная почему. Для себя он решил, что подарит ей кольцо на рождество, когда наконец разберется с работой, когда они останутся только вдвоем, будут отмечать наступающий праздник в уютной атмосфере, пить дорогое вино и бесконечно долго целоваться… Только теперь с опозданием Таа понял, что они не целовались уже неизвестно сколько, может, месяц, а может, даже больше. Сексом занимались иногда, а целоваться почему-то забывали.
- Вот так, Таа, - вздохнула девушка, по-прежнему не глядя в глаза. – Я буду крайне благодарна тебе, если ты не станешь требовать объяснений.
Последние слова Анеко возмутили Таа, всколыхнули чувства в будто замершей, мгновенно замерзшей душе, и он спросил немного резко и даже грубовато:
- Как ты себе это представляешь? Мы были вместе почти пять лет, теперь ты внезапно уходишь, когда у нас все нормально, а я даже не спрошу, почему?
- А ты считаешь, что это нормально? – теперь уже вспылила Анеко. Голоса она, как обычно, повышать не стала, но брови ее нахмурились, а губы сжались в тонкую линию.
- А в чем дело?.. – теперь уже ошарашенно спросил Таа, и его девушка шумно выдохнула, наконец поднимая голову и глядя Таа в глаза.
И Анеко рассказал ему все, что думала о нем и об их отношениях. О том, как Таа никогда не уделял ей достаточно времени, а в последнее время вообще перестал обращать внимание. О том, что он никогда не дарил ей интересных подарков и не ухаживал как-то особенно. И о том, как она устала быть для него домохозяйкой, шлюхой и прислугой, но никогда – любимой и желанной. И еще много, много претензий и обид.
Таа слушал Анеко с открытым ртом и поверить не мог в то, что слышал. Он даже не испытывал ни боли, ни горя, лишь безграничное удивление. Прежде он и подумать не мог, что у любимого человека накопилось столько нареканий и недовольства. Что Анеко, отношения с которой он считал почти идеальными, была несчастлива с ним и теперь, едва ли не накануне того дня, когда Таа собрался делать ей предложение, признается в таких вещах, от которых шел мороз по коже.
- Почему ты раньше мне не говорила обо всем этом? – единственное, о чем спросил он, когда девушка выговорилась и замолчала.
- Потому что сама не понимала, насколько у нас все плохо, - негромко ответила та и крепче сжала ручки своей сумочки.
- А теперь, значит, поняла, - глухо произнес Таа. В голове уже метались суматошные мысли о том, что, быть может, еще не поздно спасти ситуацию. Что можно взять на заметку претензии Анеко и попытаться исправить хоть что-то, но девушка будто мысли его прочитала и отрицательно мотнула головой.
- Нет, Таа. Даже не думай. Все кончено, - сказала она, и прежде чем он успел возразить, добавила. – Я не люблю тебя и, наверное, не любила никогда. Впрочем, как и ты меня.
- С чего ты взяла, что я не люблю тебя? – снова возмутился Таа и невольно подался вперед, отчего Анеко отступила назад, будто в страхе.
- Потому что я узнала, как люди ведут себя, когда любят, - еще тише пояснила она и добавила. – Я встретила другого. Прости.
Этот удар оказался для Таа действительно сокрушительным, он только рот от удивления открыл, а сказать ничего не смог, потому как разом из головы исчезли все мысли, а ему самому на секунду показалось, что за разворачивающейся сценой он наблюдает со стороны, как будто такое абсурдное происшествие могло произойти только в театре или в кино.
- Кто он? – зачем-то спросил Таа, сам не понимая, какой желает услышать ответ, ведь имя ему, скорее всего, все равно ничего не сказало бы.
- Какая разница? – будто в унисон его мыслям ответила Анеко. – Ты его не знаешь, он не из наших знакомых. Он… Он совсем не такой, как ты, ничуть не похож. И он относится ко мне серьезно… Прости, Таа.
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:04 | Сообщение # 14
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Что ответить на это, Таа не знал. Сказать, что он прощает и все в порядке, точно не мог, но и осознание всего случившегося еще не накрыло его. Сердце не понимало, за что надо прощать, слишком уж сильно Таа привык к Анеко, считал нерушимыми их отношения, будто все уже было решено свыше, и до конца дней они должны были оставаться вместе.
