[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 2 из 2«12
Модератор форума: Ksinn 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Разомкнутые объятия (NC-17 - Sakurai/Yoshiki [X-Japan, BUCK-TICK])
Разомкнутые объятия
KsinnДата: Воскресенье, 04.08.2013, 10:26 | Сообщение # 16
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
И стремление цеплять самых грязных девок, в барах, или прямо на улицах – это тоже из оперы сладкого саморазрушения. Сакурай прежде старался никогда не иметь дела с уличными проститутками, но сейчас это было именно то, что нужно. Дальше падать, казалось, некуда, он знал, что девица не ночевала в этом убогом номере, и скорее всего она его обчистила, но было все равно. На полу возле окна стояла бутылка виски, почти пустая, всего на несколько глотков. Атсуши и не думал трезветь, напротив – выпив залпом, отправился в душ, чтобы смыть с себя запах дешевых ласк, а потом снова на улицу, снова в бары, нужно только где-то раздобыть немного денег. Сколько он спустил за эти три дня, думать не хотелось, но кредитка все еще в кармане.
Был, по крайней мере, один плюс такой жизни и этого стремительного загульного падения – мысли о Саюри и сыне, обо всей этой грязи в прессе и прочем из головы полностью выветрились. Теперь Сакураю даже казалось, что все вышло очень удачно – он получит развод, будет жить снова как хочет, совершенно один, и единственные обязательства, которым он будет следовать, станет диктовать ему Имаи. Имаи вообще очень хороший человек и друг замечательный, но сейчас Атсуши многое бы отдал, лишь бы Хисаши никогда не узнал в этом мрачном алкоголике, которого Атсуши видел в зеркале, своего друга и вокалиста. Мразь. Просто грязная пьяная мразь и больше ничего.
Прийти к Йошики тем, кем он был еще совсем недавно, Сакурай никогда бы не смог, ни за что не решился бы. А эта мразь в зеркале может все. Эта мразь не задумывается о последствиях, может выкинуть что угодно, какая разница. Эта мразь – не он, не Атсуши, какой-то другой человек, какая-то иная оболочка, в которую он спрятался, как в плотную скорлупу. Отправиться к Йошики? Почему бы и нет. В конце концов, пора положить конец этому бессмысленному наваждению, Хаяши, говорят, та еще стерва и манипулировать собой не позволяет. Оно и к лучшему, очень неплохо будет получить от него, умыться кровью и навсегда понять, что между ними нет и не может быть совершенно ничего.
…Сакурай споткнулся, подняв взгляд и увидев вдруг вывеску цветочного магазина. Рядом был автомат, он нащупал в кармане пальто карточку, смутно припоминая, сколько осталось на счету. Что за идиотское желание – дарить Хаяши розы? И вообще мужику – розы, это как-то… Подумав, Атсуши все-таки снял деньги, сломав пополам и выбросив карту сразу после. И купил огромный букет, смешав красные и белые, розовые и чайные бутоны. Все в кучу. Черт его знает, этого Йошики, что ему нравится, а что нет.
Вряд ли Хидэ помнил, как во время одной из пьянок сам же написал на бумажке адрес и телефон своего драммера и торжественно вручил Сакураю. А Атсуши помнил. Помнил и так часто перечитывал эти цифры и адрес, что запомнил наизусть. Роняя цветы, он кое-как поймал такси, швырнув розы на заднее сидение, и назвал адрес, крутившийся в голове.
- И еще надо остановить возле магазина и…. купить выпить, - невнятно пробормотал он таксисту, убирая с лица спутанные волосы и стараясь запахнуть пальто.
- Вам уже хватит, - заметил водитель, мягко тронув с места авто. - Мириться всегда нелегко.
- Я не мириться. Я, может, хочу окончательно послать…
- Это тоже трудно.
Который час, Сакурай понятия не имел. Во сколько проснулся – тоже. Сутки превратились в сплошную темень, возможно, было уже утро. Токио ведь никогда не спит.
Таксист все-таки остановил у магазина, и даже сам сходил за выпивкой. Вероятно, его мотивировали купюры с крупным денежным знаком, которые Атсуши сразу же кинул на приборную панель, едва сел в машину. Отдал все до последнего. Если Хаяши вдруг не окажется дома, останется только куковать где-нибудь посреди улицы – с бутылкой и розами. Надо будет непременно поделиться этой картиной с Хисой, можно написать текст, можно создать невероятной красоты небесный хит, наполненный и переполненный ароматом роз, алкоголя, и дождя. Чистое сумасшествие.
- Вылезай, приехали.
Сакурай встрепенулся, поняв, что совершенно выключился, пока ехал. Неловко выполз из машины, кое-как забрал цветы, еле стоя на ногах.
- Я заплатил тебе? – спросил он, наклонившись к окошку автомобиля.
- Иди, иди, приятель. Тебя явно ждут.
Водитель – веселый парень. Шутник. Чего только стоит это его высказывание. Сакурай очень хотел сказать, что черта с два его кто-то вообще в этом мире ждет, но обнаружил себя в одиночестве стоящим на тротуаре перед жилым комплексом с сотней этажей. По крайней мере, ему казалось, что их сотня. А Йошики забрался, конечно же, на самый верх.
В холле холодно, неуютно и гуляет эхо. И пусто, как в морге. Хотя, в морге и то, наверное, кто-то есть. А здесь никого и ничего, даже охраны. Только холодный голубоватый свет и мраморная демократичная плитка, гулко отражающая в пространство шаги. И в лифте тоже холодно и безлико, в узком зеркале – незнакомый человек с глазами загнанного в угол зверя, мертвецки пьяный, с неуместной совершенно охапкой роз. Атсуши уже не понимал, зачем купил эти розы и сжимал открытую бутылку в руке, держа за горлышко. Если у Хаяши нечего будет выпить, бутылка эта очень пригодится.
Он мог нажать на звонок, но вместо этого с размаху ударил ногой в дверь, так, что по этажу прошел монотонный грохот, отражающийся эхом от стен. Сейчас очень кстати была бы охрана внизу, у лифтов, но охраны по-прежнему не было. Ничего и никого, только дверь и все тот же холодный приглушенный свет, похожий на аварийный. А может, Сакураю просто казалось, и затуманенное алкоголем сознание вытворяло с ним гнусные шутки.
Йошики подскочил от резкого грохота в прихожей, поняв, что кто-то ломится в дверь. Если бы не разговор с Хидэ днем и не собственный звонок Имаи вечером, он, не задумываясь, вызвал бы охрану. Хотя странно было само по себе то, что охрана как-то пропустила того, кто изо всех сил ломал ему сейчас двери. Но странным шестым чувством Хаяши, идя открывать, уже знал – он не будет звонить в полицию, а отсутствию охраны на своем посту внизу можно только порадоваться. Несмотря на то, что пьяный до невозможности Атсуши в дверях не вызывал поводов для радости.
Все вопросы провалились куда-то, Йошики стоял и смотрел на Сакурая, который держался за косяк двери одной рукой, другой стараясь удержать и охапку роз и бутылку с каким-то пойлом. Он был растрепанным, сильно пьяным, явно не первый день, а взгляд непроглядно-черных глаз попросту пугал – это были глаза дошедшего до отчаяния человека. Йошики с трудом поборол желание встряхнуть Сакурая, врезать ему побольнее и рявкнуть в лицо, что жизнь не кончилась и все случившееся далеко не повод так переживать. Но он молчал, лишь отступив вглубь коридора. Возможно, Атсуши считал иначе. Возможно, вот такое его бегство – единственный способ справиться с давлением. В глубине души Йошики понимал, что это жалко, и такая черта характера в Сакурае ему совсем не нравилась. Но это не имело значения. Будь он весь сборником всего, что Хаяши ненавидел в людях – он все равно не смог бы разочароваться в этом человеке.
Шагнув ближе, Сакурай охапкой отдал ему розы, несколько цветков упали при этом на пол. Растерявшийся Йошики хотел их поднять, но Атсуши остановил его, наступая ближе и практически прижимая к стенке, дыша в лицо алкоголем и глядя так близко, что перехватило дыхание.
- Я не знаю, какие ты любишь… - тихий голос Сакурая проник прямо в душу. Так, что Йошики еще сильнее прижался к стене, сжав в руках розы, шипы которых больно впились в кожу.
- И я вообще не понимаю… какого черта я у тебя делаю, но…
- Тихо.
Обхватив одной рукой его волосы, Йошики мягко перекинул черные пряди назад, погладив Атсуши ладонью по шее сзади. Это слишком интимный жест, слишком личностный, и через это короткое касание ему стало ясно, что Сакурай весь горит. Горячий, будто у него температура.
- Проходи, - с трудом сказал он, мотнув головой в сторону гостиной. Йошики почти никогда никого к себе не приглашал, кроме ребят из группы, и ему было почти неловко. Почти, потому что Сакурай пришел явно не в гости.
Хаяши слышал, как тяжело ступал Атсуши, как споткнулся и двинулся в комнату, не снимая обувь. Как тяжело шуршало его тонкое пальто. Обернуться почему-то не было сил, словно Йошики очутился в клетке с тигром, и если уж ему суждено быть разорванным на части этим зверем, по крайней мере не стоит пугать себя заранее, нападение и мгновенная смерть со спины – всегда легче.
Он подозревал, что Сакурай оттянулся на полную катушку. И были бабы. Точнее даже – грязные девки. В таком состоянии его тянет на низость и пошлость, Йошики ни за что бы так не подумал, если бы не увидел минуту назад погасшие глаза Атсуши так близко. Вместо черного огня – пепел. И несет от него чужой дешевой любовью, это одновременно и возбуждающе, и мерзко. Какая-то уродливая красота.
Имаи просил связаться с ним, если Сакурай вдруг объявится. Будто наперед знал. Прислушиваясь к звукам за своей спиной, Йошики опустил розы на диван, решив разобраться с ними потом, и сжал телефонную трубку. Нажал вызов, повтор последнего номера. Осталось только дождаться ответа.
Сакурай смотрел на него, жадно глядя на длинные распущенные по спине волосы, не идеально прямые, вьющиеся слегка и пышные, будто накануне ему их укладывали. Йошики всегда был красивым, даже если не прятался за маской своего образа. Его руки. Запястья, которые хочется сжать так, чтобы они трещали. Просто сделать больно, чтобы увидеть, как тот вспыхнет. Как тогда, летней ночью возле бара. Как на съемке. Как в телецентре, когда он сам его целовал, кусал губы, будто оскорблял этим, без слов намекая, кто тут главный. Как же. Ни черта ты не главный, Хаяши, ни черта…
Шагнув еще ближе, Атсуши резко схватил его за талию, прижал к себе, щекой вжавшись в макушку, только тут заметив, что Йошики кому-то звонил.
- Сакурай… - тут же зашипел он, дернувшись и стараясь вырваться. Даже сопротивлялся как девчонка.
- Дай сюда, - низко рыкнув, почти с хрипом, Атсуши выхватил у него трубку, с размаху швырнув в пол. Пластик треснул и разлетелся, Йошики даже замер на секунду. Ровно на секунду, и тут же начал дергаться снова. А Сакурай держал его и не верил, ощупывая ладонями, не верил просто, что у мужчины вообще может быть такая тонкая почти девичья талия. Задрал майку, провел руками еще раз по голой коже, чтобы убедиться. Ему казалось, что он обнимает девушку, крайне строптивую и несговорчивую. И вместе с тем осознавал, что в его руках Йошики. Йошики, которого он хотел так, что темнело в глазах. Давно хотел, слишком давно. Все сроки давно прошли, вся выдержка выдохлась, все пружины лопнули. Теперь только безумие и их – двое. Двое на одной плоскости.
- Если ты сейчас не прекратишь, я тебе по яйцам врежу, - пообещал ему Хаяши, двинув куда-то локтем, и Сакурай тут же ухватил его руки, заставляя свести лопатки. Возможно, Йошики было больно. Возможно, он перестарался, но… Запах его волос заставлял подрагивать и сильнее зарываться в них лицом, а какое-то почти истеричное сопротивление только добавляло очарования. При всем желании Йошики не смог бы завести Атсуши сильнее, если бы не начал так отчаянно брыкаться.
Резко развернув его к себе лицом, Сакурай покачнулся и отступил назад, утаскивая Йошики за собой. Провел по талии ладонями, ниже, сжал бедра, и резко приподнял, заставляя раздвинуть ноги и ухватиться за себя. Йошики отбивался и что-то шипел, но ногами послушно обнял, прижатый к стенке и распятый, растянутый, как бабочка под стеклом. Страх сковал горло, он не мог даже заорать, хотя толку от крика никакого. И почему-то вместе с тем чувствовал – ничего ужасного Сакурай ему не сделает. Если только дикое желание немедленно трахнуть не считать чем-то ужасным.
Йошики сглотнул и уперся в плечи Атсуши ладонями, готовый уже ко всему, но резкий поцелуй все равно обрушился неожиданно. Остервенелый и болезненный: казалось, мгновенно закровоточила нижняя губа, прокушенная в результате этой грубой ласки. Это было совсем не так, как тогда, после фотосессии. И не так, как в телецентре. То, что делал с ним сейчас пьяный и опасный Сакурай, не шло ни в какое сравнение со всем, что случалось с Хаяши прежде. Со всем его опытом и даже с силой желания. Потому что он никогда и никого еще не хотел так, как Атсуши в эту минуту. А тот жадно целовал и не давал прекратить это, удерживал под бедра, заставляя прижиматься все сильнее. Йошики с минуту еще балансировал на краю, стараясь ухватить ускользающее сознание и здравый смысл, а потом сорвался. Сорвался и зарычал в поцелуй, резко разомкнув губы, коротко облизнувшись, только для того чтобы самому поцеловать Сакурая – до боли, до крови, дрожа в его руках и с силой царапая ногтями по плечам сквозь одежду. Пальто полетело на пол, Сакурай кое-как ухватил низ его майки и задрал ее, припав бесстыжими губами к шее и груди, куснув так, что Йошики ахнул, зажимая себе рот одной рукой, другой крепко вцепившись в черную гриву.
Если бы у него был хоть миг, короткая передышка, чтобы задуматься о том, какого черта они творят, что он позволяет Атсуши делать с собой, Йошики ужаснулся бы. И поэтому никакой передышки не было. Сакурай грубовато трогал сухими губами его кожу, оставляя на ней горячее дыхание, неровное, почти обжигающее. Тяжелые гладкие волосы под пальцами и болезненные укусы контрастировали так, что темнело в глазах. Йошики казалось, что сперва температура в комнате зашкалила, а потом резко упала ниже нулевой отметки, когда Атсуши, не выпуская его из объятий, глухо рыкнул что-то в изгиб шеи и снова кое-как собрал на нем майку, слепо шаря пальцами по поясу мягких домашних штанов. Зацепил и стянул, насколько смог в таком положении, тут же ухватив за ягодицы, сжав.
Перед глазами все кружилось, Сакурая шатало, и он то и дело будто оступался, колени предательски подгибались. Поверить в то, что Йошики ему не врезал, не приложил башкой о стену, было невозможно. В хмельном неуместном страхе Атсуши подумал вдруг, что все эти неловкие и пошлые ласки ему только чудятся. Сейчас он откроет глаза, слабые солнечные лучи сквозь зашторенное окно мазнут по векам, а сам он будет долго дрочить, почти до боли, и в ванне тоже. Снова, уже привычно. Но ощущение реальности вернулось раньше, чем Сакурай окончательно забылся - Йошики ослабил хватку, забарахтался в его руках, кое-как опуская на пол ноги, без слов позволяя раздеть себя.
Заминка была короткой. Атсуши показалось, что собственное сердце что есть сил треснулось о ребра, и он не знал, что заставило его именно сейчас открыть глаза. Увидеть, как Йошики смотрит на него. Он знал, что если что-то и вспомнит позже, то только этот долгий взгляд. Слишком странный, слишком неоднозначный. Потому что глаза у Йошики удивительные - живые, совершенно невозможные, отчаянно колдовские глаза. Как завороженный, Атсуши медленно поднял правую руку, проведя подушечками пальцев по щеке Хаяши, и крепко сжал его подбородок. В мире, где Сакурай существовал сам по себе, и отдельно от него был Йошики, слишком недосягаемый, чтобы даже думать о нем, еще один контрольный поцелуй стоил многого. Ухватив его за волосы, грубо сжав, Атсуши впился в приоткрытый рот, сразу же бесцеремонно отметая трусливые мысли, что с Йошики так нельзя. С его изнеженным, таким тонким Йошики, нельзя вот так, но хотелось. Ничего прежде еще не хотелось с такой животной жадностью.
Хаяши в душе боялся до ужаса, его буквально лихорадило и трясло всем телом. Ошарашенный, сбитый с толку и дезориентированный таким звериным напором Сакурая, он только откинул назад голову, ловя чужой горячий язык и вовлекая в новый поцелуй. Было почти больно, губы начали гореть, но это было такой мелочью. Они пили друг друга и все не могли насытиться, Йошики не сразу почувствовал, что Атсуши раздевает его дальше, спускает ниже штаны, кладет ладонь между ног и сжимает потяжелевший член. Всего пара касаний, ровно несколько секунд, и Хаяши уже путался в собственной футболке, в которой всегда спал – Сакурай раздевал его быстро и решительно, будто делал это уже много раз. Крепко обхватив за талию, он опять требовательно дернул его вверх, заставляя обнять снова, прижаться всем телом, на этот раз плотнее и жарче. Теперь между ними было значительно меньше преград. Йошики схватился за его плечи, боясь потерять равновесие и рухнуть вместе с Атсуши, попытался сказать что-то, но тот оказался быстрее. Пьянящие губы прошлись по шее, слизывая вкус кожи, уткнулись в ключицу – Хаяши чувствовал его горячее дыхание. А потом просто взвился, вытянувшись как на дыбе, скребя ногтями чужие плечи, когда Атсуши резко укусил его в левый сосок. Вдавив ладони Йошики в спину, удерживая, подставляя его под свои губы, он кусал снова и снова, облизывал, жадно мучил и без того слишком чувствительный участок тела, трогая кончиком языка и оставляя влажный след. Йошики заколотило пуще прежнего, он резко выдохнул, невольно стиснув ногами узкие бедра Сакурая сильнее.
- Хватит… П..прекрати… - задушено простонал он, стараясь уйти от слишком волнующих ласк. Атсуши, словно в отместку, немедленно прикусил твердый сосок так, что Хаяши вскрикнул, резко разорвав оглушающую тишину квартиры.
Сакурай тяжело дышал, держа Йошики под талию, замерев на миг, будто раздумывая, а потом чуть не уронил, опять накрыв одной рукой его пах. Сжимал и гладил, так нагло и по-хозяйски, почти дрочил, проходясь по головке, смыкал пальцы кольцом, плотно натягивая на возбужденный орган. И медлил, мать его, медлил все еще, чего-то выжидал, касаясь лбом, покрытым испариной, лба Йошики, целовал занемевшие губы и заставлял почти кончать, дергаться и шипеть сквозь сжатые зубы ругательства.
- Ну! – Хаяши требовательно дернул его за воротник рубашки, в тот момент, когда сам Атсуши понял, наконец, что так у них ничего не выйдет. Одежда мешала, мешала как никогда, Йошики пытался расстегнуть ремень в брюках Сакурая, но только царапался и выскальзывал из рук уже против своей воли, злился и снова хватался за проклятую пряжку.
Разумное решение было чисто интуитивным. По-прежнему удерживая обнимавшего его Йошики, Атсуши отступил от стены на шаг и покачнулся под тяжестью своей ноши. Даже этот незначительный факт, осознание, что он почему-то не может удержать его на руках, будто напоминал о ненормальности происходящего — Йошики не был женщиной, не был очередной девкой, которую можно было трахнуть в течение десяти минут и забыть. Сакурай никогда прежде не занимался сексом с мужчинами и почему-то в эту минуту, вскинув голову и встретившись с взглядом Йошики, понял, что и у него тоже нет совершенно никакого опыта. Но даже изрядно пьяный, Атсуши понимал, что не сможет сейчас остановиться.
 