Девушка, видимо, и не ожидала, что он ответит, передернула плечами, вздохнула и, торопливо сообщив, что за вещами заедет позже, переступила порог, тихонько прикрыв за собой дверь. А Таа, постояв на месте еще какое-то время, медленно развернулся и шагнул в сторону кухни, думая лишь о том, что ему надо срочно выпить, хотя бы немного.
Таа было самому неприятно признавать это, однако обдумывая в тот вечер случившееся, он понимал, что больше грустит не о самом уходе Анеко, а о том, что вместе в ней его покинет масса полюбившихся вещей и привычек: общение с ее семьей, которая так нравилась Таа, с ее друзьями и приятелями. Таа было печальней осознавать, что теперь придется всем и каждому объяснять, что случилось, почему они больше не вместе, чем понимать, что Анеко полюбила кого-то другого. Думая о ее новом возлюбленном, Таа даже ревности не испытывал, скорее мрачное любопытство – взглянуть на своего соперника ему было интересно. Но не более.
Перед сном он уже привычно зашел на сайт Манабу – Таа делал это каждый вечер, и действия его уже давно стали каким-то обязательным ритуалом, не исполнив который, он не ложился спать. В этот раз новых фотографий не было, зато на сайте появилось объявление, что через неделю пройдет выставка молодого фотографа, которая "потрясет мировоззрение и изменит мнение посетивших ее зрителей о современной фотографии".
То, что Манабу может потрясти и изменить мнение, Таа не сомневался – хотя заявление звучало несколько с претензией, он уже давно признал, что Манабу талантлив, и, стало быть, при должных усилиях удивить публику он мог. Больше Таа волновало другое: едва он прочитал о намечающейся выставке, в голову пришла мысль о том, что если отправиться по заявленному адресу, наверняка можно встретить самого фотографа. По крайней мере, на открытии так точно. Однако мысль об этом Таа тут же попытался задушить здравым смыслом и задал самому себе единственно верный вопрос: "зачем?" Ответа на него не было, Таа не знал, зачем ему встречаться с младшим. То, что он безвылазно сидит в интернете, пытаясь узнать о Манабу хоть что-то, весомым аргументом в пользу посещения выставки не выглядело. Однако почему-то, улегшись в постель, Таа в первую очередь думал о намечающемся мероприятии, о Манабу, а мысли об Анеко существовали словно в фоне и, как бы это ни было странно, тревожили в значительно меньшей мере.
…Осознание произошедшего пришло к Таа лишь на следующий день. С самого утра он ходил по офису как заторможенный, с опозданием отвечал на вопросы, а болтовню Минако пропускал мимо ушей. Под вечер девушка даже обиделась из-за его невнимательности, но Таа было все равно.
От понимания того, что Анеко ушла от него, горло сжимало спазмом, и тянуло под сердцем, а Таа поражался сам себе, как ему удалось так спокойно пережить вчерашний день. Только теперь он понял, что действовать надо быстро, что нельзя пускать все на самотек и так просто отказываться от своей любви. Мысленно Таа отругал себя за потерянный накануне впустую вечер и решил наверстать упущенное.
- Я сегодня пораньше уйду, - сообщил он Минако, и та захлопала ресницами от удивления: в последнее время Таа покидал офис не раньше девяти, а то и десяти вечера.
- У меня важные дела, - поспешил объяснить Таа, прежде чем посыпались вопросы, и добавил: - Личного характера.
Минако тут же заулыбалась и понимающе закивала. Вся ее жизнь крутилась вокруг личных вопросов, собственных, а часто и чужих, потому решив, что у старшего коллеги какие-то проблемы на наличном фронте, тут же изобразила сочувствующее выражение лица и отстала. Таа не без некоторого раздражения понял, что недалекая подчиненная в кои-то веки не ошиблась.
- А я тогда подольше посижу, - заявила Минако, и Таа только плечами пожал:
- Как тебе угодно.
Прежде Таа часто забирал Анеко с работы, специально подъезжал к ее офису чуть раньше и дожидался, пока девушка спустится вниз, к парковке. В последствие Таа делал это все реже, а когда на него свалилась новая ответственная работа, вообще перестал приезжать. Теперь Таа думал о том, что его поведение здесь тоже сыграло роковую роль, однако как выйти из положения он не знал: уходить с работы раньше в настоящий момент физически не получалось.
На стоянке возле небольшого бизнес-центра, где находился и кабинет босса Анеко, известного психолога, взявшего к себе перспективную студентку в помощники, свободных мест почти не было. Мысленно обругав проектировщиков, которые планируют парковки не пропорционально количеству офисов, Таа пристроил свою машину достаточно далеко от входа и, приоткрыв окно, закурил. Ждать Таа ненавидел, а в таких обстоятельствах, когда предстоял непростой разговор – особенно. Чем больше он караулил Анеко, тем сильнее становилось чувство, что ничего не получится, что девушка прогонит его, и что нормального разговора снова не выйдет. Первую сигарету он выкурил в несколько затяжек и хотел потянуться за второй, когда увидел Анеко, выходящую из центрального входа здания.
Прежде Таа, дожидаясь свою девушку, просто включал фары автомобиля, чтобы та заметила его машину, однако теперь, когда Анеко не ждала его увидеть, а если бы и увидела – не факт, что захотела бы подходить, Таа решил, что благоразумней будет выйти ей навстречу. Он торопливо затолкал сигарету обратно в пачку и уже потянулся к ручке дверцы автомобиля, когда увидел, что его девушка направляется отнюдь не в сторону метро, а на парковку, только никак не к машине Таа.
У Таа дыхание перехватило, когда он понял, что его опередили. Хотя стоянка была освещена, в ранних осенних сумерках он не сразу смог рассмотреть парня, который вышел из роскошного, двудверного "Ягуара". В первый миг машина заинтересовала Таа даже больше соперника – ее было хорошо видно в свете фонаря, и Таа тут же понял, что поторопился называть автомобиль роскошным. Модель была немодной, 2005-го года, насколько Таа разбирался в этом, а может, даже чуть более старой, однако "Ягуар" все равно оставался "Ягуаром", и на фоне прочих автомобилей серебристая красавица смотрелась выгодно. Лишь рассмотрев машину, Таа перевел взгляд на ее владельца, к которому как раз в этот момент даже не подошла, а подлетела улыбающаяся Анеко, и повисла у него на шее. Парень вел себя значительно сдержанней, некрепко обнял ее, потом легко поцеловал губы и произнес неслышные Таа слова, отчего девушка просто засияла. А потом он мягко отстранился и прошел к дверце со стороны пассажирского сидения, чтобы галантно распахнуть ее перед Анеко.
Таа физически чувствовал, как в душе неконтролируемой волной поднимается ярость, и даже был готов сорваться с места, бросится наружу к счастливой парочке, сам не зная, что сделает дальше, когда внезапно невысокий длинноволосый парень обернулся, и Таа увидел его лицо.
От удивления он позабыл даже о том, что всего пару секунд назад злился и ревновал, как больной. Наверное, если бы до этого несколько мучительно долгих месяцев Таа еженощно не медитировал на фото брата в интернете, теперь он не узнал бы его: до того сильно изменился Манабу. Машина брата стояла далековато, освещение было неверным, а Таа никогда не мог похвастать хорошим зрением, но, даже сейчас глядя на брата, он не мог не удивиться, как сильно тот преобразился.
У Манабу была не такая прическа, как на фотографии с его сайта: волосы заметно отросли, что, впрочем, не мешало брату выглядеть стильно. И очки, которые прежде только портили впечатление, теперь даже на таком расстоянии казались дорогим аксессуаром. На одно единственное мгновение Таа почудилось, будто лицо брата в кои-то веки выглядит привлекательно, и что ему идет эта сдержанная улыбка, с которой он глядел на Анеко. А потом Таа усомнился, действительно ли сейчас перед ним его младший – вечно бледная тень и всем недовольная поганка. Парень, усаживавший его девушку в дорогую машину, вел себя как аристократ из какого-то старого фильма, протягивал ей руку, помогая расположиться в салоне, и даже при скудном освещении нельзя было не заметить его привлекательности и лоска. В какой-то момент Таа поймал себя на том, что сидит с открытым ртом и удивленно моргает, как последний дурак.