KsinnДата: Воскресенье, 04.08.2013, 10:27 | Сообщение # 17
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
На пол они едва ли не завалились. Йошики почувствовал ощутимый удар, отозвавшийся глухой болью по всему позвоночнику, когда Сакурай с силой опустил его, придавливая весом своего тела, прямо там же - на пороге гостиной, почти в прихожей. Он все еще был одет, но одной рукой быстро расстегивал брюки, наклонившись вперед, нависнув сверху. Длинные черные пряди волос соскользнули вперед, Йошики задохнулся в их запахе – тоже розы, алкоголь и дождь. Одуряющий, неземной аромат. Приподнявшись, он окончательно скинул штаны вместе с полуспущенным бельем, и неожиданно даже для себя развел ноги в стороны. Так, что склонившийся над ним Сакурай оказался точно между его колен. Атсуши на секунду замер, пытливо рассматривая черными глазищами раскинувшегося перед ним Хаяши, будто предлагающего себя. Но он не предлагал. Он хотел, так сильно, что уже не мог терпеть – рука с судорожно сжатыми длинными пальцами быстро скользила по члену, размазывая выступающую смазку. Сакурай сдернул с плеч рубашку, попутно справившись с брюками, но не разделся, только торопливо сплюнул на ладонь. Если Йошики действительно ничего не умеет, то и обращаться с ним надо просто – как с девственницей, а уж это Атсуши мог.
…Хаяши и в самом деле совершенно ничего не умел. Вот так, снизу, он оказался явно впервые, но Сакурай чуть с ума не сошел в те короткие минуты, показавшиеся часами, пока старался сперва проникнуть, а потом как-то двигаться в невыносимо узком и жарком проходе. Ни одна женщина не кричала так, как стонал и вскрикивал в его руках Йошики, невероятно отзывчивый, будто ему вовсе и не больно. Но Сакурай чувствовал, что больно еще как. Чувствовал, когда мягко утыкался носом в шею, стискивая дрожащие бедра, когда ломился в него, рыча от нетерпения, когда пришлось с силой наподдать Хаяши ладонью по бедру, чтобы тот расслабился и впустил. Звонкий пошлый шлепок заставил Йошики громко ахнуть, и после он уже не затыкался. Будь у него соседи – крики непременно всполошили бы всех, но молчать не хотелось. Хотелось вскидывать бедра все быстрее, подчиняясь рваному, какому-то совершенно безумному ритму, драть ногтями плечи Сакурая, кусать его шею и глушить особо громкие стоны. Йошики казалось уже, что пьян не только Атсуши, а они оба, сквозь жгучую тяжелую боль он притягивал Сакурая к себе так близко, что начинал задыхаться под его тяжелым и горячим телом, и бесстыже терся членом о низ его живота, думая, что иначе просто не сможет кончить. Черные волосы резко хлестали по лицу, когда Атсуши двигался особенно жестко и приподнимался на руках, но почти сразу же падал вновь, тесно прижимаясь. Они оба взмокли, переплетающийся запах секса и влажных тел одурял и заставлял дышать все быстрее, глухо рычать и болезненно вскрикивать от грубых, быстрых движений члена внутри. Толчок – дерущая боль, короткий спазм натянутых бедренных мышц. Еще толчок – волна кипятка под дергающимся членом. Толчок – крик. Толчок – влажное касание напряженного живота. Толчок – невнятное «я сейчас…» в мокрую шею. Толчок – сладкая судорога. Толчок-толчок-толчок…
Перехватив под талию, Сакурай опустил голову, уткнувшись Йошики сперва в грудь, а потом куда-то в подмышку, издав долгий грудной стон, не успев вынуть, кончая и подрагивая всем телом. Йошики сгреб в кулак его волосы на затылке и громко охнул в унисон, потрясенно поняв, что кончает тоже, пачкая брызгами спермы дрожащий живот Атсуши. Оргазм сходил медленно, волнами, Хаяши цеплялся за Сакурая, невольно глядя, как красиво перекатываются под блестящей гладкой кожей сильные мышцы плеч и спины. Волосы спутались и липли к покрытому испариной телу, Атсуши тяжело дышал, медленно неловко ложась сверху на Йошики, опираясь одной рукой в пол рядом с его головой. Не до конца снятая рубашка болталась на локтях, Йошики чувствовал, что в бедро ему больно впилась расстегнутая пряжка ремня, но не двигался, лежа на полу с закрытыми глазами и чувствуя, что Сакурай все еще в нем.
За окном выла чья-то автомобильная сигнализация, размеренный писк действовал на нервы. Из коридора в темную гостиную лился свет, скользя по спине Атсуши, который даже не шевелился, будто вырубился сразу, едва кончив. Но Йошики знал, что тот не спит. Его прерывистое дыхание было слишком быстрым для спящего.
И ни единой мысли в голове, даже о боли, которая теперь обнажилась вовсю. Хаяши смутно догадался, что со своей излишней торопливостью Сакурай мог запросто его порвать, но сейчас это действительно не имело значения.
Атсуши едва ощутимо пошевелился, передернув плечами, на которые налипли волосы - было щекотно – и тут же снова уткнулся Йошики в плечо, вдыхая запах разгоряченного тела, каких-то духов, не особо резких, и улыбался как дурак. Глаза слипались, тело после короткого, но изматывающего рывка требовало сна и покоя, но Сакурай знал, что стоит отпустить – и Йошики тут же вышвырнет его за порог. Даже если сам этого не хочет. Чертова идиотская натура поступать назло и наперекор даже себе.
Хаяши будто мысли его подслушал, завозившись и стараясь хотя бы немного отстранить Атсуши от себя. Негромко охнул, прикусив губу, когда член покинул его тело, а глухая боль стала сильнее. Сакурай лениво перекатился на бок, потом на спину, уставившись в потолок, не видя, но чувствуя, что Йошики, опираясь на руку, пытается кое-как сесть.
Лицо горело, горели губы, и, кажется, даже душа пылала, стоило бросить один только взгляд на лежащего навзничь Атсуши. Хотелось его прикрыть или немедленно попросить застегнуться и привести себя в порядок, и вместе с тем, глядя на него и на себя, с отстраненным стыдливым удивлением Йошики понял, что погорячился – Сакурай не был нежен, но особо и не навредил.
Зачем он цеплялся за все эти мелочи, Йошики сам не понимал, голова гудела, а разум отказывался что-либо воспринимать и искать ответы, как теперь быть, что говорить. Он чувствовал странное послевкусие, почти ощутимую горечь на кончике языка, появившуюся явно в результате перебродившего муторного желания. Он не успел толком осознать, как давно и отчаянно хотел Сакурая именно вот так, как сегодня, но даже не оформившееся, это желание отравляло ядом.
«Идиот… Дурак… Девка паршивая…» - думал Йошики, невольно царапая ногтями пол. Он сидел, сгорбившись, совершенно обнаженный, и думать мог только том, что только что трахался с Атсуши Сакураем, и хотел этого чуть ли не с той вечеринки в баре, в середине лета. Не осознание, не прозрение, а просто странная констатация, и даже обиды нет на то, что его только что отодрали на полу возле собственной прихожей.
Неуверенно поднявшись на ноги, Йошики медленно двинулся в сторону ванной, то и дело держась за стену. Не так уж и больно ему было, но странная накатившая слабость подбивала под колени, требовала остаться наедине с собой.
Сакурай слышал, как тихо хлопнула дверь в ванной, слышал, как зашумела вода, и плыл в полусне-полубеспамятстве, впервые за долгое время чувствуя в душе странный покой. Несмотря ни на что. Раздевшись тут же, в гостиной, и не озаботившись тем, что будет с его вещами, он небрежно обтер живот рубашкой и зашел наугад в одну из комнат, оказавшуюся спальней Йошики. Постель была смята ровно так, как если бы тот вскочил, услышав, что кто-то со всей силы пинает дверь его квартиры. Атсуши вдруг вспомнил про розы, рассыпавшиеся бездумной роскошной кучей на диване в гостиной, но не пошел за ними, вместо этого в изнеможении упав на постель. Подушка пахла волосами Йошики, и он улыбнулся, не открывая глаз, с наслаждением уткнувшись в нее лицом. В ванной шумела вода.
…В душе хотелось просидеть, как минимум, вечность. Но вечности в запасе не было, и Хаяши почему-то рассудил, что прятаться теперь, когда все уже случилось, бессмысленно. Может быть, Сакурай вообще уже оделся и ушел. Йошики одновременно и хотел, и боялся этого. Долго смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале и сам себе с трудом признался, что боль и торопливый секс – это очень малая плата за отравляющий душу яд. Ядом был Атсуши, и сам же, подобно укусу змеи, являлся от самого себя противоядием.
На пороге спальни Йошики замер как вкопанный, глядя на абсолютно голого спящего Сакурая, и не нашел в себе сил разбудить и выгнать его. Просто сел рядом, слушая глухую боль в теле, и зачем-то несмело провел ладонью по спутанным темным волосам.
 
KsinnДата: Воскресенье, 04.08.2013, 10:28 | Сообщение # 18
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Глава VI
Shizukani shizukani saigo no kyoku nagaredasu
Amour, amour, amour futari taboo, taboo ...taboo.

Спокойно, спокойно, последнюю песню уже унесла вода
Любовь, любовь, любовь, между нами двумя – табу, табу… табу.


© BUCK-TICK - Taboo


1991, декабрь

Аромат кофе, просочившийся с кухни, Йошики почувствовал, еще даже толком не проснувшись. Он совсем не помнил, когда в последний раз его утро начиналось с каких-то приятных ощущений, тихой возни, или того, что чья-то ладонь мягко приминает и гладит спутанные ночью волосы. Чаще всего пробуждение с Йошики делил только его будильник. А сейчас, валяясь в постели, он чувствовал, что начинать день вот так, балансируя на тонкой грани сна, с чьим-то присутствием в квартире, было странно, но приятно. Вспоминалось детство или тот не слишком долгий период, когда они жили вместе с Тайджи... Вскользь подумав о басисте, Йошики приоткрыл глаза и слегка нахмурился, только брови дрогнули. Этим утром такая мысль была лишней.
На кухне что-то глухо грохнуло, в гостиной едва слышно бормотал работающий телевизор. Йошики было почему-то уютно от всего этого, хотелось основательнее закутаться в одеяло и продлить последние минуты ускользающего сна. Но случайные мысли о согруппнике нарушили хрупкую гармонию, и потому он решительно откинул одеяло в сторону, сев посреди сильно смятой постели. По простыни скользило солнце, Йошики зажмурился, думая, что вот сейчас он встанет, отправится на кухню и увидит такого же заспанного, как он сам, Сакурая, который грохочет там чем-то и наверняка роняет, готовя завтрак. Повар из него так себе, но почему-то всегда очень вкусно, хоть и совсем не полезно.
…Неделю назад, наутро после первого спонтанного секса с Атсуши, он проснулся точно так же, и тогда ему было определенно не до смеха. Плохо было до такой степени, словно это он, а не Сакурай, набрался накануне вдрызг, и хотелось натянуть одеяло на голову, твердя себе, что ничего не было. Но на кухне слышалась какая-то невнятная возня, и Йошики понял, что Атсуши не ушел, едва проснувшись, хотя это было бы правильнее. А еще он вообще не представляет, как теперь быть, как смотреть друг на друга. Было бы намного лучше, если бы Сакураю хватило ума убраться из чужой квартиры по-английски, не прощаясь.
Йошики думал, что будет сложно, так сложно, как не бывало никогда прежде ни с кем. А на деле все оказалось проще простого и банально настолько, что позже даже странно было вспоминать то по-своему удивительное утро. Сакурай не сказал о произошедшем ночью ни единого слова, не спросил и не напомнил. И самое главное, не стал извиняться. Но Йошики это молчаливо оценил. Извинения в их ситуации казались ему чем-то сродни оставленных на прикроватной тумбочке денег — грубой указкой на то, что один из них принудил другого к этой связи, когда на деле оба хотели одного и того же.
Они тогда просто позавтракали, наспех и почти не переговариваясь. Йошики есть не особенно хотел, сидел, уткнувшись в тарелку. Сакурай, достаточно помятый, выглядел виновато, но его темный взгляд из-под бровей был каким-то цепким, пусть и слегка угрюмым. Всякий раз, когда Йошики отворачивался, Атсуши пристально разглядывал его, словно пытался что-то обнаружить. А когда Хаяши поднимал взгляд от чашки с кофе, Сакурай и не думал отводить глаза. В иных обстоятельствах такая игра в гляделки показалась бы Йошики странной и даже глупой, но тогда он не представлял, о чем можно заговорить вслух. Накануне они натворили такого, что добавить больше было нечего.
Перед тем, как уйти, Атсуши замешкался и обернулся, опять странно поглядывая на Йошики, который трусливо прижался спиной к косяку двери. К тому самому косяку, где вчера все началось, и это жгло между лопаток. Сакурай задумчиво смотрел и вроде бы колебался, но в итоге смолчал, только шагнул ближе и легко коснулся щеки Йошики кончиками пальцев. Простое прикосновение, объятия или тем более поцелуи были бы лишними.
Чего уж точно Хаяши не мог подумать, так этого того, что вечером Аччан явится к нему опять. И через день снова.
…Выйдя на кухню, Йошики прижался к двери плечом, а Сакурай, оглянувшись, слабо улыбнулся. Собранные в хвост длинные волосы придавали ему какой-то невзрослый вид.
- Ну ты спать. Не добудишься. Доброе утро.
Йошики хотел ответить ему хмурым недовольным взглядом, но не удержался. Почему-то, глядя на Атсуши, нестерпимо хотелось улыбаться. Вот он стоит, что-то колдуя над сковородкой, в которой шипит масло, раздраженно убирает мизинцем с глаз черную прядку, и весь такой сосредоточенный, будто этот завтрак – самое главное, что ему стоит сделать в жизни.
- Я и не просил меня будить, - прищурившись, Йошики поглядел за окно, где над городом поднималось солнце и, медленно развернувшись, направился в ванную.
- Долго не плещись. Я почти закончил, - начисто игнорируя любые слова в свой адрес, Сакурай быстро шагнул ближе, перехватил его за талию, удержав на полдороге в душ. Как-то небрежно чмокнул в шею, втянув мимолетно утренний запах сонного тела, и отпустил.
- Ты обнаглел, - бросил через плечо Йошики, сбитый с толку таким «добрым утром». В который раз за последнюю неделю. - И я не буду завтракать, можешь поесть без меня.
- Будешь. В зеркало себя видел? Тощий же.
Атсуши с нагловатым видом отправил в рот тонкий пластик сыра, чувствуя, что Йошики тихо бесится и закипает от таких его слов.
- Бабу себе ищи, значит, раз не нравится! – буркнув, он скрылся в ванной, сильнее положенного хлопнув дверью. А Сакурай рассмеялся, пробормотав себе под нос что-то очень похожее на «стерва», вернувшись к готовке. Готовить он терпеть не мог, но для Йошики делать это было даже приятно.

- Я, конечно, понимаю, что это не мое дело, но можно все же спросить?
Хидэ, облокотившись о рояль Йошики, пристально смотрел на него. Тот пожал плечами.
- Быстро же слухи ползут, - вздохнул он, безошибочно угадывая, о чем именно пойдет речь.
- Значит, все же правда, - то ли спросил, то ли заявил его друг, медленно обходя рояль.
- Значит, да, - не стал спорить или отрицать что-либо Йошики. - Хисаши донес или еще кто?
- Хисаши. Сказал, а не донес, - медленно кивнул Хидэ, все так же внимательно вглядываясь.
- Тогда все не так уж плохо.
Говорил Йошики вполне искренне. От мысли о том, какие могут поползти слухи, становилось не по себе, и кому, как ни ему самому было знать, что зачастую глаза и уши оказываются даже у стен. То, что Имаи в курсе всего происходящего с Атсуши, Йошики изначально не сомневался. Не далее как сегодня утром тот обмолвился, что вчера впервые за долгое время был в студии, а в том, что гитарист из него все жилы вытянет, выпытывая, у кого тот ошивался, не вызывало сомнений. И Йошики почему-то был железно уверен, что Атсуши не стал врать другу.
- Да уж, неплохо, - тихо сказал Хидэ, передернув плечами, и уселся в кресло за спиной лидера, вытянув руки вверх и закинув за голову. - Меня только один вопрос тревожит. На черта тебе это нужно, а?
Хидэ никогда не вмешивался в личную жизнь Йошики, не требовал никаких объяснений и не выражал свое мнение относительно не касающихся его вопросов, пока не спрашивали. Именно поэтому Йошики понимал, что новость огорошила его настолько, что тот изменил собственным негласным принципам. Но впервые за эти дни Хаяши спросил себя: действительно, на черта?..
- А ты, я смотрю, сам не в курсе, - фыркнул Мацумото, усмехаясь, отчего Йошики тоже улыбнулся, сперва автоматически, а потом, видя, как поглядывает на него гитарист, уже искренне.
- Я подумаю над твоим вопросом, - ответил он в тон, напрасно надеясь, что на этом разговор окончится. Хидэ не был бы Хидэ, если б не вставил последнее слово.
- Подумай, - неожиданно посерьезнев, произнес он. - Со стороны это, конечно, похоже на блажь и внимания не заслуживает, но ты же сам знаешь, чем это может обернуться.
Чем все это может обернуться, если получит огласку, Йошики отлично понимал. Скандал в прессе вокруг Сакурая и его репутации еще не успел утихнуть, и повод для новой волны самых отвратительных сплетен никому не был нужен. Их интимная связь, узнай про нее кто-нибудь, не шла бы ни в какое сравнение со слухами о какой-то девице Атсуши на стороне, которая к тому же оказалась актрисой. Определенной категории. Йошики поморщился, представив заголовки газет, пронюхай журналисты о том, что на этот раз Сакурай соблазнился на мужчину. Хаяши было довольно странно и непривычно понимать, что когда разговор зашел о репутации и потенциальных скандалах, в первую очередь он подумал об Аччане, а не о себе и своей группе.
- Получается, Тай тогда правду сказал, что ли?
Вопрос Хидэ вывел Йошики из глубокой задумчивости, а настроение тут же упало ниже некуда. Он чувствовал, что Хидэто это спросит, но отвечать и вообще обсуждать совсем не хотел. Сделав вид, что не услышал вопрос, Йошики поднялся из-за рояля и захлопнул крышку, так и не закончив то, что наигрывал с самого утра.
- Я не знаю, какое дело вообще Тайджи до того, с кем я сплю, - неожиданно грубо и даже зло рявкнул он, занервничав. Срываться на Хидэ, конечно, не стоило, но Йошики злило даже не то, что тот спросил и напомнил. Его злила какая-то поразительная проницательность Савады, так внезапно появившаяся непонятно с чего.
- Да не психуй ты так, - примирительно протянул Хидэ, не обидевшись. - Просто мне думалось, что у вас всё это как-то несколько позже…. Случилось.
- Позже, - сухо кивнул Йошики. - Я не хочу обсуждать это, хорошо?
- Хорошо, извини. И Йо… мне, честно говоря, абсолютно все равно, с кем ты спишь.
Это уже откровенно задело, прежде всего, потому что Хаяши всегда считал, что способен испытывать какие-то чувства или желания исключительно к противоположному полу. Ему нравились женщины, красивые женщины, и они отвечали Йошики взаимностью, но… С Сакураем все было не так. Будто какая-то совершенно иная форма отношений, и теперь, когда Хидэ озвучил ее вслух, Йошики вдруг захотелось оправдаться. В чем только.
Видя, как он растерянно замолчал, Хидэ легко поднялся из кресла, понимая, что сказал лишнее.
- Я не это имел в виду. Я всего лишь хотел сказать, что мое к тебе отношение не зависит от того, с кем ты встречаешься. В отличие от Тайджи.
- Мы не встречаемся… - на автомате пробормотал Йошики, подумав, и вдруг мягко запустил пальцы в выкрашенную в ярко-красный шевелюру Хидэ, лохматя его. Мацумото айкнул и поймал его руку, тут же отскочив. На лице появилось забавное выражение, и у Хаяши отлегло от сердца. Что бы ни случилось, а мнение Хидэ для него было почти первоосновным.
- И Тайджи тоже дела нет, - запоздало вставил он, взглянув на часы.
- Как же. Чего он тогда взбеленился, кинув тебе в лицо, что ты с Атсуши… ну…
- Не знаю. Спроси у него сам. А мне пора. Перед трехдневным выступлением в январе у нас еще будет несколько в конце декабря, я говорил? – Йошики надел темные очки и сунул руки в карманы тонкой куртки.
- Сам знаешь, что не говорил. И не буду я ничего спрашивать у Тая.
Йошики думал об этом разговоре с Хидэ всю дорогу, но тревожило почему-то даже не тема его с Сакураем отношений, а то, что гитарист с басистом решительно не собирались идти на мировую. Хидэ все чаще угрюмо отмалчивался, Тайджи хамил и срывался, иногда бросая репетиции и уходя на час-другой. Йошики это злило, но сделать что-либо он был не в силах, не привязывать же Тая к его усилителю. Иногда ему вообще казалось, что пропасть, которая пролегла между Хидэ и Тайджи, уже ничто не в силах заполнить.

Домой он вернулся поздно, гораздо позже, чем рассчитывал. А едва выйдя из лифта, замер, как споткнулся, глядя на рассевшегося у его двери Атсуши, который тут же заулыбался своей кошачьей улыбкой и отсалютовал бутылкой в руке. Опять почти пустой.
- Поздновато гуляешь, - заявил он, кое-как поднимаясь на ноги и терпеливо дожидаясь, пока Йошики достанет ключи и откроет дверь.
- А ты опять пьешь? – парировал тот, отстранив его от двери. - Давно заседаешь?
- Не знаю, часов не брал с собой. Вот скажи, тебе не стыдно?
Сакурай низко наклонился к нему, беря за плечи и слегка прижимая к входной двери. Он был немного выше ростом, да еще в обуви явно на каблуке, но Йошики казалось, что он возвышается над ним, как башня. Длинные черные волосы змейками соскользнули на плечи, когда Атсуши склонился сильнее, небрежно целуя его в губы.
- Сдурел? Тут камеры наблюдения повсюду, - выставив ладонь вперед, Йошики отчаянно пытался открыть дверь, успевая и орудовать ключом, и отталкивать Сакурая с его пьяными нежностями. Хотя вкус поцелуя, приправленный коньяком, был приятным.
- В телецентре тоже камеры были, тебя это не остановило.
Ввалившись в прихожую, Йошики кое-как закрыл дверь, сбрасывая руки Атсуши и грубовато отталкивая его к стене. Когда тот принимался его так нахально лапать, он с трудом сдерживался, чтобы не засветить наглецу куда-нибудь в глаз.
- Как ты оказался тут? Внизу охрана, тебя пьяного кто пустил? – недовольно ворча, он скинул куртку, обувь, и отступил на безопасное расстояние, глядя Сакураю в спину, пока тот крайне задумчиво изучал себя в зеркале, то и дело снова и снова прикладываясь губами к горлышку бутылки.
- Охрана твоя – одно название. Я им денег дал, они меня и пустили. Дал бы побольше – даже дверь в твои апартаменты открыли бы.
- А что, побольше не нашлось? – съязвил Йошики, гордо удаляясь из прихожей.
Все эти дни Сакурай приходил исключительно вечером, почти ночью и исключительно пьяный. Хаяши смутно догадывался, что это какой-то протест и вызов, он наслышан был и раньше о запоях Атсуши, но не думал, что он становился при этом таким развязным и обворожительным одновременно. В его наглости был какой-то особый шарм, и если бы Йошики честно позволил себе это заметить, то непременно понял бы, что даже грубость Сакурая, когда тот хватал его, сжимал в объятиях или резко целовал, заставляя запрокинуть голову назад, ему нравилась.
Сильно болела шея и гудели виски, будто под током. Йошики закрыл глаза, медленно раздеваясь, слыша, как Аччан ходит в соседней комнате и, судя по звукам, ищет, что бы еще выпить. А потом шаги стали громче, болящую шею обожгло хмельное дыхание.
- Ты правда слишком долго шлялся.
- Шляешься ты, - скривился Йошики, дернувшись, но Сакурай держал крепко. В его запах, в запах алкоголя, вплетался еще какой-то аромат, который он мгновенно определил, как женские духи. От этого стало противно, и он дернулся сильнее, высвободившись из обнимавших его рук. Обернулся, поймав за воротник расстегнутой рубашки и притянув ближе. На шее Атсуши живописно пестрели следы темной губной помады, а сам он, чуть покачиваясь, нахально смотрел Йошики в глаза с таким видом, будто это не он притащился от какой-то бабы, пьяный и весь в следах чужой страсти.
- Вон пошел, - с видимым отвращением выплюнул Хаяши, резко выпустив воротник рубашки из пальцев.
Сакурай его начисто проигнорировал. Подступил ближе и обняв за талию, мягко угнездил горящие губы в теплом местечке между шеей и плечом.
- Поиграй мне… На рояле… Поиграешь? - низкий, сочный голос звучал глухо, так, что у Йошики по спине побежали мурашки, но совсем не от страха. До ужаса, нестерпимо хотелось погладить Аччана по блестящим волосам, мягко ткнуться в ответ носом в его воспаленный висок. И именно потому что так сильно хотелось, он напрягся всем телом и закрыл глаза, твердя про себя, что ни капли ему подобное обращение не нравится.
- Я тебе что, гейша? – фыркнул он, изо всех сил стараясь не «попасть» опять под Атсуши. Это было почти нереально. - Играть тебе еще…
- А почему бы и нет? Ты – моя гейша, забыл? – губы прошлись по сгибу шеи, уткнулись в ухо, щекоча. Покачнувшись и едва не оступившись, Сакурай вдруг резко толкнул его на постель позади, тяжело накрывая своим телом сверху.
- Ты – моя гейша. Моя шлюха. Скажи, что это не так.
- Заткнись.
- Заткни меня.
- Пошел вон.
- Ну же, ты же знаешь, как это сделать…
- Аччан, хватит…
- Да, так мне нравится…
Их шепот утонул во влажных поцелуях, по-прежнему полудозволенных, Йошики с силой удерживал Сакурая за плечи, сжимая все сильнее ткань рубашки со следами чужой губной помады, и целовал в шею, тоже еще хранившую чей-то запах, чью-то любовь.
Ему не нравилось быстро, но Атсуши хотел его именно быстро, как-то почти торопливо, будто боялся протрезветь и пытался схватить за хвост ускользающую иллюзию. Сперва тихие, а затем протяжные стоны Йошики переходили в хриплый крик, абсолютно мужской, когда Сакурай грубо держал его за бедра, за талию, не давая трепыхаться и вдоволь наслаждаясь его чересчур худощавым телом, словно под ним была роскошная женщина. Потрясенный, задыхающийся Йошики с силой выгибался, забыв обо всем на свете, даже о больной шее и ноющей спине, потому что так его прежде никогда не ласкали. Такого с ним вообще не делал никто, только Сакурай, словно наглый дьявол бесстыже срывающий все рамки, вытворяющий такое, от чего перехватывало дыхание. Он не знал ровным счетом никакого стыда, его приоткрытые воспаленные губы касались везде, где он того хотел, со смешком зацеловывали смеженные веки. Атсуши ловил его руки, которыми Хаяши пытался закрыться, прижимал за запястья к подушке, резкими толчками почти насилуя, размашисто двигаясь между раздвинутых бедер, выгибался первым - весь в литых мускулах, мокрый, пылающий – и стонал так громко и изобличающе, словно Йошики и в самом деле был его гейшей. Его шлюхой.
- Ненавижу тебя, - неслышно шептал тот, когда оба они замерли посреди растерзанной постели. Пытался отдышаться, дрожащий и взмокший после оргазма, мучительно сглотнув в горле комок.
Атсуши, смеясь, целовал его в плечо, в шею, прошелся кончиком языка по мочке уха, коротко пососав ее, и, наконец, накрыл губы.
- А ты вкусный, - прошептал он в поцелуй, все еще лежа сверху. Йошики было тяжело, но хорошо. И больно тоже. Но все равно хорошо. Обреченно вздохнув, будто сдавшись после долгой и безуспешной борьбы, он осторожно высвободил запястье из крепкой хватки Атсуши, и скользнул горячей рукой, как змеей, под разметавшиеся по спине волосы, обняв за шею.
Такая необузданная, оголтелая страсть лишала возможности думать. Йошики просто лежал, приходя в себя, почти нехотя отпустив Сакурая, когда тот, спустя несколько минут, приподнялся и лег рядом на спину. Почему-то Хаяши казалось, что любовник сейчас вырубится, как всякий раз после короткого, но агрессивного секса, а потом, позже, будет еще один раз под утро, в рассветных сумерках, почти в полудреме и оттого особенно невероятно. Но Сакурай и не думал засыпать, он лежал на спине, глядя в потолок, свободной рукой нашарив на тумбочке у кровати сигареты Йошики и зажигалку. Прикурив, лег удобнее, без слов обняв его и прижав поближе к себе, так, чтобы можно было опустить голову на плечо. Йошики поколебался, но сделал это, повернувшись на бок и поджав ноги. Собственная нагота и даже унизительно забрызганные спермой голые бедра почему-то сейчас совсем не смущали.
- Зачем ты так пьешь? – неожиданно тихо спросил он, борясь с желанием положить ладонь на гладкую грудь Атсуши. Поглаживал подушечками пальцев, едва касаясь, будто рисовал невидимый узор.
- Хочу, - подумав, отозвался Сакурай, затягиваясь и выпуская сигаретный дым через ноздри, слегка прикрыв при этом глаза. - Я, знаешь… Я бы, наверное, сейчас так хотел с ним поговорить… Сказать многое… - еще одна затяжка, сильнее на этот раз, почти судорожная. - Что понимаю его, в общем-то… И он бы, наверное, так удивился, увидев меня… Или разочаровался… нет… Не знаю…
В его голосе Йошики чудилось нечто совершенно незнакомое. Так Атсуши никогда еще с ним не говорил, не говорил в принципе, хотя о чем речь, Хаяши не понимал. Слегка откинув назад голову, он приоткрыл глаза, заметив вдруг на подбородке Сакурая небольшой шрам, будто кто-то ударом рассек кожу, которая затем срослась. Совсем маленький, и в таком месте, что ни справа, ни слева его не заметишь. Только вот так.
- Ты о чем? – спросил Йошики, осторожно тронув губами этот след, хотя вовсе не собирался это делать.
- Я каждый вечер вижу в зеркале, знаешь, кого? Знаешь?.. Даже я сам не знаю. Но, наверное, он немного похож на… да, на него, на моего отца.
Медленно закинув руку за голову, все еще сжимая в пальцах дымящуюся сигарету, Сакурай смотрел куда-то в одну точку. Хрустально-черный взгляд его был почти неподвижен, но тревожно блестел и изменялся каждую секунду, пока собравшиеся слезы не скользнули из уголков глаз, влажно прочертив дорожки на висках. Йошики приподнялся на локте и забрал у него сигарету, медленно затушив в пепельнице. Он никогда еще не видел Атсуши таким, и почему-то не мог заставить себя сделать хоть что-то. Будто прикоснулся, самую малость, душой к чужой душе, и от этого случайного касания его припекло ожогом. Как тлеющим огоньком сигареты.
Уснул Сакурай довольно скоро. А Йошики долго еще лежал без сна, таращась в потолок, и боялся шевельнуться, чтобы не порушить случайно такой тяжелый чужой сон. Он не замечал раньше, все те дни, а точнее ночи, что Атсуши проводил у него, как беспокойно тот спит. Может быть, просто не слышал и не чувствовал, а может, именно сегодня что-то произошло. Тревожно сжимая и разжимая пальцы, Сакурай метался, что-то шепча неслышно, и вскрикивал то и дело, вынуждая Йошики включить свет.
Хаяши никогда в жизни ни о ком не заботился. Заботились, как правило, о нем, даже тот же Тай постоянно повторял, что он ни о ком не думает, кроме как о себе. Но сейчас, сидя на постели рядом с Атсуши, Йошики не думал, что завтра у него очередной тяжелый день, не думал, что этот человек только что грубо взял его практически силой, снова причинив боль. Что-то слепо подсказывало, что физическая боль ничто по сравнению хотя бы с тем, что испытывает сейчас Сакурай, мотая головой по подушке и вздрагивая всем телом.
Пока им окончательно не завладел дурной сон, Йошики с некоторым трудом перевернул его на другой бок, укрыл, и потихоньку сполз с кровати. Атсуши притих, свернувшись, и наконец-то перестал стонать во сне.
Утром у него будет чертовски болеть голова, но он все равно встанет и с улыбкой примется готовить завтрак. Хаяши старался понять, как такое возможно, и не мог. Так же, как оставалось совершенной загадкой, что такого Сакурай в нем нашел и почему исправно продолжает таскаться, как к себе домой.
 
KsinnДата: Воскресенье, 04.08.2013, 10:29 | Сообщение # 19
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Послонявшись по квартире и решив немного выпить, Йошики невольно уперся взглядом в свое отражение в зеркальной поверхности мини-бара, и замер на секунду, не узнав себя. Что-то изменилось, не во внешности даже, но явно стало другим – то ли выражение лица, то ли взгляд. Он так давно не смотрел на себя в зеркало. Чаще всего смотрел, но не видел, отмечая только напускное, проверяя концертный грим или прическу. А теперь в глазах что-то притаилось, спряталось вместе с тенями от извечной непроходящей усталости.
- Мне налей.
От неожиданности этого хриплого и абсолютно не сонного голоса рука Йошики дрогнула, он едва не выронил бокал. Обернулся и увидел Сакурая, который даже не потрудился надеть на себя что-нибудь. Йошики не привык стесняться голых мужиков, но сейчас поспешно отвел взгляд и молча, наугад, схватил бутылку кукурузного виски, щедро плеснув в стакан.
Атсуши подошел ближе, забрал стакан из его рук и выпил, горько утерев губы тыльной стороной кисти. И будто только тут заметил свою наготу.
- Извини, Йо… - пробормотал он с неслыханной доселе интонацией. - Знаешь, наверное, мне надо домой идти…
- Совсем идиот? – хмуро поинтересовался Хаяши, перебив и повернувшись к нему. - Иди, ложись.
- Я не могу спать.
- Пятнадцать минут назад ты всё прекрасно мог.
- Я не могу спать один.
«Вот это новости…» - подумал ошарашенный и смущенный Йошики, но вслух ничего не сказал, развернув Сакурая за плечи и слегка подтолкнув перед собой, направив в спальню. Так – короче, и без лишних ненужных слов.
Лежать рядом в одной постели было странно, особенно учитывая, что они совсем недавно здесь вытворяли. Все прошлые ночи они спали каждый в своем углу, отвернувшись, будто по договоренности. Теперь мало что изменилось, кроме теплой руки Атсуши, некрепко сжимающей пальцы Йошики.
- Мне кажется, он меня никогда не любил. Я был… никчемным ребенком. Как и сейчас. Вечно неуверенный в себе, слабый, хнычущий… Ни на что не годный. Его это раздражало. Меня бы тоже раздражало. Кому нужны такие тряпки… А дома… Дома всегда была какая-то темень…
Хаяши боялся дышать, нарочно оттягивая момент вдоха до последнего, только бы не нарушить нестройный рассказ в темноте. И только когда легкие начинало ломить от недостатка кислорода, Йошики осторожно делал вдох, и снова ловил малейшую дрожь в тихом голосе, боясь и отпустить и сжать пальцы в своей руке.
- Знаешь, что я помню лучше всего? Коридоры. Коридоры между комнатами, темные, почему-то там вечно перегорали лампочки. И потолки казались высокими, как в тюрьме. Я никогда не был в тюрьме, но мне кажется, что там именно так… И во тьме этого коридора я так боялся… так боялся, что он проснется именно в тот момент, когда я буду стараться неслышно прошмыгнуть мимо него. Проснется и начнет орать, потом пытаться встать, шатаясь и хватаясь за стены… Потом с размаху ударит мать, которая поведет его спать… Я не… Я не понимал никогда, как…
Сакурай замолчал, переводя дыхание, и неожиданно закрыл лицо ладонями, будто Йошики мог его видеть. Он и не видел, даже приподнявшись на локте – не смотрел, просто мягко отняв ладони от лица и склонившись, зачем-то осторожно проведя губами по горячей щеке, не целуя. Атсуши пах слезами и алкоголем, но Хаяши знал, чувствовал, что это не пьяная истерика. Аччан, кажется, уже давно совсем трезвый. И этим пугал сильнее.
- А потом он стал бить нас. Сначала брата, потом меня. Я так хорошо запомнил привкус крови на губах, это самый мерзкий вкус на свете. Теплый соленый металл… а боль от ссадин стихала через день-два. Может быть, если бы я постоянно дрался, то тоже ходил бы в школу с разбитым лицом, и не было бы никакой разницы, от кого получать… От сверстников или от отца. Но он всегда… Он всегда бил так, что хотелось стать маленьким и, как в детстве, умолять его не делать ничего. Невозможно стать маленьким, когда ты вырос… Невозможно понять, как еще вчера он был жив, а сегодня умер… Невозможно понять, почему плакала мать… Но я теперь знаю. Он просто сдался, он жизнь свою проиграл. Теперь я знаю…
Руки Атсуши обвили Йошики за пояс и притянули – не грубо, как чаще всего бывало, а сонно и неторопливо, неокончательно. Хаяши сам наклонился ближе, не думая, просто накрывая чужие воспаленные губы своими, неумело целуя. Потому что невозможно умело целовать губы, которые только что вывернули наизнанку душу. Йошики не сразу понял, почему так терпко и солоно, а потом дошло: это его слезы на губах Атсуши, будто резкая морская соль. А в душе пеклась своя собственная боль.
Сакурай не знал. Никто не знал, кроме Тоши. Йошики вовсе не горел желанием рассказывать это еще кому-то, но сейчас, когда Атсуши так откровенно и сбивчиво говорил о своем отце, дышать стало еще больнее, будто воздух не раскрывал легкие бесконечно долго. И, кажется, вот он, вдох, сейчас, но судорожный спазм держит крепко, как астма в детстве.
- Аччан, пожалуйста, перестань. Перестань, слышишь?.. – проговорил, наконец, Йошики, а собственный голос резанул по ушам, настолько чужой и совершенно незнакомый. Он не то чтобы хотел, чтобы Сакурай перестал говорить все это. Он до смерти боялся точки невозвращения, когда утешать будет поздно и незачем. Придвинувшись ближе, вплотную, он неловко забрался под одеяло Атсуши, впервые соприкоснувшись с его горячим телом просто так, не во время секса. И обнял, оплел руками, прижав к себе так крепко, что тот слабо дернулся, невольно ища положение поудобнее. Было странно, не слишком уютно, совсем не так, как могло бы быть с девушкой, но Йошики молча уткнулся лицом в шею Сакурая, обдавая ее горячим влажным дыханием, и затих, чувствуя на спине, между лопаток, тяжелую ладонь. Почему-то она совсем не мешала.