А Манабу тем временем чинно и нарочито спокойно обошел машину, сел за руль, и уже через пару секунд "Ягуар" сдал назад и выехал на дорогу. Прошло несколько долгих минут, а Таа все так же сидел в своей машине, будучи не в силах осознать то, что увидел. Скорее по инерции, чем осознанно, он снова достал из пачки так и не прикуренную сигарету, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. А потом откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза.
Сердце Таа билось в ускоренном ритме, сигарета не успокаивала, и не без досады он отметил, как дрожат собственные руки. В голове крутились суматошные мысли об Анеко, о Манабу, о том, как изменился брат, которого Таа уже не надеялся встретить, и выстраиваться в какую-то стройную картину чехарда из всего случившегося не желала, только вертелась калейдоскопом у Таа в голове и сводила с ума.
Докурив вторую по счету сигарету и раздавив окурок в пепельнице, Таа приказал себе наконец остановиться и бросил взгляд в зеркало заднего вида. Собственные глаза показались ему немного безумными, но Таа даже не обратил внимания на то, как взбудоражено выглядит. В этот миг он думал лишь о том, что отказывается верить в подобные совпадения.
…Следующий день был выходным, и хотя Таа все равно собирался поехать в офис, вместо этого он полдня бесцельно шатался по квартире, не находя в себе сил заняться хоть чем-то. В голове перепутались все мысли, в душе – все чувства, Таа не знал, что ему делать, что думать, гадал, откуда Манабу снова взялся в его жизни, и как теперь быть с любимой девушкой, которая так неожиданно предала его.
А потом Анеко появилась на пороге его дома и сообщила, что пришла за вещами. Если бы у Таа еще остались силы удивляться, он поразился бы тому, как все быстро происходит и меняется: еще в начале недели Анеко на его кухне готовила завтрак, а в конце – пакует свои вещи. Но теперь, узнав, кто на самом деле является причиной их разрыва, Таа не знал, что ему думать, и потому лишь молча наблюдал за тем, как девушка собирает в небольшую сумку свою косметику, учебники и прочие немногочисленные мелочи.
- Ну не смотри ты на меня так, - наконец взмолилась она, когда в таком напряженном молчании прошло минут десять. – И не надо меня осуждать.
- Я не осуждаю, - заметил Таа, но Анеко будто не услышала его и начала оправдываться, что, впрочем, не мешало ей все так же быстро упаковывать вещи.
- Пойми, я просто поняла, что несчастлива с тобой. Ты все время в своей работе, и отношение у тебя ко мне какое-то несерьезное, а я хочу семью, детей…
- Почему ты думаешь, что я этого не хочу? – вопросительно поглядел на нее Таа, но Анеко только отмахнулась.
- Таа, ну какая у нас с тобой может быть семья? Ты себя хоть видел?.. – тут же она осеклась, видимо, сообразив, что наговорила лишнего, а Таа почувствовал, что начинает злиться.
- А в чем проблема, собственно? – холодно поинтересовался он. – Раньше тебя не смущал мой вид.
- Он и сейчас не смущает, - тут же поспешила заверить девушка. – Но просто, понимаешь, я познакомилась с… С другим человеком, и только тогда поняла, какой должна быть совместная жизнь…
- Ты с ним не жила, - веско вставил Таа. Об этом факте он знал доподлинно: все же большую часть ночей Анеко проводила у него, если не брать в расчет пару последних месяцев, а стало быть, как долго ни тянулся бы ее роман с Манабу, определить, что из себя представляет совместная жизнь с его братом, девушка не могла.
- Ну, допустим, не жила, - на миг запнувшись, согласилась Анеко, но тут же с прежней горячностью продолжила: - Просто любой женщине нужно, чтобы мужчина был мужчиной, чтобы заботился, оберегал, любил, а не пропадал где-то целыми днями.
- Где-то? – неподдельно возмутился Таа. – А ничего, что я вообще-то работаю и добиваюсь успеха для нашего совместного будущего! Добивался, то есть…
Необходимость уточнить это, указать на то, что добивался он чего-то для них двоих в прошлом, а теперь, если и будет делать что-то, то только для себя, обескуражила и заставила Таа замолчать на секунду, чем тут же воспользовалась Анеко.
- Ты так ничего и не понял, - сокрушенно произнесла она и направилась в прихожую, крепко прижимая к себе сумку с вещами, будто Таа мог отобрать ее. – Тебе следует учесть свои ошибки. И поучиться у настоящих мужчин, как следует вести себя с женщиной.