- Все настолько плохо?
Атсуши покосился на Хошино, промакивая выступившие на лбу капельки пота сложенной салфеткой и коротко облизнул губы, убирая излишки темной помады. Либо в помещении было по определению душно и жарко, либо он опять умудрился где-то простыть и маялся сейчас температурой. Так или иначе, из зеркала на Сакурая смотрела хмурая физиономия раскрашенного пьяницы, не слишком удачно косящего под девчачьего кумира.
- Все лучше не бывает. Ко мне какие-то претензии? Хиса?
Имаи сидел за его спиной, и Сакурай не мог его видеть, но флегматичное гитарное бренчание не смолкало ни на секунду. Хисаши всегда играл, когда думал, а в последнее время он был слишком задумчивым.
- У тебя что-то не так, Аччан? – снова спросил Хидехико. - Проблемы?
- Да, у меня проблемы. У меня вся жизнь – одна сплошная проблема, с самого момента появления на свет.
- Ты, я вижу, сильно не в духе, - подал голос Имаи, прекратив мучить гитару. - Все нормально, Хиде.
Сакурай удивленно повернулся вместе с креслом и задумчиво проследил, как Хошино кивнул и неспеша удалился из гримуборной.
- И как это понимать? Меня теперь еще и Хиде пестует?
- Я попросил его за тобой приглядывать.
Хисаши взглянул на часы, отложил гитару и принялся переодеваться, все так же находясь за спиной Сакурая. В его привычных движениях не было и намека на нервозность, но Атсуши чувствовал напряжение. Это напряжение не ослабевало с тех самых пор, как он притащился на общий сбор в самое первое утро после своего неожиданного короткого исчезновения.
- Думаешь, я делаю глупости, да? – задумчиво проговорил он, вертя в руках подводку, сползая пониже в кресле.
- Нет. Но мозгами повредился точно. Я слышал, ты пьянствуешь?
Сакурай подавил смешок, бросив подводку на подзеркальник.
- Кто бы говорил.
- Я о другом. Набираешься каждый вечер и ночуешь у… Давай, подтверди мои догадки.
- Хисаши, достал, - неожиданно грубо для себя отрезал Сакурай и резко встал, оттолкнувшись от кресла. - Мое дело, ясно? Мое! Что я делаю в свободное от обязательств перед всеми вами время.
Выскочив из гримерки, он тут же неловко столкнулся с кем-то в узком коридорчике, едва не сбив с ног, спешно извинился и быстрым шагом устремился к проходу на сцену. Хотелось курить, но сигарет он с собой не взял, а теперь уже глупо было возвращаться обратно. Как ни странно, на Имаи он совершенно не злился. В конце концов, в подобной ситуации на его месте он, возможно, действовал бы так же.
- Он просто за тебя очень волнуется.
Бесшумной тенью за спиной возник Юта, и Сакурай понял, что даже на своем концерте, перед которым каждый из них занят сам собой, его никто не оставит в покое.
- Я в состоянии сам о себе позаботиться. Неужели это непонятно?
- Понятно. Но ты зря злишься. Не чужие ведь.
Слова Хигучи звучали как-то по-другому, хотя смысл в них был тот же, что и у Имаи. Но Имаи никогда не считал нужным оправдывать свои действия элементарной заботой. Атсуши замер вдруг, четко осознав впервые за все последнее время, что ему действительно сильно не хватает именно того, что зовется заботой. А Йошики… Йошики – эгоистичное испорченное дитя, которое думает только о себе, но при этом непостижимым образом умеет быть рядом. Просто рядом, когда нужен. И неважно, что он делает – просто сидит, склонившись над ворохом исчирканных нотных листов, старательно записывая очередное свое творение, или обнимает его, пьяного и почти бессознательного, сам доверчиво задремывая на его плече. Еще несколько дней назад Сакурай не поверил бы, что такое возможно. Можно разговаривать, спорить, есть вместе, ругаться, трахаться, в конце концов, но общий сон – это что-то совсем иное.
- У тебя такая мечтательная рожа становится, только когда ты влюбляешься.
Встрепенувшись и опять искоса взглянув на Юту, Сакурай тихо рассмеялся, признавая за другом поразительное умение в нужный момент разрядить ситуацию. А тот прижался спиной к стенке рядом, стараясь не мешаться, и потянул Атсуши помятую пачку. Сакурай молча указал взглядом на значок NO SMOKING прямо напротив них.
- Здесь же нельзя.
- А мы потихоньку.
Курить вблизи сцены и правда не разрешалось, но они удачно стояли в довольно темном углу. И прикуривали оба как-то очень воровато, будто в школе – за углом здания, или где-нибудь в конце улицы, у чьего-то малознакомого дома, прячась от родителей. Сакурай опустил руку с тлеющей сигаретой ниже, то и дело оглядываясь.
- Еще успели бы на улицу выйти… И нет, я не влюбился, если ты об этом. Просто думал о концерте.
- Как же. Когда ты думаешь о концерте, у тебя на лице выражение паники и пофигизма одновременно - вдруг все будут смотреть не на тебя. Зато после появится отличный повод нажраться. И каждый раз так, да?
Атсуши не сразу уловил, в какой момент окраска слов Юты сменилась, и тупо уставился на него. Хигучи с все тем же невозмутимым видом едва заметно прикладывал фильтр сигареты к губам.
- Плохо пить в одиночестве, Аччан.
- Уж это можешь мне не рассказывать.
Йошики каждую минуту страдает от глухих болей в позвоночнике, но не позволяет себе слабости хоть немного выпить. Это было открытием. А он, Сакурай, значительно здоровее и выносливее, пьет как слабохарактерный алкаш, оправдывая это своей тяжелой судьбой. Подумав так, он криво усмехнулся, забыв, что Юта внимательно на него смотрит.
- Где бы ты ни ошивался ночами, возможно, тебе это на пользу. Из случайных баб утешители так себе.
- Это не случайная баба, - машинально возразил Атсуши, вовремя смолчав и не ляпнув, что точнее, это совсем даже не баба.
- Когда человек остается один на один с миром, его подсознательно тянет туда, где любят. Или к тому, кто способен полюбить. Аччан, ведь ты же сам это говорил.
- Мало ли что я говорил…
Он стоял и торопливо затягивался, думая, что здорово было бы рассказать сейчас все, и будь что будет. Но с другой стороны – он ведь и не скрывал ничего. Не прятался. Просто никому нет до него дела, за исключением, может быть, Йошики. Его он, по крайней мере, хотя бы раздражает своими постоянными появлениями в неурочный час.
Сакурай кашлянул, захлебнувшись горьким сигаретным дымом, и понял, что бессовестно жалеет себя.
- Совсем сдурели? А ну марш на улицу оба!
Внезапно появившийся черт знает откуда Хисаши разве что подзатыльники им не отвесил, глядя почему-то только на Атсуши.
- Ты бы еще на сцену выперся покурить! – продолжал шипеть гитарист, взяв его за локоть одной рукой, другой точно так же зацепив Юту. – В следующий раз обыграю обоих в маджонг и месяц будете сидеть без сигарет!
- Ты же сам первый не выдержишь, - засмеялся басист, оборачиваясь на ходу. - И ты ни разу еще не выигрывал!
Сакурай вышел на воздух и запрокинул голову назад, глубоко вдыхая полной грудью. Дышалось, как ни странно, легко, и почти пропало идиотское желание совершенно нечаянно снова напиться. Если только как предлог, чтобы снова прийти домой к Хаяши. А может, ему уже и предлоги не нужны.
- Я быстро позвоню и вернусь, - неожиданно сказал он Юте. - Здесь, кажется, где-то был автомат.
…До концерта оставалось двадцать минут а он, вместо того чтобы быстро докурить и вернуться в зал, зачем-то пошел звонить Йошики, и замер почти сразу, едва начав набирать номер. Закрыв глаза, прижавшись лбом к холодному металлу, Сакурай перебирал на память цифры, пробившие уже нишу в мозгу, вспомнив, что Хаяши в Сайтаме до понедельника. В душе резко образовался глубокий глухой провал, захотелось послать все к черту и пойти после концерта хорошенько выпить со всеми. В конце концов, он никогда еще так долго не пренебрегал этой общей привычкой. Но до Сайтамы - не больше двадцати пяти километров пути, при желании можно добраться за час.
Атсуши повесил трубку.

Шумело в ушах, так гулко, будто у водопада, или на пляже, когда высокие волны с грохотом разбиваются о прибрежные скалы. Как в Калифорнии. Или в Татеяме. Два совершенно разных мира, будто две планеты, а океан между ними – общий.
Йошики тонул в океане людских голосов, не чувствуя уже ни жгучей боли в спине, ни рези в глазах от софитов. Жмурился только, впитывая нестройный гул, и ему казалось, что он на берегу океана, в точно так же окутывающем коконе шума, от которого почему-то сильно бьется сердце и на глаза то и дело набегают слезы.
Пот катился градом, он подошел так близко к краю сцены, что едва не сорвался, покачнувшись, прямо в руки бушующей толпы. Под лопатку стреляла нечеловеческая боль, но он улыбался, протягивая руки в пучину живых волн, чувствуя на своих ладонях горячие прикосновения. И в эту минуту был бы счастлив умереть, но умереть в этих волнах, в этих руках, на вытянутых сухожилиях, под звенящий где-то над ним голос Тоши, под взвизг гитары Хидэ.
Кто-то удержал его, поймал за талию, по плечам прошлись знакомые ладони. А потом его обняли, стиснули с двух сторон, и Йошики почувствовал себя очень маленьким и до безобразия счастливым - просто чистая радость и никакой логики. Запрокинув голову назад, он тряхнул взмокшими волосами, уткнувшись, спустя мгновение, в плечо Тайджи. Всё плыло, ускользало всполохами багряного и оранжевого, но он видел так близко сияющие глаза Тая, и понял в этот момент, для чего все это. Почему так. И как все-таки хорошо, когда нет разделяющих условностей, каких-то глупых и не нужных никому претензий друг к другу. А только счастье, свет, и шум. И боль, но совсем немножко, ее такую даже можно терпеть.
…Потом он лежал на узком диванчике, опустошенный и почти не чувствующий своего тела, то и дело сжимая немеющие кончики пальцев, думая, что это, должно быть, конец. Сердце все колотилось, не желая биться ровно, Йошики знал, что оно заразилось ритмом волны, а такое врезается в сознание слишком надолго.
- Если сегодня все кончится – и пускай, - тихо сказал он, скорее сам себе, не поняв, что говорил это вслух.
- Дурак ты. Ничего не кончится.
Оказалось, что мягкое и теплое под головой – не подушка, а колени Хидэ. Йошики улыбнулся, не открывая глаз, и с усилием чуть повернулся на бок, уткнувшись ему в живот. Чужая рука мягко гладила его мокрые волосы, убирая их с напряженной шеи.
- Больно?
- Ничего. Пройдет.
- Уверен?
- Хидэ… Я счастлив, знаешь…
- Знаю.
Это был вполне обычный концерт. Такие были раньше и будут впредь. Но сейчас Йошики дышал и думал, что ни одно выступление, ни один их выход на сцену не может называться обычным. Это каждый раз вызов, как на ринге, или в драке. Никогда не знаешь, выскочишь ли из драки или останешься – застрянешь на ноже. Или на ринге – поднимешь ли обе руки вверх, жмурясь от вспышек фотокамер, или ударишься виском об пол, нырнув в глубокий нокаут. Йошики каждый раз уворачивался, каждый раз выскакивал из драки, с детским удивлением, будто впервые.
Закрыв глаза, он счастливо улыбался, коротко мотнув головой, когда его принялся осматривать врач. В ушах все еще стоял гул толпы, гул живого океана, в котором так хотелось утонуть.
Йошики не любил гостиницы, не любил спать там и слишком часто мучился до рассвета бессонницей. Невозможно иметь дом в каждом городе, куда их заносит, и поэтому он молчал, не сказал ни слова стаффу и персоналу гостиницы, самостоятельно хватаясь за стенку рукой и медленно, чертовски медленно идя до нужной ему двери. Такой же безликой и одинаковой, как все остальные. За исключением этажа – он самый верхний.
Рухнув, не раздеваясь, на аккуратно, по-гостиничному, заправленную постель, он пролежал так без движения какое-то время, не успев понять даже, сколько прошло. Минута? Десять минут? Час? В голове постепенно стихал гул тысячи голосов и наваливалась пустота. Пустота и одиночество, как отходняк, которого Йошики никогда не испытывал, но смутно догадывался, что вот так оно и бывает.
Спать снова не хотелось, хотя под тяжелыми веками царапал песок. Он встал и принялся разминаться, хорошо ориентируясь в темноте и не включая свет. Шея болела терпимо, гораздо сильнее тянуло и стреляло под лопаткой, будто навылет, электромагнитным импульсом прямо через сердце. Йошики стянул влажную майку и прошел в ванную, впервые после окончания концерта взглянув на себя.
Должно быть, ему было одиноко в этом незнакомом городе, в комнате, которая стала его домом до утра, и причина апатии в этом. Номер - по высшему разряду, удобства на высоте, но все такое чужое и совершенно безликое. Хаяши подумалось, что даже ночевки в минивэне не были в свое время такими мучительными.
Приняв душ, он вернулся в комнату, мокрый, голый и как никогда потерянный. Если каждый раз после концерта чувствовать такое, то лучше бы им никогда не заканчиваться, - подумал он, равнодушно сняв трубку зазвонившего телефона. Может быть, это кто-то из персонала, насчет завтрашнего выезда или ужина. Да, он же, вроде, просил ужин в номер.
Сухой казенно-женственный голос показался Йошики механическим, и он не сразу понял, о чем речь. Пришлось переспросить пару раз, потому что мысли усиленно путались, как бывает на грани сна и дурацкой дремоты.
Внизу его кто-то спрашивал. Кому он мог понадобиться вдруг, из тех, кого персонал отеля не мог пропустить без разрешения…
- Я не против, пусть поднимается, - пробормотал Йошики, опуская трубку и с огромным усилием кое-как, путаясь в рукавах, закутался в белый гостиничный халат. Мокрые волосы лезли в глаза, после душа и прохладной воды слегка знобило, но так лучше. По крайней мере, он не вырубится сразу.
В дверь номера постучали скорее, чем он рассчитывал. Тяжело поднявшись и на секунду навалившись на дверь, резко сжав ручку и распахнув, Хаяши замер на пороге, моргая и стараясь понять – кажется ему, или в коридоре напротив и в самом деле стоит Аччан. Аччан, похожий, скорее, на видение, на сладкий бред, вызванный усталостью, напряжением, и слишком большой концентрацией присутствия в последнее время. Он стоял совершенно спокойно, будто это в порядке вещей – примчаться вот так. Красивый, как всегда, похожий как две капли воды на самого себя с обложки последнего Fools Mate, только дышал тяжело. А так - те же тяжелые прямые пряди густо-черных волос, обрамляющие точеное лицо с тревожно поблескивающими глазищами, подведенными кантом черного: косметика это или тени усталости – не разобрать. И контур губ какой-то слишком четкий, будто еще хранящий остатки яркой помады, въевшейся намертво и стертой наскоро салфеткой.
- Ну, ты так и будешь шататься, повиснув на двери? – грубовато поинтересовался Атсуши, шагнув ближе и отстранив обалдевшего Йошики, закрыв дверь.
Ухватив его, и в самом деле нетвердо стоявшего на ногах, Сакурай словно забыл, зачем он вообще пришел и что хотел, прижавшись своим лбом ко лбу Хаяши, свободной рукой шаря по стене в поисках выключателя. Не найдя его, он как-то неопределенно махнул рукой и обнял Йошики крепче, по-хозяйски чмокнув в лоб.
- У тебя почему темень такая? Спать завалился?
- Н-нет…
- Тогда что?
- Откуда ты взялся?
Говорили они почему-то шепотом, словно в комнате был кто-то еще, и они боялись его спугнуть. Но может, и в самом деле, кто-то или что-то еще было – здесь, между ними, как иллюзия доверчивой близости. Слабый свет из окна падал на Атсуши на лицо, и Йошики видел, как опасно блестят его глаза. Как причудливо играют в тяжелых чертах лица глубокие тени.
- Приехал. К тебе.
- Зачем?
- К тебе, - терпеливо повторил Сакурай, и провел ладонью по его лицу, убирая спутанные мокрые волосы. Будто гладил взглядом, и от этого Йошики чувствовал, как его измученное тело наполняется свежей кровью, и нет прежнего бессилия, будто Атсуши, как аккумулятор, через невидимые нити заряжал его жизненным током.
- Ты пьяный за руль сел? Ненормальный, - тихо проворчал он, уткнувшись лбом в твердое плечо.
- Я не пьяный. Я только чуть-чуть…
Сакурай не был пьян. Он выпил совсем немного до концерта, но голова оставалась ясной. И всю дорогу до Сайтамы напряженно вглядывался в ночную автостраду, боясь хоть на секунду сбиться и потерять из виду свою призрачную цель. Усталость после концерта давала о себе знать дрожью в руках и не до конца смытым макияжем, но Йошики этого, казалось, будто и не заметил. Прижавшись к Сакураю, он стоял, не шевелясь, пока тот не усадил его аккуратно на кровать, опустившись на колени рядом.
Йошики слабо улыбнулся, скользнув ладонями по спутанным черным волосам, убирая их назад. Ему все еще казалось, что он спит и видит во сне человека, который за короткий срок умудрился врасти в него, пустить корни в его жизнь, связав собой намертво так, что не оторваться, не отстраниться ни на сантиметр.
- Можно я умоюсь? – уткнувшись в его колени, Сакурай говорил тихо и невнятно, его темные волосы резко контрастировали с белой мягкой тканью халата Хаяши. - Глаза горят…
- Иди, - Йошики взял его за плечи, заставил подняться и отнял от себя, даже не думая, что может отпустить Атсуши сегодня куда-то. То, что он приехал и останется в его номере до утра, было само собой разумеющимся.
Темная фигура медленно выпрямилась, знакомые очертания широких плеч отбросили тень на пол – Сакурай все-таки включил в ванне свет, сразу же скрывшись. Йошики сидел на краю постели и слушал, как тяжело ударяет в раковину струя воды, как за окном проезжают редкие машины. Как тикают часы на прикроватной тумбочке, меряя метрономом обратный отсчет до рассвета. До смерти хотелось скинуть халат и лечь, вытянуться всем звенящим от напряжения телом, уснуть в чужих теплых объятиях, а проснуться снова от того, что тянет волосы или затекла рука, или от приятной тяжести сонного тела на себе. Сейчас он не думал, что всё это неотрывно связано с Сакураем и только с ним. Никто другой не вызывал таких мыслей, такого жесткого противоречия и резкого неприятия действительности. Йошики желал его, желал как никого и никогда еще, и вместе с тем постоянно пытался убедить себя в необходимости бежать подальше от этих желаний. Даже сейчас, развязывая пояс халата и бессовестно мечтая о ладонях Атсуши на своих плечах – чувствуя их – он трусливо думал краем сознания, что всегда можно переночевать в соседнем номере, у Хидэ.
В дверь номера тихо и отчаянно заскреблись. Йошики встрепенулся и поспешно запахнул халат, глядя на дверь в ванну. Сакурай все еще был там. И кто мог прийти в середине ночи – совершенно непонятно.
 