"У пидараса Манабу мне учиться, что ли?" – чуть было не рявкнул в голос Таа. – "А ты в курсе, дорогая, что твоего настоящего мужчину дерут другие, такие же настоящие?!"
Но неимоверным усилием воли Таа сдержался и проглотил гневную отповедь. Он сам не осознавал, почему не мог сказать ей, что на самом деле Анеко закрутила любовь с его сводным братом, который не так давно девушками вообще не интересовался. Скорее всего, корень его желания молчать крылся в том, что всю жизнь все, что связывало его и Манабу, было табу для окружающих. Об их истинных отношениях не знали родители и учителя, не знали даже лучшие друзья, и, видимо, именно поэтому у Таа язык не поворачивался поведать Анеко, с кем она встречается теперь.
А еще Таа грызло подспудное чувство, что в этой истории что-то было нечисто. Ему становилось смешно от мысли, что брат вынырнул из забытого прошлого, чтобы нагадить ему снова, да еще и таким образом, но какие-то иные, более вразумительные объяснения в голову не лезли.
Анеко ушла, так и не дождавшись от него объяснений, а разозленный Таа, несколько раз пнув диван в бессильной злобе, вдруг осознал, что существует один единственный способ выяснить, что на самом деле произошло, и каким образом ненавистный младший снова умудрился испортить ему жизнь.
Таа даже не пришлось заходить в интернет, чтобы посмотреть адрес фото-студии Манабу – он так часто и долго просиживал на его сайте, что мог выдать нужные координаты, даже если бы его разбудили посреди ночи. И потому, схватив включи от машины, Таа решил действовать немедля.
Простояв во всех бесконечных пробках, выкурив почти целую пачку сигарет и прокляв все на свете, Таа добрался к нужному месту, когда на улице уже стемнело. Однако решительности у него не убавилось, более того, Таа удалось взять себя в руки и морально подготовиться к встрече со своим прошлым. Единственное, чего он опасался, так это того, что Манабу не окажется на рабочем месте.
Студия находилась в достаточно фешенебельном районе и занимала часть дома, со стороны выглядящего совершенно заурядно. Притормозив на стоянке, Таа еще раз сверился с навигатором и решительно распахнул дверцу машины, говоря самому себе, что и так долго тянул с этой встречей.
Однако подняться по ступенькам и позвонить в парадную дверь он не успел, потому что как раз в этот миг она открылась, и на пороге появился Манабу.
Брат выглядел почти так же, как накануне, только если тогда он был одет в костюм и казался старше, сегодня он был в обыкновенных джинсах и в черной кожаной куртке нараспашку, чем сразу напомнил Таа прежнего Манабу, когда тот был невзрачным школьником-неформалом. Правда, даже в такой обыкновенной одежде брат выглядел стильно, а у Таа тут же закралось подозрение, что его тряпки только кажутся простыми, на деле являясь брендовыми вещами – очевидно, финансовых затруднений Манабу не испытывал и мог позволить себе одеваться дорого и со вкусом.
Спускаясь по ступенькам, Манабу застегивал на ходу какую-то необычную сумку, скорей всего, со здоровым профессиональным фотоаппаратом, а потому вперед не смотрел и Таа сразу не заметил. И только когда брат подошел настолько близко, что между ними осталась всего пара шагов, Таа тихо произнес:
- Ну здравствуй, Манабу.
На мгновение брат замер на месте как вкопанный, а после медленно, как показалось Таа, поднял голову. Выражение лица Манабу оставалось удивленным не долее секунды, ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы понять, кто перед ним. А после он расплылся в улыбке, которая показалась Таа крайне отталкивающей.
- Здравствуй, Таа, - ответил он, и у Таа по позвоночнику пробежал холодок: про себя он отметил, что уже отвык от контраста – у щуплого мелкого Манабу был совершенно несоответствующий его внешности низкий голос.
Повисло молчание, которое не показалось Таа долгим, потому что он жадно разглядывал брата. Лишь теперь, глядя на него вблизи, Таа понял, что тот изменился значительно сильней, чем ему казалось прежде по единственному фото. И дело было даже не в дорогой одежде и не в несколько облагороженной внешности, не в прическе и не в стильных очках – Манабу будто внутри изменился. Он выглядел уверенней, держал ровнее спину, плечи расправленными, голову высокоподнятой, а улыбался так нахально, словно весь мир принадлежал ему. С годами он стал еще больше походить на мать, Таа видел те же тонкие черты лица, что у мачехи, такие же высокие скулы и глубокие темные глаза – глядя в них, Таа чувствовал, что его затягивает, а отвести взгляд не хватает никаких сил. Манабу стал красивым. Очень красивым.
- Это все, что ты хотел мне сказать? – насмешливо поинтересовался младший брат, и только теперь Таа очнулся, понимая, что он совсем не о том думает, глядя на своего злейшего врага.
- Тебя прямо не узнать, - усмехнулся он вместо ответа. – На человека стал похож.
- А ты все такой же, - пожал плечами Манабу. – Все такой же человек-решето. Никак не вырастешь из крашеных пател и пирсинга.
Услышав это, Таа удовлетворенно кивнул. Как бы хорошо ни выглядел Манабу, сущность у него осталась прежней. Братик сыпал, как из рога изобилия, ехидными подколами, которые, как и раньше, не задевали Таа.
- Все сказал? – весело поинтересовался он у Манабу и сделал полшага вперед, наступая на брата и не без удовольствия отмечая, что тот невольно попятился. – А теперь объясни мне, засранец, откуда ты опять взялся.
- Не знаю, о чем ты, - дернул подбородком Манабу, но Таа по выражению его глаз понял, что тот чувствует себя отнюдь не так уверено, как пытается показать.
- Объясняю, - терпеливо ответил на это Таа. – Я спрашиваю, какого хрена тебя, любителя волосатых задниц, заинтересовала моя девушка? И только попробуй сказать, что ты и теперь не понимаешь, о чем я.
- Ах, так это была твоя девушка, - широко распахнул глаза в притворном удивлении Манабу. – А я все думаю, про какого урода она так любила мне рассказывать после секса…
На последних словах Манабу благоразумно отступил еще немного назад, однако Таа, призвав на помощь всю свою выдержку, вдохнул, выдохнул и даже с места не шелохнулся, хотя в этот миг больше всего желал врезать по холеной физиономии брата.
- Я не спрашивал, что она тебе рассказывала, - отчеканил он. – Я спрашиваю, какого хрена, Манабу?
В конце реплики сдержаться не удалось, Таа немного повысил голос, что явно порадовало брата: на его лице отразилось удовлетворение, но вместо того, чтобы ответить, он заявил:
- А зря не спрашиваешь. Она много интересного о тебе слила. О том, какой ты невнимательный, эгоистичный, самовлюбленный… Хотя все это я и так знал.
"Только не бей его, вы уже не дети", - попросил сам себя Таа, и чтобы не пустить в ход кулаки, медленно вытащил из кармана пачку сигарет и прикурил. Лишь после того, как затянулся, он снова взглянул на Манабу, который замер перед ним, напряженный и явно обескураженный тем, что на его слова не реагируют.
- Ты же по мальчикам выступал, - заметил Таа и мысленно похвалил себя за то, что голос звучит ровно и непринужденно. – С чего это вдруг единственная женщина, которая тебе понравилась, оказалась вдруг моей?
Улыбка Манабу, которая последние несколько секунд и без того казалась Таа насквозь фальшивой, исчезла, а брат неожиданно подался вперед и резко поднял вверх левую ладонь. Таа на миг показалось, что его сейчас попытаются ударить, и сразу перехватил руку Манабу за запястье.
- А как ты думал? – неожиданно сорвавшимся голосом прошипел его брат. – Думал, я прощу тебе это?
Только теперь до Таа дошло, что своим непонятным жестом Манабу демонстрировал ему изувеченную конечность. Понимание этого поразило Таа, он удивленно посмотрел на пальцы Манабу, которые со стороны казались совершенно обыкновенными, а потом поспешно отпустил его запястье.
- Ну, охренеть. Это что, месть? – только и смог произнести он, и на лице брата за долю секунды злость сменилась удивлением, а следом – неподдельной яростью.