KsinnДата: Воскресенье, 04.08.2013, 10:29 | Сообщение # 20
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
В номере все еще было темно, и Хаяши запнулся, пока шел открывать, заметив только теперь, что Атсуши снял и бросил свой плащ прямо на пол. Наклонившись и подобрав, Йошики устроил его на руке, приоткрыв дверь на ширину ладони. Пролезть в такую щель могла бы, разве что, змея, и он вздрогнул, словно и в самом деле увидел змею.
На пороге стоял Тайджи. И молчал.
Йошики тоже ничего не говорил, не прогоняя, но и не позволяя войти. Сейчас между ними не было прежнего напряжения, глаза Тая не горели обидой. Не жгли. Он стоял какой-то удивительно спокойный, будто перестрадал, переболел своими эмоциями за какой-то короткий час, отравился ими.
- Ты в порядке? – тихо спросил Савада, сжав рукой дверь, удерживая так, будто Йошики уже решил ее закрыть.
- Всё хорошо.
- Ты такой бледный и… и после концерта, я думал…
- Тай. Всё правда хорошо.
Йошики вымученно улыбнулся, не осознавая, как тяжело дается эта улыбка. Он все еще пребывал словно в другом измерении, такое состояние часто бывало у него после обмороков. Сегодня обморока не было, но реально происходящего так и не вернулась.
В ванне стихла вода. Йошики стоял в дверях, и не мог закрыть. Тайджи стоял напротив, и не мог развернуться и уйти.
Выражение его лица изменилось так резко, будто исказилась живая маска. А Йошики тут же ощутил за спиной присутствие Сакурая, почуял затылком его жгучий взгляд, и не обернулся, глубоко вдохнув. Таких глаз у Тая он никогда еще не видел и не мог понять причину.
- Вот, значит, как, - тихо сказал он, глядя поверх плеча Йошики в упор на Атсуши, который слабо улыбался, одной рукой обняв Хаяши за талию. Не для того, чтобы что-то демонстрировать, и не для того, чтобы задеть. Он вообще не думал о таких мелочах, просто обнимал своего любовника, не спрашивая ни у кого разрешения. И Тайджи это чувствовал. Чувствовал так хорошо, что немедленно убрал руку от двери, резко сжимая пальцы в кулак.
- Да, так. Иди.
Сакурай особо не церемонился. Йошики не хотелось с ним спорить, он все-таки высвободился, обернулся, серьезно глядя, так, что Атсуши тут же понял – зря он. Зря он вообще вмешался сейчас, сказал что-то. Все-таки это было нечестно.
Молча выскользнув в коридор, Йошики закрыл дверь, быстро поймав Тайджи за руку, заставляя остановиться. Свет бил по глазам, мельтеша в зрачках, как белый шум.
- Зачем ты приходил?
Тай дернул рукой, высвободившись.
- Дрянь ты… - начал было он, но замолчал, будто проглотив собственные слова. И развернулся вновь, быстрыми шагами удаляясь по коридору. На этот раз Йошики не стал его останавливать.
…Вернувшись в номер, он запер дверь и медленно съехал вдоль нее вниз, сил не было даже чтобы обхватить колени. Собственная аморфность не злила, но удивляла. Завтра будет совсем другой день, будет рассвет, он опять соберется с силами и все исправит.
Что именно ему надо исправлять, Йошики уже не слишком понимал. Почувствовал только, как его подняли с пола, как вели куда-то, и в изнеможении поднял руки, с трудом обвив ими чью-то шею. Его подхватили и уложили в мягкую постель. Щеки коснулись приоткрытые теплые губы, и он улыбнулся, уплывая в сон, все еще не веря до конца, действительно ли Сакурай приехал ночью из Токио в Сайтаму, потому что не смог протянуть без него пару дней.
Атсуши долго не мог заснуть, глядя в сонное лицо Хаяши, мысленно повторяя про себя «Дурак… дурак, дурак…», и целовал светлую лохматую макушку, боясь лечь так, чтобы случайно не придавить спящему Йошики руку.
 
KsinnДата: Воскресенье, 04.08.2013, 10:31 | Сообщение # 21
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Глава VII
You say anything
Just tell me all your sweet lies.

Скажи что-нибудь
Просто скажи мне всю свою сладкую ложь.


© X JAPAN – Say anything


1991, декабрь

Маленькая однокомнатная квартирка стала еще меньше от загромождения различных коробок со всяким хламом. Сакурай понятия не имел, откуда у него с момента переезда в Токио набралось столько барахла в доме Саюри, хотя он там почти и не жил. Окидывая взглядом комнату, он прикинул, сколько придется вывозить, если он когда-нибудь вздумает отсюда переехать.
Пинком открыв дверь, в заставленную прихожую протиснулся Хисаши, а за ним сразу – Хошино, волоча за собой средних размеров сумку.
- Всё. Это последнее. И ты точно уверен, что не прихватил часом ничего их шмоток своей женушки? – Имаи потер покрасневшие ладони и плюхнулся рядом с Атсуши на разложенный диван. - Ты с ней года не прожил, а вещей мы перетаскали столько…
- Спасибо, - машинально прервал его Сакурай, вертя в пальцах так и не прикуренную сигарету. - Я бы без вас не справился.
- О чем разговор.
Хошино приволок в комнату ту самую сумку, с которой пришел, и сел на нее, молча протянув Атсуши огонек зажигалки. Предстояло теперь разложить вещи так, чтобы в квартире можно было жить, но Сакурай совершенно не хотел пока что этим заниматься.
- Да здесь половина не только моего, это все наше общее, например вот, - выудив из пакета под ногами какую-то блестящую тряпку, он помахал ею, кинув в Хисаши. - Это твое. Восемьдесят пятый, если не ошибаюсь.
- Раритет почти, - усмехнулся Имаи, признав свою собственность и затолкав ее обратно в пакет. - Может, просто выкинуть это? Зачем копить барахло?
- Пусть останется.
Атсуши не очень понимал, почему так боится расстаться с вещами из квартиры бывшей теперь уже жены. На столе в кухне лежал конверт с повесткой в суд и извещением о разводе, и Сакураю казалось, что он опять остался совершенно один. Это одиночество мучило его до дрожи в пальцах, и сигарету свою он выкурил быстро, в несколько затяжек.
- Ну, мы, наверное, пойдем, - Хисаши мельком глянул на часы. - Может, ты все же передумаешь? Поживи пока у меня или у Хиде.
- Нет, спасибо. Все будет в порядке.
На Имаи он смотреть не решался, чувствуя, что тот понимает чуть больше положенного. В конце концов, кроме него, больше никто и не знал. А вот Хошино не стал утруждать себя лишними словами и просто вытащил из кармана комплект ключей, протянув.
- Держи. Это запасные. Можешь приезжать в любое время.
- Не надо, правда, я…
- Бери.
Сдавшись и кивнув, Сакурай забрал ключи, и пока провожал друзей, на душе стало немного полегче. Если бы не одна странная строчка в бумагах о разводе, он бы был не в самом плохом расположении духа.
- Знаешь, мне, кажется, могут запретить видеть сына, - сказал он уже на пороге. Имаи и Хидехико обернулись и синхронно глянули друг на друга, быстро, будто и говорить ничего не нужно было. Хисаши открыл было рот, готовый что-то произнести, но Хиде мягко дернул его за рукав куртки. Атсуши почти знал, что мог сейчас услышать.
- Все будет хорошо, Аччан, - коротко подбодрил его Хиде и потянул за собой Имаи.
Как хотелось в это верить. В то, что все непременно закончится хорошо.
А в загроможденной квартире в одиночестве было совсем не выносимо. Атсуши поставил чайник, и только когда вода вскипела, обнаружил, что и чай, и кофе кончились. Он и раньше постоянно забывал покупать продукты, но в последние дни даже такая мелочь могла серьезно расстроить. Его расстраивало почти всё с того самого момента, как рано утром он вернулся в Токио из Сайтамы, проведя ночь в номере Йошики. Он даже будить его не стал, тихо собравшись утром, но, глядя на спящего Хаяши, понял, что тот и впрямь нездоров. И это серьезно.
Медленно бродя по квартирке, то и дело спотыкаясь, Сакурай раз или два набрал знакомый номер, послушал гудки и в итоге пнул какой-то ни в чем не повинный ящик. Ему следовало бы начать разбирать этот бардак, но навалились ступор и апатия. Было желание напиться, но он упорно сдерживал себя, хотя, по большому счету, быть зависимым от алкоголя или от Йошики – особо разницы нет.
Хаяши был похож на ликер. Сладкий, терпкий, невыносимо-нежно обволакивающий гортань, пока его пьешь, горьковатый послевкусием, болезненный похмельем. Атсуши мало что помнил из тех ночей, которые провел у Йошики, за исключением секса с ним, но тот поздний вечер, когда он так неожиданно стал рассказывать обо всем, что наболело, не забудет никогда. С изумлением он понял, что Йошики, оказывается, действительно умеет слушать. При всей его кажущейся порывистости, поверхностности, нетерпеливости, он умел молчать, умел не просто ждать, пока кто-то закончит говорить, а и в самом деле слушать. Сопереживать. Эта его черта открылась Атсуши внезапно, он сам не понял, как и почему случилось такое откровение. И с ужасом осознал, в третий раз набирая его домашний номер, что беспощадно скучает.
Можно было позвонить в студию, отыскать Йошики хоть где-нибудь, но Атсуши решил поступить иначе. Побросал в первую попавшуюся сумку вещи – только самое необходимое и кое-какую одежду – и поспешно ушел из дома, торопливо пытаясь всунуть руку в рукав плаща уже на лестнице. Словно сбегал. Оставаться в этом доме, разом утратившем свой статус спасительной берлоги, Сакурай больше не мог.
Стоя у лифта, он услышал отголосок телефонного звонка в покинутой квартире, и с досадой саданул кулаком в стену. Этот звонок, словно невидимая ниточка, не отпускал его и почему-то не мог заставить отмахнуться. Постояв секунду на пороге как раз подъехавшего лифта, Атсуши резко развернулся, вернулся в квартиру и схватил телефонную трубку, готовый в любой момент сбросить вызов, если только это очередной бесполезный звонок.
- Ты дома? – раздался после короткой паузы знакомый голос, врезавшийся в барабанные перепонки. Сакурай сполз по стене и уселся на корточки.
- С какой стороны посмотреть.
- Я приеду?
- Ты?.. Ко мне?
Йошики на том конце только хмыкнул. Сакурай подозревал, что уже сам звонок дался ему нелегко, и не мог сдержаться, чтобы не подразнить Хаяши. Всего несколько секунд, прежде чем между ними будет преодолен еще один рубеж.
- Я забрал от бывшей жены вещи, а сейчас ты поймал меня на пороге. Я собирался уйти из дома и пожить в отеле. И напиваться каждый вечер. Но если ты приедешь и привезешь виски, то я передумаю.
- Обойдешься. Скоро буду.
- Адрес-то сказать?
Сердце сходило с ритма, выбивая одному ему ведомый узор. Сакурай сидел, опираясь спиной о стену, и слушал дыхание Йошики в трубке.
- Неужели ты думаешь, я все еще не знаю, где ты живешь?
От Хаяши он почти не ожидал такой хамоватой решительности, хотя понимал теперь, что зря. Только этого от него и можно было ожидать.

Секундная стрелка часов тикала так громко, что хотелось закрыть уши. Тайджи успел сбиться со счета, сколько уже кругов он проследил, и сколько уже висело это тягостное для него молчание. Йошики, как обычно, выдав все планы наперед, теперь ждал реакции, заранее зная, что если кто с ним и станет спорить, то только Савада. Но Тай молчал. Молчал и просто смотрел куда-то в стол, сидя нога на ногу.
Секундная стрелка часов тикала в точности как бомба с часовым механизмом.
- Если нет вопросов, то встречаемся завтра в это же время. Я понимаю, всем нам придется сложно, но надо постараться.
Тайджи перевел на него взгляд, но по-прежнему молчал. Все, что хотел, он сказал раньше, открыто и недвусмысленно дав понять, что трехдневное выступление – это слишком уж неоправданная трата сил.
В последнее время он все больше убеждался, что спорить о чем-то с Йошики – дохлый номер, он все равно сделает по-своему. Вот и теперь – сидит тут, как ни в чем не бывало, будто все в порядке, будто это не он последние полгода корчился от боли почти после каждого выступления. Видя Хаяши до и после концерта в таком состоянии, Тайджи каждый раз хотелось пойти к нему в номер или домой, и жестко заявить, что дальше так нельзя. Но в тот самый момент, в Сайтаме, когда он, наконец, решился на такой шаг, оказалось, что его ждут меньше всего.
Хмуро взглянув куда-то в сторону, щурясь от яркого дневного света сквозь огромные окна, Тайджи прикусил губу, невольно вспомнив тот прожигающий насквозь взгляд Сакурая, когда он стоял за плечом Йошики в его номере. В его номере, ночью. Там, где его не просто не должно было быть, а не должно было быть в принципе. Хаяши выглядел больным и усталым, но на лице его не было и тени смущения, а Тайджи почему-то просто взбесился. И не хотел признаваться себе, что жаждал тогда застать лидера одного.
Хидэ странно покосился на него, обернувшись на выходе и пропустив вперед Тоши с Патой. Басист ответил ему вызывающим взглядом и слегка дернул подбородком, ухватив Йошики чуть выше локтя и не дав пойти за остальными.
- Минутка есть?
- Мы ведь уже все обсудили, - тот как-то устало и раздраженно вывернулся. - Если были возражения, нужно было сказать…
- Да ладно. Когда и чьи возражения ты слушал? Всегда же всё лучше всех знаешь.
Он вовсе не собирался говорить эти колкости, получилось как-то само, или подхлестнула глупая обида.
- Что ты хочешь?
Йошики, помимо нездоровой бледности, казался еще как будто немного измотанным, под глазами залегли тени бессонницы. Но даже такой – худой и усталый – он чем-то неуловимо тянул к себе всех без исключения, как магнит. Вот и Тайджи притянул однажды так, что не вырваться. Накрепко.
- Я думал, ты скажешь что-то о контракте, - спокойно начал он, когда все ушли. Встал, медленно прошелся по комнате, остановившись у Йошики, который снова опустился в свое кресло, за спиной. Его кажущиеся растрепанными волосы лежали небрежными волнами, и Тай не утерпел, слегка взлохматив их ладонью. Будто собирался заговорить о чем-то будничном и обыкновенном, как раньше. Или о том, какой Хаяши неприспособленный к реальной жизни идиот.
- Знаешь, я всегда считал, что в тебе слишком много мелочности, - неожиданно резко и холодно заявил тот. Это удивило.
- То есть, по-твоему, если я не согласен с «особыми» условиями в своем контракте – я мелочный? – присев рядом на корточки, Тайджи старался заглянуть ему в глаза, но не смог. Йошики смотрел прямо перед собой, запертый в свою крепкую броню.
- А ты хоть понимаешь, что я больше не могу тебе доверять? Как раньше?
- Что изменилось?
- Всё изменилось, Тай. Ты изменился.
- А ты, хочешь сказать, остался прежним? Тем пацаном из Татеямы, который хотел покорить мир?
- Может быть.
Савада откровенно рассмеялся, медленно выпрямившись, но в душе что-то больно царапнуло. Йошики, с которым он говорил сейчас, был, все же, совсем не похож на того Йошики, которого он знал уже так долго.
- Ты знаешь, что мне нужно. Что нужно Х. Я же не просто так провел полгода в Америке…
- Йо, да перестань ты, ну неужели ты всерьез считаешь, что там у нас что-то получится? - Тайджи почувствовал, что срывается. - На это уйдет лет десять, если не больше, и черт знает сколько денег! А мы… Разве мы хотим только пробивать лбом стены, прокладывать какую-то одному тебе ведомую дорогу, не успев пожить нормально? Как сейчас. Чего тебе не хватает сейчас? Мы здесь боги, черт побери, ты не видишь?
Хаяши слушал его с отстраненным созерцанием, обхватив себя руками. А Тай только теперь заметил, что на нем слишком тонкая для декабря светлая рубашка, в которой явно холодно, и он едва заметно дрожит, мучая ногтями ткань. И этого оказалось достаточно, чтобы все слова, всё, что только что наговорил, сразу же захотелось забрать назад. Он шагнул ближе, наклонившись и как-то неловко, крепко обхватив Йошики за плечи, развернув к себе и встряхнув, заставив подняться на ноги, лицом к лицу.
- Думаешь, меня только деньги волнуют? Да, волнуют. Да, я не хочу гоняться всю жизнь за твоими призрачными целями и прыгать выше головы только потому, что ты не разбираешься в музыке. Йо, ты ведь не разбираешься. Если мы играем рок – мы играем рок, а не баллады. Я ведь уже говорил тебе это много раз, а ты…. Ты не слушаешь и не хочешь слушать. Ты и с Америкой меня слушать не стал, загнал себя на недосягаемый уровень, поддерживать который стало для тебя первоочередным. Ты… ты не прав, понимаешь ты это?..
- А кто прав? Ты?
Вскинув голову, Йошики заговорил тихо и внезапно, решительно накрыв руки Тайджи своими, с силой заставив отпустить себя.
- Ты, который хочет денег и славы, ищет легкие пути и заявляет, будто у моей музыки есть какие-то границы? Ты прав?
- Не только твоей музыки…
- Нашей. У нашей музыки нет и не будет границ. Никто не будет говорить мне, что делать, никто не будет меня ограничивать. Даже ты. Тем более ты!
- Йо, да послушай же…
- Уходи. Иди домой, Тай, я не хочу об этом говорить.
- Да твою мать, ты слышишь вообще кого-нибудь кроме себя?!
Рявкнув, Савада с бесконечной злостью и от души пнул кресло, в котором только что Йошики сидел, понимая, что злиться бы ему на себя, потому что опять не смог сказать то, что хотел, а вместо этого вырвалось только ненужное. Все хрупкое понимание между ними, если и существовало когда-то, теперь стремительно рушилось, Йошики не слышал его, и Тайджи в какой-то момент понял, что и сам не лучше. Вывалив все, что так давно его мучило, он не смог сказать главного. А глядя на непримиримого, злого Йошики, понял, что не скажет уже никогда, потому что не имеет на это права. Право имеет тот, кто с Хаяши сейчас. Другой человек, оказавшийся смелее.
- Ты раньше не был таким, - резко бросил он, отчаянно пытаясь остановить рвущиеся роковые слова. - Что, Сакурай так влияет? Раздул тебе самомнение до невероятных размеров? Поди еще и в постели после каждого раза говорит тебе, как ты хорош?
- Заткнись. Это уже явно не твое дело, - Йошики мелко задрожал, впившись ногтями в ладонь.
- Конечно, не мое. Мне вообще плевать, кто тебя трахает…
- Заткнись, я сказал!
- Хватит орать на меня!
Тай сам не понял, что произошло и как получилось, что красный и дрожащий от злости Йошики вдруг оказался прижат его собственными руками к стене. Сжимая его плечи, подступив совсем близко, Савада резко наклонился, почти уткнувшись носом куда-то между его шеей и плечом, резко втянув знакомый запах, будто надеялся учуять что-то еще. Почему он делал это, почему Йошики смотрел на него каким-то совершенно невозможным взглядом, почему он оказался так близко… Слишком много безличных вопросов.
Проведя губами по резко очерченной скуле, дальше – по щеке, тронув уголок рта, Тайджи замер на секунду, как перед прыжком в воду. Сердце билось в горле, а виски сжало, застучав в венах одной навязчивой мыслью, слишком давней, но впервые оформившейся в слова.
- Не могу я тебя отдать… - хрипло прошептал он в приоткрытые сухие губы. - Не хочу, чтобы вокруг нас и в нас все изменилось. Слышишь, ты, высокомерный кретин, нельзя взлетать слишком высоко – больно будет падать.
Вращающиеся лопасти винтов – именно так сквозь шум крови в ушах слышал Тайджи яростный стук собственного сердца. Еще немного и мотор заглохнет, только из-за неловкого касания так давно желаемых губ, сбитого дрожащего дыхания. Эти лопасти мололи в мелкую крошку всё самоубеждение, которым он окружил себя, день за днем по кирпичику выстраивая вокруг сердца каменную кладку, не допуская даже мыслей о Йошики. Таких мыслей. Пошлых, грязных, с привкусом черной патоки. И он чувствовал сейчас эту самую приторную горчащую сладость, мучительно целуя его, так, будто эти губы причиняли нестерпимую боль. Впивался пальцами в острые плечи и держал крепко – так крепко, словно Хаяши вырывался.
Он не поддавался, но и сопротивляться не стал. И на странный поцелуй этот не ответил, только резко и больно укусил за губу, распахнув светло-карие глаза в ошарашенном неверии. Тайджи и сам не верил в то, что происходило. В то, что он зачем-то целовал Хаяши, хотя на деле стоило бы сейчас ему врезать.
Отступив, Йошики быстро выскочил из комнаты, оглушительно хлопнув дверью. Тай, оставшись в одиночестве, пару секунд искал глазами, что бы сломать, а потом тяжело рухнул на стул, закрыв лицо руками.
Всё не так. Всё шло совершенно не так, как он бы того хотел, если отбросить малодушную трусость и признаться себе.
 