- Ты хоть понимаешь, что ты сделал, сволочь? – выдохнул он, и Таа показалось, что даже в полумраке он увидел, как Манабу побледнел. – Ты же меня покалечил! Ты думал, я это так и оставлю?!
- Манабу, тебя послушать, так я тебе обе ноги оторвал, - Таа сам удивился тому, что удается говорить с такой насмешкой в голосе, когда на деле он испытывал такое неописуемое изумление, что впору было стоять и только удивленно хлопать ресницами. – Спасибо сказал бы. Если бы не тот инцидент, топтал бы сейчас пыльные подмостки в злачных клубах.
- А я, может, хотел их топтать! – не выдержав, повысил голос Манабу, в то время как глаза его опасно сузились.
- Угу. Прозябал бы в нищете и ничего бы не добился. Ни тебе "Ягуара", ни большой карьеры модного фотографа, ни… - Таа хотел добавить еще что-то едкое о европейских красавцах в постели, но прикусил язык, понимая, что уже и так выдал себя.
Только было поздно: Манабу не был дураком и уже понял, в чем ему только что признался Таа. Злость будто мгновенно исчезла, брат заметно расслабился, а на его лице тут же появилась торжествующая улыбка.
- Что я слышу, - вкрадчиво произнес он и тоже полез в карман за сигаретами. – Кому-то не дает покоя моя жизнь. Кто-то следит за моими успехами.
- Больно надо, - поморщился Таа, но не растерялся, тут же поясняя: - Или ты думаешь, что наша общая девушка только тебе рассказывает о том, с кем спит?
 
KsinnДата: Четверг, 29.08.2013, 21:04 | Сообщение # 15
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Манабу не нашелся, что ответить на это, однако довольная улыбка с его лица не сошла. Он чуть откинул голову назад, как будто желая лучше видеть Таа, который был намного выше его и смотрел сверху вниз. Некогда сломанными пальцами он сжимал тонкую сигарету, и от того, что они не сгибались, этот жест выглядел женственным и даже немного блядским. Почему-то этим наглым взглядом, слащавой улыбкой, сигаретой в выпрямленных пальцах Манабу напоминал Таа шлюху, которая прикладывает неимоверные усилия, чтобы завлечь его, и от этой мысли он тут же испытал странное, но отнюдь не неприятное волнение. Неуместно Таа снова подумал о том, что Манабу красивый – слишком красивый и хрупкий для мужчины.
- Я хотел тебе отомстить, а вместо этого оказал услугу, - поморщился тот, но тут же опять улыбнулся. – Хотел разрушить твое будущее, как ты разрушил мое, а вместо этого спас тебя от недалекой дуры, которая через месяц после знакомства со мной с радостью бросила парня, с которым встречалась пять лет.
То ли осведомленность Манабу о длительности их с Анеко отношений, то ли сообщение о непродолжительности связи самого Манабу с девушкой неприятно удивило Таа, однако он постарался сохранить каменное выражение лица и промолчал, а брат, не дождавшись ответа, продолжил:
- Это было так мерзко трахать того, кого трахал ты. И я опасался, что тянуться это все будет еще долго. Но от такого мудака, как мой любимый братец, она с радостью сбежала, как только я сказал, что люблю ее и хочу жить вместе. Она уже забрала свои вещи из твоей квартиры? Я ее попросил не затягивать с этим…
На последних словах брата Таа все же не выдержал. Бросив окурок прямо на тротуар, он снова схватил Манабу за кисть, отчего сигарета выпала из пальцев, и притянул его ближе к себе.
- Значит так, мой милый братик, - медленно отчеканил он, чувствуя при этом, как темнеет в глазах от бессильной ненависти. – Я не желаю выяснять, зачем ты сделал это и как. На этот раз я тебя прощаю, но если еще хоть раз увижу в этой жизни, ты будешь горько плакать.
- Да ну-у? – насмешливо протянул в ответ Манабу, а его дыхание коснулось губ Таа, который только теперь понял, что неизвестно зачем притянул брата к себе слишком близко. – И что тогда случится? Сломаешь мне опять что-нибудь? Зубы выбьешь? Или глаза вырвешь, чтобы я и этой профессии лишился?
От Манабу пахло сигаретами и дорогим парфюмом, а на запястье под кожей бился учащенный пульс, словно тот боялся или был сильно возбужден. Неожиданно Таа понял, что брат при этом никак не выглядел испуганным, и пока мысль его не шагнула дальше, торопливо отпустил его и отступил назад.