KsinnДата: Воскресенье, 04.08.2013, 10:31 | Сообщение # 22
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline

- Ни разу не был на крыше.
- Я не удивлен. Что ты вообще видишь, кроме своей музыки.
Ночной город не спал. Йошики прижался локтями к перилам, опираясь о них спиной, и старался разглядеть звезды. Из-за засветки мегаполиса они обычно не видны. Сакурай сидел рядом, у его ног, на каком-то странном выступе, и равнодушно смотрел куда-то в одну точку с высоты.
Хаяши давно перестали злить его слова. Их манера общения была порой хамской, порой откровенно напряженной, но после той ночи в гостинице в Сайтаме, обоим начало казаться, что это побег. От себя, друг от друга, от ненужных мыслей «что теперь?». И сегодня, когда Сакурай молча вывел Йошики из своей квартиры и заставил подняться в лифте на самый верх, они оба не чувствовали прежней потребности притворяться друг перед другом. Йошики действительно никогда раньше не поднимался на крышу. Незачем было, да и не с кем.
- Здесь холодно, – поежившись, он обхватил себя руками, будто удерживая. В прямом смысле слова держал себя в руках, только бы не сорваться. К Атсуши тянуло, как заледеневшего - к теплой печке, хотелось сесть рядом с ним и ткнуться носом в горячую щеку.
- Если он полезет к тебе еще раз, я ему мозги вышибу, – невпопад бросил Сакурай, удерживая в губах сигарету. Она едва тлела, и когда Атсуши говорил, вместе со словами вырывался терпкий горьковатый дым.
Его слова прозвучали так небрежно, будто брошенные вскользь, но Йошики пристально посмотрел на него сверху вниз и аккуратно забрал сигарету. Затянулся.
- А не много на себя берешь?
- В самый раз. Что, хочешь, чтобы я сказал вслух то, на что у тебя самого духу не хватает?
- Не хочу.
- Хочешь. Он продался.
- Кому?
- Не кому, а за что. За славу. За деньги. Слава и деньги по законам рок-н-ролла всегда убивают.
Атсуши растягивал губы в улыбке, разговаривая будто сам с собой, а Йошики от досады хотелось завыть.
- Ты-то откуда можешь знать.
- Может, и не знаю. Может, я просто повторяю чужие слова. Но я прав, и ты сам это прекрасно понимаешь.
Понимать ничего не хотелось. Если бы можно было игнорировать все трещины, он продолжал бы делать это, будучи, несомненно, гораздо лучшим человеком, чем теперь. Не замученным бесконечным поиском идеального. Идеальности вообще не существует.
- Что мне делать?
- Решай сам.
- Что мне делать, Аччан?
- Сядь.
Когда Атсуши вот так коротко приказывал, Йошики хотелось выгнать его или уйти самому, так или иначе исчезнуть подальше, вырваться из-под этого человека. Но почему-то он этого не делал, и не потому что не мог.
Он продрог до костей, рубашка и легкий пиджак не сохраняли тепло, и прижаться к спине горячего, как в лихорадке, Сакурая, было блаженством. Рядом с ним можно было либо трепыхаться, либо смириться. Йошики всегда и во всем предпочитал первое и не понимал, почему только в руках Атсуши его настигала апатия и нежелание сопротивляться. Еще недавно это злило, а теперь было почти все равно.
Сакурай редко его обнимал, он скорее отчаянно за него держался – за плечи, за пояс, так, будто боялся упасть без него. Или за руку, как теперь, медленно, изучающее дотрагиваясь кончиками пальцев до запястий, в которых притаилась глухая костная боль.
- Если ты будешь думать и рассуждать как друг, то просто не имеешь права поступить с ним так, - тихо заговорил он. - А если как лидер группы и тот, кто принимает решения, то у тебя нет выбора. Ты это знаешь гораздо лучше меня.
- Я не могу просить Тайджи уйти.
Ровно до того момента, пока роковые слова не будут озвучены, они не кажутся страшными. Но стоит произнести, и позади остается какая-то точка невозвращения, даже если разговора один на один еще не было. Достаточно материальной мысли, высказанной вслух, чтобы осознать и испугаться. Йошики испугался того, что сам же сказал, и крепче сжал пальцы Сакурая в своей руке.
- Мне придется отделить одно, чтобы спасти целое, - угрюмо сказал он, и эти слова казались вырванными из контекста мыслями вслух. Он озвучил их, и Атсуши неожиданно понял, что тот хотел сказать. Возможно, очень скоро Хаяши действительно совершит непоправимое дружеское предательство, сломав Саваде жизнь, потому что вот такие - непримиримые и гордые - ломаются первыми и по всему основанию.
- Это почти ампутация. После этого ничего уже не будет так, как прежде. Что ты готов ампутировать, Йошики?
- Вопрос в том, что я могу…
- Нет. Что ты готов сделать?
- Только то, что должен.
Сакурай поднял выше ворот свитера и пожал плечами. Йошики толком ничего ему не говорил и не рассказывал, но достаточно было увидеть тот взгляд Тая ночью в отеле, когда они стояли друг против друга – Атсуши с Йошики, а Тайджи без Йошики. Без Йошики, которого у него никогда уже не будет.
- Если бы дело было только в деньгах и славе… Он хочет тебя. Сам не понимая, зачем ты ему, зачем всё это вообще.
На лице Йошики не дрогнул ни один мускул, но Сакурай заметил, как тот напрягся, едва услышал эти слова. А потом встал и принялся ходить туда-сюда, пиная какой-то мелкий камешек.
- Если мы с тобой… это не значит, что Тайджи тоже нужно что-то. Он не такой.
Атсуши хмыкнул, вцепившись в него пристальным взглядом, изобразив самую кошачью свою ухмылку.
- А я - такой? Или, может, ты - такой? Ты сам рассказал, что он сделал сегодня. Я тебя за язык не тянул.
- У него жена.
- Это не имеет значения.
- Ну конечно, так легко судить всех по себе.
Йошики понимал, что его несет, но не мог остановиться. А Сакурай молчал, усмехнулся только как-то криво.
- Ты не видел, какими глазами он на тебя смотрит. А я видел. Если я тебя трахаю, это вовсе не значит, что все хотят, но Тай, он… я думаю, любит тебя. Только не опошляй.
- Это ты здесь всё опошляешь. Он скорее меня ненавидит.
- Сегодня ты заставил его сорваться. Тех, кого ненавидят, в губы не целуют.
- Еще как целуют. И что это, Аччан? Ревность?
Йошики не смог сдержать тихий смех, хотя на самом деле сейчас ему меньше всего хотелось смеяться. Их бессмысленная связь, которую нельзя было назвать отношениями, крепла и обрастала привязанностью и комком нервов, сотканным из мелочей – перепалок, откровений, завтраков, обрывков мыслей. Атсуши казался странным, диковатым и замкнутым, иногда разворачиваясь своей полной противоположностью и становясь наглым и развязным, Хаяши не мог с ним совладать, все чаще прогибаясь и злясь от этого – на себя и на него. Как сегодня. Сегодня, когда зачем-то заявился к Сакураю домой, а тот посмотрел такими глазами, что у Йошики язык не повернулся хоть что-то сказать. Казалось, с июля, с той вечеринки в баре, прошли не считанные месяцы, а, по меньшей мере, пара лет, и Атсуши в его жизни присутствует уже так долго, что представить эту самую жизнь без него не представляется возможным.
«Я чертовски крепко завяз. Пора прекращать» - подумал Йошики, обернувшись через плечо и взглянув на Сакурая. Он казался совсем замерзшим.
- Не хочу больше говорить о Тае. И будет лучше, если ты придумаешь, где в твоем доме я смогу поспать.
Атсуши расхохотался. Поднялся легко, тряхнув в беспорядке упавшими на плечи волосами, и подошел ближе, за рубашку притянув Хаяши к себе. Играючи перехватил его сопротивляющуюся руку в некрепком захвате, другой ухватив за талию, и рывком прижал.
- Спать в этом доме ты можешь только со мной. Решил вспомнить, откуда мы начали? И ловко сменить тему разговора… Йо, да ты акула, всех сожрешь и не подавишься.
- Ты горький на вкус, - огрызнулся Йошики, но сопротивляться не стал.
- Опытным путем установил?
- Я же говорил, это ты всё опошляешь…
- Ты сам пришел ко мне. Сам.
Сакурай заткнул его, как и много раз до этого – отпустив удерживаемую руку, взяв за подбородок и запечатав губы поцелуем, слегка укусив, будто стремился насильно стереть отпечаток чужих ласк. Йошики слабо охнул, чувствуя неприятную резкую боль. Атсуши пил из него все соки, вытягивал непоколебимое желание всегда и всем поступать наперекор. Ему даже удерживать его не было нужды, Хаяши и так сдавался, сперва несмело, а потом все более раскованно обнимая обеими руками за шею, с явным удовольствием прикасаясь раскрытыми ладонями к гладким змеистым волосам. И от этой видимой покорности у Сакурая закружилась голова, и откуда-то из глубины души поднималось звериное желание снова завладеть этим телом, привязать к себе накрепко, сломать, чтобы другие не сломали. И очень, очень бережно хранить осколки, так, чтобы не потерять даже самой мелкой частицы. Йошики это нужно. Нужно, чтобы с ним спорили, чтобы его ломали, шли наперекор, а потом тотально-контролируемо заботились. Без этой видимой агрессии и борьбы он задыхается и чувствует себя ненужным.
- Если бы только он видел тебя таким… - Атсуши выдохнул это мучительно-сладко, почти бережно трогая губами сомкнутые губы Йошики, чувствуя как дрожит его дыхание. - Он бы меня к тебе ближе, чем на километр, не подпустил.
- Я вам не трофей, – зашипел тот, снова дернув рукой.
- Никаких «вам». Ты мой.
- Давно ли? Нет.
- Да.
- Нет!
- Да заткнись ты уже…
Резкий декабрьский ветер трепал волосы, хлестал по щекам и вымораживал до озноба, но Йошики решительно никуда не хотел уходить. Стоять бы вот так вечность – на крыше здания, когда до асфальта метров пятьдесят, а может и все пятьсот. Ему чудилось, что он пахнет Сакураем, и дело не в затяжных поцелуях, терзающих кожу на шее – Атсуши странный, такой падкий на ласки, даже когда те, казалось бы, совсем не нужны. Но без них нельзя. Йошики с ужасом осознал, что уже не ждет своего скорого возвращения в Штаты, как спасения. Он ждет этого, как проклятия, молча, тайно, так и не сказав, что у них из общего на двоих времени осталось ровно пятнадцать дней.
Атсуши ни о чем не думал. Держался за Йошики и ни о чем не думал, ничего не знал и не чувствовал, кроме желания и дальше держать в своих руках эту жизнь и постоять еще немного на краю.

Сезон дождей в этом году зарядил рано. Торопливо поднимаясь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, Йошики проклинал, на чем свет стоит, идиотскую погоду, из-за которой опоздал, и был в полной уверенности, что все уже собрались и ждут только его. Когда-то, еще совсем недавно, это не было чем-то из ряда вон выходящим, любой из них мог как хорошо опоздать, так и не прийти вовсе. В какой момент все изменилось? В тот ли, когда музыка превратилась из удовольствия в профессию, или когда Йошики услышал от представителей лейбла условия, перечеркивающие его планы? На них ставили, как на скаковую лошадь, способную в ясный солнечный день прийти на ипподроме первой.
Влетев в студию, он замешкался и замер на пороге, оглядев пустое помещение. Никого не было, и это удивляло – даже Тайджи не рискнул бы опаздывать сейчас. У них слишком напряженный конец декабря, один за другим концерты, отнимающие все силы, огромное количество стаффа, работа и обязанности которых расписаны по минутам. И, тем не менее, пришлось смириться с тем, что он пришел первым, даже изрядно опоздав.
Йошики подсел к телефону, намереваясь обзвонить всех и дать втык, хотя понимал прекрасно, что наверняка ребята тоже опаздывают из-за пробок на дорогах, вызванных ливнем. Покрутив пару секунд трубку в руках, Хаяши отставил ее подальше, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, припоминая события почти годовой давности. Может быть, опасную черту, после которой обратно дороги нет, они с Тайджи переступили еще тогда.
…Он тогда был так зол, разорался и, кажется, даже пнул какой-то ни в чем не повинный стул.
- Сцена – это алтарь. А не конюшня!
- Первые пять лет алтарь. А потом конюшня, - пожал плечами Хидэ. - И только от нас зависит, кто мы – лошади или пастухи.
- Черта с два, - злобно бросил Йошики, всем корпусом оборачиваясь к нему. - Ты тоже так считаешь? Значит мы скаковые лошади, на которых ставит Sony?
- Уймись, Йо. Мне тоже все это не нравится, - подал вдруг голос Савада. - Но тут ничего не поделаешь. Мы согласились на это, ты согласился, мы подписали контракт, мы взяли обязательства и мы не можем подвести.
Йошики с большим трудом удавалось говорить спокойно и буднично, хотя в душе он весь кипел и негодовал, глядя на Тайджи.
- Компания хочет запустить релиз альбома первого июля.
- Значит, придется поднапрячься.
- Плевал я на то, что они хотят. У меня… у нас тоже были свои планы.
- Твои планы. Ты можешь бушевать сколько угодно…
- Значит, конюшня?
Тоши тяжко вздохнул и опустил голову на руки, так, словно ему тяжело было ее держать. Пата мельком глянул на всех и хлебнул пива из открытой бутылки, Хидэ молча его поддержал, взглядом умоляя Тайджи молчать. Но молчать он не стал.
- А ты как думал?! Музыка и шоу-бизнес помимо искусства еще и ремесло! Здесь крутятся огромные деньги! И да, Йо, это конюшня, а мы – лошади, и, слава богу, на нас сейчас готов поставить каждый. Ты ведь помнишь, с чего мы начали? Давно вернул матери те десять миллионов? И скажи-ка мне, они тебе с неба упали?!
- Хватит, Тай… - осторожно начал Тоши, покосившись на Хаяши и заметив, как яростно блеснули глаза лидера. - Вы подеритесь еще.
- С удовольствием. Наш Тайшо что-то давно не получал по мозгам.
Хлопнув дверью, Йошики ушел тогда, не закончив разговор. На следующее утро началась запись, а спустя два месяца все, за исключением его самого, отбыли в Японию, чтобы потом неоднократно возвращаться в штаты, записывать заново уже готовые партии. Напряжение между ним и Таем в тот период так и не прорвалось наружу, но в первой же фразе, брошенной в пьяном запале потом, уже в июле, Йошики шкурой ощутил, как зол был на него Савада.
«Чего тебе не хватало? Какой смысл был дергать Тоши ради записи одной песни? Думаешь, что-то принципиально изменилось?»
Сейчас он понимал, что принципиально изменилось всё.
- Эй… Хьюстон, прием. Как дела на орбите?
Перед глазами замаячила пятерня Хидэ, и Йошики встрепенулся, очнувшись от своих мыслей. Задумавшись, он не услышал и не заметил, как пришел Мацумото, пока тот не потряс его за плечо, помахав перед глазами рукой.
- Опаздываешь, - машинально буркнул Йошики, вдруг увидев перед собой стакан с кофе. - Это откуда?
- Марсиане прислали, - Хидэ плюхнулся напротив с точно таким же бумажным стаканчиком. - Я уверен, что Сакурай тебя завтраком накормить не успел, раз ты примчался первым, когда в городе объявили штормовое предупреждение. Пей кофе, я тебе взял.
Йошики так растерялся, молча проглотив эту тираду, что даже ощутил, как жарко стало щекам. Они с Хидэ были, конечно, одни, но вот так в легкую озвученные слова о том, с кем Хаяши угораздило закрутить, звучали слегка шокирующе.
- С чего ты взял, что между Сакураем и моим завтраком вообще есть связь… - проворчал он, но стаканчик к себе подвинул, погрев о него руки, прежде чем сделал глоток. Бодрящее тепло разлилось по телу и стало, будто бы, несколько легче.
- Связь. Связь какая-то есть определенно. Мне-то можешь не врать, Йо-чан.
- Глупости.
- Я вчера звонил тебе. Мило пообщался с твоим автоответчиком.
- Это ничего не значит.
Хидэ весело хохотнул, уткнувшись в стаканчик с кофе.
- Ну да. Я ведь не сказал, что это что-то значит. Да и ты наверняка просто спал, а сегодня утром прослушал мое сообщение. Да?
Несильно пнув под столом Мацумото по ногам, Йошики с независимым видом залпом допил обжигающе горячий кофе. Признаваться он ни в чем не собирался, но смутно чувствовал, что и необходимости в этом, по сути, нет.
Хидэ долго испытывающе смотрел на него, мучая вверх-вниз замок на куртке.
- Не привязывайся только. Знаешь же, плохо кончится…
- Ничего и не начиналось, чтобы плохо заканчиваться, - автоматически бросил Йошики.
- Ну-ну. Главное сам помни об этом. И, кстати, нам надо очень серьезно поговорить.
Тон Хидэ как-то резко изменился, Хаяши мгновенно ощутил это, поняв, что речь пойдет уже не о Сакурае. Так Хидэто говорил, когда Йошики просил его не ставить крест на карьере и не уходить со сцены. В тот вечер, когда уговорил присоединиться к Х.
- В чем дело?
В темное тонированное окно студии с шумом ударилась ветка.
- Я не могу больше работать с Тайджи.
Йошики дрогнул, поднявшись и сделав пару шагов. Резкий истеричный стук, вой дождя за окном, слова Хидэ – все казалось подходящим, в одном месте и в одно время. Но если за самого себя он всегда мог ответить, всегда мог сказать сам себе, что именно его не устраивает, пускай и не знал пока верного способа выйти из ситуации, то за Хидэ он уже ничего решать не мог. Не мог знать, почему вдруг тот так решительно завел этот разговор.
- Почему? – наконец тихо спросил он, медленно опускаясь обратно в кресло. Хидэто смотрел открыто и спокойно, пожав узкими плечами.
- Не поверю, что ты сам не видишь. Вы ведь с ним не уживаетесь уже совсем.
- Только в этом причина? Я сам в состоянии решить…
- Не только в этом. Я думаю, для Тайджи действительно лучше будет пойти своей дорогой.
«Почему никого нет? Или Хидэ предупредил всех, попросил не приезжать, желая поговорить с глазу на глаз?» - мелькнуло в сознании, и это была единственная связная мысль. Йошики совершенно не мог себе представить, что могло подтолкнуть Хидэ на столь серьезные заявления.
- Он ведь твой друг. Наш друг. И ты так спокойно говоришь об этом?
- Я не спокоен, Йо. Я совсем не спокоен. Уже очень долго я только об этом и думаю. О группе, о тебе, о Тайджи, о нас всех… О том, что будет лучше для каждого. И я вижу только одно – Тай больше не часть Х.
- Почему?
- Уверен, ты знаешь. Ты сам чувствуешь это. Разве нет?
Йошики никогда не считал себя трусом. Решения он порой принимал рискованные и необдуманные, но всегда – без тени страха. Пока он ничего не боялся, удача его любила, но сейчас, впервые за долгое время, он испугался по-настоящему. Потому что простую и неприятную правду высказал вслух не он сам, а Хидэ. Хидэ, которому Хаяши доверял чуть больше, чем себе. И точно так же доверял ему Савада когда-то. Теперь казалось, что это было бесконечно давно.
- Дело ведь не в деньгах… - устало и как-то слишком тихо продолжил Хидэто, поставив локти на стол. Сжавшись в комок, сгорбившись, он казался еще меньше, чем есть. - Деньги – не то, что по-настоящему нужно Таю. Но из-за всего, что обрушилось на нас, из-за круговерти последних месяцев он перестал видеть и слышать кого-либо, кроме себя. Я не знаю, может, это эгоизм, может, ему просто стало тесно, может, пора что-то менять. Но знаешь, что я думаю? Сам Тайджи в глубине души тоже хочет перемен.
- Он необходим нам, - резко сказал Йошики. - Я не представляю Х без Тайджи…
- Бесчестно удерживать его только ради его игры. В итоге останешься либо ты, либо он. И группы больше не будет.
Хидэ мрачно опустил взгляд, и по лицу его пробежала тень, стали слишком заметны неприкрытые эмоции и боль, и даже какая-то тоска. Но когда он вновь посмотрел на Йошики, тот понял, что единственно-верное решение все равно придется принять.
- Как друзья мы, возможно, предадим его, - тихо сказал Хидэ. - Но ведь и он предал клятву. Нашу клятву.
- Честнее будет его отпустить, я сам думал об этом. Я не могу больше ему доверять.
- Знаю.
- Но это подло.
- Знаю…
Хидэ встал и неспешно обошел Йошики, остановившись у него за спиной. Опустил ладонь на голову, зарывшись пальцами в макушку, мягко гладя распущенные волосы. Хаяши каким-то образом чувствовал, как его другу больно сейчас, и сам испытывал бы ровно то же, если бы только между ним и Тайджи все оставалось по-прежнему, так же, как год, два, пять лет назад. Теперь его чувства будто раздвоились, разбились на равные части: одна яростно сопротивлялась уже принятому подсознательно решению, а другая будто испытала долгожданное освобождение.
Хидэ где-то сверху, над ним, с трудом подавил тяжелый вздох.
- Я этого меньше всего хотел, Йо. Меньше всего. Но просто иначе уже нельзя. Может, он когда-нибудь нас простит.
- Никакого «нас» не будет. Я сам скажу ему всё. Один.
- Но…
- Не спорь. Сразу после выступления в Meguro Rockmaykan. И никому, ни Тоши, ни Пате тоже знать не надо.
Хидэто присел на корточки и теперь смотрел на Йошики снизу вверх, тревожно, почти устало глядя в глаза. И Хаяши только теперь заметил, насколько тяжело ему дался весь этот разговор.
- Не вздумай себя винить. Ты же сам сказал, что я понимаю необходимость. Я понимаю. Мне просто не хватало смелости признаться самому себе.
- Даже если. Это все равно не изменит того, что я сейчас чувствую. Будто оборвалось что-то, будто я своими руками… - Мацумото взглянул куда-то в сторону, слабо тряхнув головой. - Напиться бы, знаешь…
- Не выход, - тихо отозвался Йошики, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Под веками горел песок, где-то высоко и далеко тикали часы.
Их мерный отсчет походил на капли воды в затылок.
 
KsinnДата: Воскресенье, 08.09.2013, 13:51 | Сообщение # 23
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Глава VIII
Kanashii yokan shirinagara shiroku ukanda kubisuji ni
Kiss me good-bye setsunaku daite

У меня грустное предчувствие, и потому в мою белую шею
Поцелуй меня на прощание, обними меня мучительно сильно.


© BUCK-TICK – Kiss me good-bye


1991 - 1992, декабрь-январь

Атсуши устал от этого постоянного «Ты определенно сошел с ума», и давно молчаливо согласился с этим утверждением. Да, и впрямь, сошел с ума. Да, в его однокомнатной квартире живет Хаяши. И да, они трахаются, постоянно, а еще разговаривают. И едят вместе. И вместе моются. И спят, обнявшись. И еще очень много чего делают вместе, несмотря на то, что Йошики – патологический трудоголик и с головой у него явно не все в порядке.
Все это в разных вариантах он слышал уже множество раз от Имаи, от Хошино, от Хидэ, с которым пересекся всего пару раз за все последнее время, и то лишь благодаря Хисаши. Хотя не очень-то приятно было осознавать, что Хидэто тоже знает и тоже, как и Имаи, считает все происходящее блажью. Никто из них не верил, что это всерьез и, должно быть, про себя считали, что они с Хаяши очень грамотно всех надувают. Думая об этом, Сакурай не мог сдержать усмешки, а порой нарочно собирал волосы в хвост, открывая шею, дабы все и каждый могли увидеть живописные засосы от жадных губ. Йошики был весьма темпераментным и совершенно плевал на любые приличия, если чего-то действительно хотел. В этом они были похожи.
- Странно жить с человеком, проводить с ним столько времени, как ни с кем, но при этом абсолютно не знать, какого черта в его жизни происходит, - сказал он как-то раз Имаи, стоя у него за спиной и медленно выпуская сигаретный дым. Фоном шла черновая запись, устало-надрывно щемящее в финальном квадрате «Kiss me good-bye». Красиво.
- Ничего удивительного, если учесть, что у вас общение исключительно горизонтальное, - хмыкнул Хисаши, задрав голову и посмотрев на своего вокалиста снизу вверх. - Выплюнь.
Сакурай засмеялся.
- Прямо в тебя?
- Идиот. Сигарету убери, говорю. Сам не слышишь?
Атсуши все слышал. И то, что у него проблема с горлом – тоже.
Смяв сигарету в пепельнице, он уселся рядом с Хисаши на диван и как-то непроизвольно, устало ткнулся лбом в его тощее плечо, чувствуя, что тот не стал дергать им, продолжая ненавязчиво перебирать пальцами струны лежащей на коленях гитары.
- Что мне делать, а?
- Ты о чем?
- Знаешь о чем.
Имаи молчал – чувствовалось, что он про себя аккуратно подбирает слова. Сакурай досадливо вздохнул и закрыл глаза, продолжая лежать щекой на плече друга. Где-то слева в груди слабо тянуло, побаливало и отдавало насквозь, под лопатку. Атсуши знал, что это не сердце. Ему просто очень нужно было снять трубку и набрать номер стаффа X, нужно было услышать голос Хаяши.
- Я ведь говорил тебе, - Имаи отложил наконец-то свою гитару и немного сполз на диване, так, чтобы Сакураю было удобнее. - Страдаешь теперь тут сидишь, и из-за кого. Подумать стыдно, не то, что сказать.
- Ты считаешь, это стыдно? – Атсуши приоткрыл один глаз. - Почему?
- Сам знаешь, почему, черт возьми!
- Хиса… Не будь ханжой.
- Да при чем тут это? Живи с кем хочешь. Только ты, по-моему, не понимаешь, что с Йошики ужиться в принципе нереально. Он… Да он хуже любой бабы, если откровенно. А ты даже с совершенно обычной бабой жить не смог.
И все-таки Имаи рассуждал как ханжа. Сакурая это веселило. Сев нормально, он сложил руки на груди, стараясь согреться. В студии было почему-то очень холодно.
- Он такой смешной… Ни черта не умеет, только представь. Даже яичницу себе поджарить не может. Обязательно все испортит, уронит, сожжет, или что-то еще, я не знаю. И иногда будто выключается, выпадает из реальности. И спать не пойдет, если силком не утащить, а сам на ходу засыпает. Притащил ко мне синтезатор, сидит иногда тихо-тихо часами, и выдает такие вещи, что руки дрожат, и яичница сгорает уже у меня, - Атсуши улыбнулся, глядя перед собой. - Иногда только и делает, что молчит, а иногда не заткнешь его. И такого бреда я в жизни ни от кого не слышал, Йошики любит собирать какие-то невероятные истории, фильмы, пишет потом что-то. Вся квартира закидана нотными листами, а он их все пишет и пишет. Представляешь?
- А ты что?
- А я с ним рядом сижу, как дурак, смотрю на его запястья, на волосы, вечно напоминающие воронье гнездо, в хвост собранные, и чувствую, что еще немного, и мне сорвет крышу. И срывает. Хватаю его, смеюсь, он брыкается и орет, а потом мы уже не мы – в клубок свиваемся, прямо посреди этих его бумажек, плевать мне, что у него прет. А ему плевать, что у меня стоит, и голодная ломка, и дрожь по телу, и… только бы его. Представляешь, Хиса?
- Нет, - честно ответил Имаи, несколько ошарашенный этим внезапным откровением. Потихоньку поглядывая сбоку на Атсуши, он не верил своим глазам, вдруг поняв, что все и в самом деле плохо.
- Да ты его любишь, - пробормотал он пораженно, скорее самому себе, отведя взгляд и слегка нахмурившись.
- Я не знаю, - простодушно ответил Сакурай. - Я не знаю, но то, что я чувствую… Со мной такого прежде никогда не было.
- Что ты чувствуешь?
- Это похоже на солнечный удар.

Мучительные зимние сутки тянулись медленно, а еще кошмарнее были ночи: Йошики практически перестал спать. Жаль было терять драгоценное время, уходящие минуты, секунды мира, появившегося внезапно, рядом с человеком, от которого меньше всего можно было ожидать подобного.
Если бы не то, что в своих апартаментах он не появлялся уже несколько дней, поздно ночью возвращаясь в квартиру Атсуши, он бы, вероятно, был измучен еще сильнее. Но Сакурай умел вытягивать из его головы все ненужное, успокаивать даже своей очаровательно-хамской манерой разговора. Самыми ненужными были сейчас мысли о Тайджи.
Аччан иногда и сам приходил глубокой ночью, а иногда уже спал, когда Йошики тихо крался по темной комнате, чтобы скользнуть в постель. Порой он нарочно ждал его, как ждут свидания с любимой женщиной. Обнимал сразу же, в прихожей, игнорируя начисто все попытки оттолкнуть, прижимал к себе, с каким-то нелепым отчаянием, и Хаяши ничего не оставалось, кроме как уткнуться в него и тихо ждать. Ждать, не дергаясь, пока этот своеобразный приступ жестокой потребности пройдет, все чаще и чаще ловя себя на мысли, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Они так сильно нуждались друг в друге, так отчаянно сближались с каждым днем все сильнее, что Йошики из страха не хотел этого признавать. А Сакурай признал и принял на удивление спокойно, хотя спокойствия в его душе было меньше всего.
- Не спишь? – глядя в потолок, спросил он у темноты, и так прекрасно зная, чувствуя, что Йошики, свернувшийся рядом, спать даже не думал.
Тишина между ними была удивительно насыщенной. За окном – поздняя зимняя мгла, редкие отсветы фар случайно проезжающих машин, но в остальном полный вакуум. Сакурай полежал пару секунд, размышляя о чем-то, а потом медленно повернулся на бок, взял Хаяши за талию, и обнял, позволив уткнуться себе в плечо. Йошики мелко подрагивал, держась за его плечи, но причиной тому был не холод, хотя в приоткрытую створку окна с развевающимися занавесками хлестал мелкий колкий дождь, больше похожий на снег. Им не было холодно: в общей сердцевине горело стойкое пламя, такое обжигающее для последней трети декабря.
- Что? – прошептали горячие губы Сакурая, обжигая дыханием кромку уха. Йошики покорно лежал в его объятиях. - Что не так, скажи? Ты снова не спишь…
Ласкать Атсуши не умел, а делать это с Хаяши так же, как со своими женщинами – тем более было нельзя. Но даже от этих неловких касаний Йошики чувствовал, как заходится сердце, каждый раз боялся, что не хватит воздуха. Оно слишком сильно трепыхалось в груди.
- Ты ведь уже все решил. Зачем себя мучить? – тихо спросил Сакурай, тронув ладонью плечо, помедлив, и запустив пальцы в пушистые волосы.
- Я не думал, что все будет так… - тихо выдохнув, Йошики сильнее зарылся носом в так по-родному уже пахнущую шею. Мужской запах, слабый аромат терпких духов, самую малость – алкоголя, еле ощутимый – кожи и шампуня. Все это вместе странно успокаивало.
- Думал. Ты знал, что все будет так. Отдирай, Йо. Отдирай на живую, иначе потом прирастет накрепко, и никуда ты не денешься.
Водя ладонью вверх-вниз по худощавой спине с остро выступающими позвонками, Сакурай смутно ощущал, что его слова ни капли не утешают. А Йошики, задрожав еще сильнее, будто его огрели плетью, вдруг приподнялся, и даже в темноте Атсуши различил горящий какой-то странной решимостью взгляд, заметил, как шевельнулись губы в бессильной попытке сказать что-то, но в последний момент замерли, и слова так и не сорвались.
Повинуясь движению рук Хаяши, он лег на спину, одной рукой отводя с лица любовника спутанные рыжие волосы. Открытая рама с глухим шумом постукивала, отвлекая, шорох сухого снежного дождя стал слышнее.
Йошики не ответил. Все еще напряженный, он очень медленно провел раскрытыми ладонями по его телу вниз, по плечам, по груди, сгребая в кулак и стягивая подальше простынь, служившую им покрывалом. Сакурай приподнялся на локте – не в его привычках было позволять командовать кому-либо, особенно Хаяши. Но было что-то в его странном взгляде, какая-то отчаянная боль и мольба не спорить, поддаться. И Атсуши сдался, лег обратно, закрыв глаза и на ощупь мягко сжав у корней волосы Йошики, не мешая ему, только прерывисто охнув в тишине и резко втянув живот, ощутив на коже волнующие прикосновения. Губами, так осторожно, будто изучающее – под ребрами, настолько ласково, что почти не щекотно. Требовательно-страстно – вокруг пупка, с коротким обжигающим укусом внизу живота. Что на Хаяши вдруг нашло, Сакурай понятия не имел. Йошики ни разу еще не порывался по собственному желанию ласкать или целовать его, он слишком для этого смущался, но сегодня в его золотистых глазах не было и тени робости. Атсуши не признавался себе, что давно хотел какой-то развязной отзывчивости, но Хаяши будто мысли его прочел, такой похожий и одновременно не похожий на себя в эту минуту.
Их все еще окутывала темнота, Атсуши потянулся рукой куда-то вверх, стараясь нашарить выключатель ночника на стене. Пальцы не слушались, скребя по обоям вслепую, а Йошики не давал сосредоточиться, тщательно вылизывая ямку пупка, до резких обжигающих спазмов в паху. Оставив в покое выключатель, Сакурай резко вцепился Хаяши в предплечье, невольно желая поскорее заполучить дразнящие, но слишком уж медленные ласки. Йошики отреагировал тут же, зашипев и крепко сжав его запястье, удержав, не давая себя контролировать. Атсуши тяжело выдохнул, мучительно мотнув головой по подушке, и ахнул неожиданно громко от горячего, обжигающего чувствительную кожу дыхания внизу живота, прямо над членом.
Йошики будто нарочно медлил, с наслаждением водя кончиком языка по тонкой стрелочке темных волос вниз от пупка к паху, скреб ногтями бедра и явно издевался, не произнеся ни слова, не намекнув даже, будет ли у этого неожиданного нахальства какое-то продолжение. Атсуши закусил губу, быстро дыша, не утерпев и резко согнув одну ногу в колене, чувствуя, как Хаяши плавно улегся на живот, точно между его ног, и обнял под бедра, несколько раз облизнув головку члена, прежде чем взять ее в рот.
Он по-прежнему не умел почти ничего, но зачем-то все равно делал это, медленно и старательно скользя губами по напряженному стволу, вынуждая Сакурая тяжело дышать и опять хватать его за волосы. Пальцы подрагивали и сжимались, так хотелось намотать на руку эти длинные пряди, как следует дернуть, ткнуть лицом себе в пах, загнать член поглубже в глотку. Но именно потому, что так сильно хотелось, Атсуши и сдерживался, только стонать себе позволял, через раз абсолютно невольно выстанывая имя Йошики. А тот будто с ума сошел, мучая горячим ртом подрагивающий от напряжения ствол, сжимал губами темно-розовую головку, зачем-то выпускал почти сразу, гладя языком уздечку, а потом снова заглатывал так глубоко, как мог, давясь и покашливая. Пока не вынудил Атсуши нервно дернуться, до боли стиснув в кулаке его волосы на затылке, и выгнуться что есть сил, рухнув с напряженных локтей на спину.
Кончая, Сакурай вскрикнул что-то, уплывающим от удовольствия сознанием поняв, что Хаяши впитывает его оргазм, до конвульсии самой мелкой мышцы. Глотает – тяжело, несколько раз, и от этого снова хочется взвыть, немножко умирая от острого, неслыханного удовольствия.
- И что…. Что это было?.. – с трудом отдышавшись, спросил Атсуши, чувствуя, что Йошики все еще лежит между его ног, прижимаясь щекой к подрагивающему животу. - Ты зачем… Я ведь тебя никогда не заставлял…
- Спи, - коротко и глухо отозвался снизу Хаяши, и Сакурай почувствовал теплую ладонь на своем бедре. Успокаивающе гладя, эта ладонь дарила какую-то особую нежность, но Сакурай не мог, не хотел позволить себе просто уснуть после такого. Завозившись, он молча подтянул Йошики вверх и перевернул, подмяв под себя, чувствуя, как тот тут же мягко обнял его за плечи. Пару секунд внимательно глядя в пылающее лицо, Сакурай поцеловал его, неторопливо и вдумчиво исследовав языком рот, коротко прикусив напоследок припухшие губы, с видимой благодарностью заставляя их покрыться нежной краснотой, совсем не заметной в темноте.
- Ну, скажи, зачем ты это сделал? – снова тихо спросил он. Йошики приоткрыл глаза, скользнув одной рукой выше и обняв его за шею. Пожал плечами, уютно устраиваясь в объятиях.
- Тебе не понравилось?
- Понравилось. Но я не ожидал, что ты…
- Все равно бы случилось. Ты ведь хотел… Так почему не сейчас.
- Не только в этом дело, да?
- Может быть. Не думай.
- Йошики…
- Не думай. Просто спи.
Сакурай сдался. Слишком хорошо было, слишком замечательно в этой спасительной горячей тьме, чтобы допытываться о каких-то никому не нужных причинах. Он так хотел сейчас обнять Хаяши крепче, взять его так, чтобы душа замерла, оглушенная экстазом, но тот словно вытянул из него все силы, все соки, и глаза предательски закрывались. Атсуши глубоко вздохнул и провалился в сон, крепко обнимая Йошики, который в ответ мягко водил пальцами по его руке, глядя в потолок.
Он лежал и думал о том, что полночь далеко позади, начались новые сутки, и значит, уже двадцать четвертое декабря. Запустил пальцы в распущенные волосы Сакурая, усмиряя черных змей, и прижался виском к его горячему лбу. Атсуши так быстро уснул, привычно вздрагивая во сне - Йошики уже знал, что ему часто снятся дурные сны.
Думать еще и о Тайджи у него сейчас не было сил, но в груди что-то нестерпимо жгло, будто кислотой. Совсем не думать не получалось.