- Обойдешься, говнюк, - ответил Таа и со всей брезгливостью провел ладонью по собственным джинсам, будто вытирая руку после прикосновения к чему-то особенно отвратительному. – Я в жизни больше не прикоснусь к такой пакости, как ты. Но в случае чего управу я на тебя найду, не сомневайся.
На лице Манабу застыло нечитаемое выражение, а сам он почему-то сглотнул, и, наверное, именно из-за этого Таа уставился на его шею. В V-образном вырезе футболки были хорошо видны выпирающие ключицы и ямочка между ними – несмотря на то, что брат возмужал и повзрослел, он оставался все таким же худым. Невольно взгляд Таа скользнул ниже, и сам он задался вопросом, видны ли еще у Манабу ребра, как тогда, когда он нечаянно подсмотрел за братом и его дружком, или теперь тот выглядит более мужественно. Разглядеть под одеждой было невозможно, но Таа неожиданно понял, что ему очень хочется, чтобы Манабу оставался таким же изящным, как прежде.
- Какой же ты отвратный, - произнес Таа вслух, будто желая заткнуть собственные мысли, однако произнесенные слова на Манабу не произвели видимого впечатления. Он склонил голову немного набок, с любопытством ожидая новых оскорблений, а Таа чуть зубами ни заскрежетал от понимания, что так брат выглядел еще привлекательней из-за этого шаловливого наклона головы и из-за того, что челка упала на лоб, делая его еще более миловидным и похожим на девушку.
"Я свихнулся", - решил Таа и, резко развернувшись, направился к своей машине, так больше не сказав ни слова.
Уже садясь за руль, Таа увидел, что Манабу тоже неторопливо пошел к своему автомобилю, прижимая к груди сумку с фотоаппаратом. Усилием воли Таа заставил себя отвернуться и со злостью ударил кулаком по приборной панели.
- Вашу мать, что это было сейчас… - в бессильной ярости прошептал он и зажмурился, но даже так перед мысленным взором опять стоял Манабу со своими ключицами и тонкими запястьями.
"А руки у него потрясающие", - совсем неуместно шепнул внутренний голос, и Таа с трудом сдержался, чтобы опять не выругаться вслух.
Встреча с Манабу выбила его из колеи намного сильней, чем он мог себе представить даже при самом худшем раскладе, вот только всколыхнула она отнюдь не те чувства, которые Таа ожидал испытать при виде брата. С силой сжимая обеими руками руль, Таа тяжело дышал и ненавидел себя за собственные мысли и эмоции. В этот миг он остро чувствовал, что история на этом не закончится, а Манабу не исчезнет из его жизни так быстро, как ему этого хотелось. По крайней мере, из мыслей – так точно.
Таа нажал на педаль газа, и машина резко сорвалась с места, сдавая назад. "Ягуар" Манабу почему-то по-прежнему стоял на парковке, по неведомой причине брат сидел в машине и не спешил уезжать, и Таа, повинуясь сиюминутному порыву и движимый слепой яростью, вдруг нашел способ выместить злость. Снова вжав педаль газа, он крутанул руль, врезаясь в задний бампер автомобиля брата.
Удар вышел несильным, у Таа просто не было места, чтобы разогнаться, а свою машину он повредил как бы не больше машины Манабу. "Ягуар" толкнуло вперед, от чего он врезался в фонарный столб, однако даже так повреждения оставались не слишком существенными, что, впрочем, Таа уже не особо интересовало. Снова сдав назад и вырулив на дорогу, он подумал, что зря так мелочно проявил свою слабость, когда до этого нашел в себе силы сдержаться и уйти красиво, фигурально выражаясь, плюнув гнусному ублюдку в лицо. Но после того, как он попортил дорогую машину Манабу, Таа стало немного легче, злость отпустила, а сам он с мрачным удовлетворением пожелал брату провести много счастливых часов на станциях техобслуживания.
О своей девушке Таа в этот миг почему-то вообще не думал.
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Девятый вал (NC-17 - Taa/Manabu, ОМП/Manabu [Screw, Lulu])
Страница 1 из 3123»
Поиск:

Хостинг от uCoz