Плотнее запахнув куртку, Тайджи выскочил на улицу, и какое-то время стоял посреди куда-то спешащей толпы, хотя знал прекрасно, в какую сторону идти. Сегодня было холодно, так холодно, что дыхание вырывалось паром, и казалось, что ничто и никогда уже не будет способно согреть озябшие руки. Прикурив, Тай медленно пошел по краю тротуара, невольно обходя прохожих, а сигаретный дым царапал горло, заставляя кашлять – как после драки, когда отбитые легкие отказываются нормально раскрываться, вжимаясь в ребра.
Он знал, чувствовал, что главную в своей жизни драку уже проиграл. И это он, а не Хаяши, лежит сейчас на лопатках, и никогда больше не поднимется. Это он плашмя упал с недосягаемой высоты, это ему больно сейчас до крика. Ему, а вовсе не Йошики.
В баре было душно и накурено, дым висел слоями, разглядеть что-то – тот еще подвиг, но он разглядел. Этот профиль он узнает всегда, но Хаяши пока что его не заметил, а значит, есть несколько последних коротких минут перед тем, как все будет кончено.
…Когда Йошики позвонил так неожиданно, едва они разбрелись после короткого, но яркого выступления, и не своим голосом попросил о срочной встрече в этом баре, здесь, недалеко от Meguro Rockmaykan, Савада понял, что зовут его не просто так. Йошики все последние дни был сам не свой, то срываясь на всех, то часами просиживая в странной апатии, глядя на клавиши открытого рояля. Он собирал всех рано утром на репетицию, чтобы через час разогнать, а сам долго-долго сидел в пустой студии. Сначала Тайджи это злило, он несколько раз попытался высказать что-то, но получал в ответ неизменное молчание и странный, какой-то обреченный взгляд. Потом он как дурак волновался, нарочно оставался с Йошики один на один, пытался завести разговор, но без толку. Ему уже не слишком верилось, что совсем недавно этого человека он спонтанно и непонятно зачем поцеловал.
Вернувшись невольно к этому эпизоду, Тайджи прошел к барной стойке и поспешно заказал выпить. Йошики обернулся и посмотрел на него – через весь зал, через незнакомых людей, посмотрел прямо в душу, и Тай отодвинул бокал, к которому даже не прикоснулся.
- Весело новый год начинается, - бросил он, расстегнув куртку и усевшись напротив Хаяши. - Что за секреты? Кроме как здесь поговорить негде было?
Йошики смотрел в сторону, между его бровей пролегла резкая морщинка. Тайджи же обратил внимания, что лидер мучает свои руки, царапая костяшки ногтями, но как-то совсем иначе, не так, как бывало, когда он волновался.
Возможно, он нарочно выбрал этот бар с таким скоплением народа. Сказать Тайджи один на один, не зная, как тот среагирует, было бы слишком рискованно. Йошики никогда ни капли его не боялся, но сейчас, будто готовясь нанести удар, он неожиданно вспомнил слова Атсуши. Отдирать, так на живую.
- Ты уволен, - коротко сказал он, подняв взгляд от собственных рук, и в упор посмотрел Тайджи в глаза.
Пару секунд между ними царило напряженное молчание, Саваде показалось, что он ослышался.
- Что, прости?
- Я увольняю тебя из группы.
- Вот как.
На редкость спокойно Тай смотрел прямо перед собой. Сразу же, с первой секунды ошеломленно поняв, что слова Хаяши – правда. И более того, это окончательное и самостоятельно принятое решение, как и всё, что Йошики делал раньше. Как будет делать, должно быть, впредь. Только самолично, полагаясь лишь на свое мнение.
- И что так? – все еще стараясь хотя бы в душе держать нейтралитет, Тайджи пожалел, что не выпил тот бокал.
Йошики не выглядел ни испуганным, ни расстроенным. На его лице лежал отпечаток безмерной усталости, только взгляд изменился. Тай не мог поймать его выражение, сбивал с толку странный блеск, и он не сразу понял, что Хаяши отчаянно старается сдержать слезы. И это поразило, настолько, что говорить что-то уже было лишним.
Какое-то время они сидели молча, случайно встречаясь взглядами. Тайджи понимал, что, по идее, он должен сейчас бушевать и в лучшем случае орать на лидера, а в худшем – крушить столы и требовать взять слова назад. Но он знал, что Йошики никогда и ничего назад не возьмет. А еще было то самое ощущение принудительного полета вниз, когда до асфальта – доли секунд, но разум понимает, душа все осознает.
- Ты сам знаешь, что я не мог иначе, - подал голос Йошики. - Ты предал клятву.
- Какую еще клятву? – машинально пробормотал Савада. Вытащил помятую пачку, чувствуя, что просто не может не закурить вновь, и обнаружил, что сигарета, что он выкурил на улице перед баром, была последней. Последняя сигарета, последнее выступление, последний раз они с Йошики схлестнулись в символической драке, на сей раз – один на один.
И Тайджи понял, что уже проиграл. Понял во второй раз за последний час.
Йошики почти неосознанно сжимал руки, пока не понял, что царапает пальцы до глухой боли, и тут же прекратил, дыша медленно и глубоко, только бы не сорваться. Было так легко всё представить и проиграть в сознании с десятками возможных вариантов, но варианта, который случился в реальности, он предположить не мог. Не мог он заранее знать, что Савада будет сидеть напротив совершенно безмолвный, как каменное изваяние, от которого не исходит ничего – ни тепла, ни холода. И в тот раз, когда Тай поцеловал его – он тоже ничего не ощутил, только сердце резко подкатило к горлу.
- Это все, что я хотел сказать, - через силу вытащив из себя слова, Йошики поднялся на ноги.
- А остальные в курсе, что ты мне тут говоришь?
- Никто не в курсе.
- Так уж и никто?
- Я сам принял решение, Тай. И оно окончательное.
- Кто бы сомневался.
 
KsinnДата: Воскресенье, 08.09.2013, 13:52 | Сообщение # 24
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Йошики резко оттолкнул ногой стул и решительно направился к выходу, а пол уползал из-под ног, как зыбучие пески, и уже в эту минуту так хотелось все переиграть, развернуться и сказать, что пошутил. И пусть все остается как прежде, как было, они ведь как-то жили раньше, смогут и впредь. Но в ушах эхом, сменяя одни другими, звучали слова, от которых Йошики просто не мог взять и отмахнуться.
«Я не могу больше работать с Тайджи».
«Если ты будешь думать и рассуждать как друг, то просто не имеешь права поступить с ним так».
«Как друзья мы, возможно, предадим его. Но ведь и он предал».
У них не было никакой особенной клятвы. Никаких громких и пафосных слов. Никаких зашифрованных посланий в текстах песен. Йошики обернутся уже почти на пороге бара, глядя на Саваду, который впервые за все время, что они знали друг друга, не сорвался с места и не пошел следом, ведь разговор повис незаконченным. Он смотрел на него и понимал, что единственная клятва, которой все они негласно были связаны, заключалась в том, что ни для одного из них никогда не должно быть ничего важнее Х. Чего-то, что стало бы нужнее и необходимее, чем Х. Он четко увидел всю картину в целом, внезапно поняв, что интуитивно принятое им решение имеет под собой одну-единственную основу. Для Тайджи все более и более важными становились бесконечные конфликты, безотчетное стремление все делить поровну, от авторства песен до денежных знаков в контракте. Все эти мелочи день за днем отравляли, разрушали и без того шаткое равновесие, Йошики интуитивно почувствовал угрозу, подсознательно понял, что нужно сделать, но только сделав, осознал, что иного выхода не было.
«Это почти ампутация. После этого ничего уже не будет так, как прежде. Что ты готов ампутировать?»
На улице царил промозглый, теперь уже январский холод. Йошики открыл дверь, но не шагнул за порог, вместо этого присев за пустой столик в углу, подальше от скопления людей. Он знал, что поступил правильно, но все равно не мог отделаться от ощущения предательства и мучительной боли в груди, жжения в глазах, под веками. Хотелось спрятаться, как в детстве, и позволить себе рыдать в голос, выдыхая вместе с криком отчаяние.
«Ничего уже не будет так, как прежде».
На плечо легла чья-то рука, но он не обернулся, и так зная, что это Тай. Тай, который сейчас был дороже и нужнее всего на свете, именно потому, что Йошики только что потерял его, сам выбросил на обочину своей жизни в дальнейшем. Своей жизни в целом и жизни в Х в частности.
Тайджи знал, что как бы Йошики ни хотел, никуда он не убежит. И сейчас, неловко проведя ладонью по распущенным рыжим волосам, не чувствовал злобы или обиды. Была только боль.
- Внутри меня все умирает, - сказал он, садясь рядом с Хаяши, за его спиной, лишая необходимости смотреть друг на друга. - Ты помнишь, что до трехдневного выступления осталось всего пять дней?
- Я об этом сейчас не думаю, - глухо отозвался Йошики. Его плечи дрожали, Тайджи чувствовал это под тонким слоем плаща, в который тот кутался.
- Стоило бы подумать.
- Подумаю потом.
- Внутри меня… все умирает, - едва слышно повторил Савада. Это было то, что он сейчас чувствовал сильнее всего. - Ты меня будто пырнул чем-то, знаешь…
Йошики обернулся, близко-близко глядя ему в глаза, не отстраняясь и не сбрасывая его руки со своих плеч.
- Знаю.
«Но я люблю своего убийцу в тебе», - чуть было не сорвалось с губ Тайджи в ответ. Чуть было, но не сорвалось. Возможно, это был последний шанс сказать, но в глубине души он понимал, что уже не стоит. Время упущено. Йошики дважды уложил его на лопатки, дважды выиграл. В данном конкретном случае разделив победу пополам с Сакураем.
- Ты с ним, я знаю. Живешь у него, - неожиданно заговорил он, глядя, как слегка расширились глаза Хаяши. - Жаль.
- Что тебе жаль?
- Жаль, что будущего у вас… его нет. Так же, как у нас с тобой не было.
Он все-таки немножко мстил за себя, самую малость и наверняка невольно, но Йошики почувствовал, как заныло в груди. Тай все знал и все понимал, даже чуть больше, чем нужно было, и это настолько болезненно отозвалось в душе, что Йошики даже не заметил, что слова Тайджи слишком походили на признание.
- Увидим.
До Meguro Rockmaykan было всего минут десять пешком, но Савада не сказал ни слова, молча стоя рядом, пока Йошики ловил такси. А после они кружили по центру около часа, успев застать короткий снегопад, такой волшебный в новогоднюю ночь, но совершенно не нужный теперь. Молчание между ними установилось сразу и по обоюдному согласию, под дотошным взглядом таксиста в зеркале заднего вида, вместе с холодными пальцами Хаяши в руке Тая, вместе с медленно умирающим огнем в душе. Хотя Йошики знал, что бездумное пламя Тайджи сбить ничто не в силах.
«Будто оборвалось что-то…» - звучал в ушах голос Хидэ.
«Отдирай, Йо. Отдирай на живую...» - вторил ему голос Атсуши.
Йошики закрыл глаза и склонился всем телом в сторону, на ощупь уткнувшись Саваде в плечо, глубоко вдохнув знакомый запах его кожаной куртки. Тайджи молча кивнул, будто самому себе, глядя в окно и кусая губы, мягко проведя ладонью по чужим пушистым волосам.

Гудит, что-то гудит непрерывно, как глухой ветер в трубе. Или не ветер, или просто боль, сквозящая через пробитое отверстие в груди – ужасная зияющая рана, которую никогда до конца не затянет время.
Тайджи все три вечера, все три концерта ни разу не взглянул на Йошики, ни разу не позволил себе что-то спросить. Он понимал в глубине души, почему Хаяши так поступил, но было кое-что, чего понимать он не мог и не хотел.
Йошики выглядел нездорово, его заметно трясло, блестящая от пота кожа покрылась мурашками, и Савада знал, что ему сейчас очень больно. В гримерной дожидался врач, Тоши усиленно уговаривал друга идти туда немедленно, но тот почему-то не двигался с места, с силой вцепившись в металлический каркас кулис, и не сводил взгляд с уже пустой сцены. Люди расходились медленно, и полупустой зал еще шумел, как сердитое море, гул голосов возносился куда-то вверх, под несоизмеримо высокий потолок, такой высокий, что создавалось ощущение полного его отсутствия.
- Пойдем, я тебя прошу… Йоши, ты же еле на ногах стоишь, - Деяма, сам изрядно усталый и помятый, держал Хаяши за плечи, стараясь утянуть за собой.
Тайджи шагнул ближе, радуясь, что никто не обращает на него внимания. Уже не обращают. Он криво усмехнулся – должно быть, все в курсе. И Тоши тоже, и Пата, и Хидэ. Хидэ, который сегодня то и дело подходил к нему на сцене, но Тай знал, как спрятаться, чтобы остаться на виду. Широкие поля шляпы скрыли все, что нужно. И что не нужно – тоже.
- Иди, переоденься хотя бы, - подойдя к Тоши, тихо сказал он, глядя Хаяши в спину. Заворожено проследил за скатившейся между лопаток капельке испарины, поднял взгляд выше, рассматривая налипшие к плечам длинные волосы. И подумал почему-то, что Йошики дрожит от банального холода – мокрый весь, а зал огромный, и озябнуть так легко.
Взгляда Тоши Савада не видел, но чувствовал, хмыкнув только, и щелчком подбив шляпу чуть выше, открыв, наконец, лицо.
- Иди. Я с ним побуду.
- Только обещай, что вы не…
- Обещаю. Делить нам уже нечего.
Он готов был поклясться, что Йошики слышал эти слова. Они слишком долго жили под одной крышей, чтобы Тайджи не понимал и не чувствовал малейшие движения его души, особенно когда она настолько распахнута. Кажется, подойди ближе, протяни руку – и с легкостью можно будет достать еще бьющееся горячее сердце.
Дождавшись, пока шаги Тоши стихнут, Тай огляделся, молча забрал у кого-то из стаффа свою куртку и дернул подбородком, без слов намекая, что все лишние могут уйти. У него оставалось ровно несколько минут, и эти минуты, уже без злобы и сожалений, он хотел провести с Йошики.
- Простудишься, - сказал он, накинув на его плечи куртку. - Болван ты, что за мазохизм опять? Стоишь тут чуть ли не голый на ветерке, мокрый как мышь…
Хаяши слабо вздрогнул, почувствовав на плечах прикосновение, и вцепился в холодящий ладонь металл сильнее.
- Мы так не договаривались, - едва слышно прошептал он, слегка обернувшись через плечо.
- Ты о чем?
- Мы не договаривались, что вот теперь, под конец, ты вдруг станешь таким же, каким был когда-то. Заставив меня на последних минутах пожалеть о том, что я сделал.
Тайджи рассмеялся, громко, искренне и от души. В этом весь Йошики, до боли смахивающий на вора, который совсем не сожалеет, что украл, но очень, очень сожалеет, что теперь ему придется идти за это в тюрьму.
- Ты ведь считал меня угрозой, так? Я для тебя – заноза, инородное тело? Ты вырвал занозу, теперь все будет хорошо. Что ж ты теперь стоишь тут с таким видом, будто только что твой мир рухнул?
Йошики передернул плечами, резко скидывая куртку Савады, развернулся, в своей отчаянной полетности оказавшись вдруг дьявольски красивым: настолько, что Тайджи пропустил пару вдохов, залюбовавшись им совершенно невольно. Хаяши шла злость, шла до такой степени, что всякий раз хотелось позволять ему выплескивать ее. А на что – на ударные на сцене или на лицо бывшего теперь уже басиста своей группы – не важно.
Удар пришелся в челюсть. Тайджи было не привыкать, он оскалился, проведя пальцем по губе, пару секунд рассматривал после окровавленный след на руке. Скула онемела, смеяться было больно и неприятно, но он смеялся, потому что это единственное, что он сейчас мог.
- Что ж так слабо, Йо? Очень слабо. Давай еще раз.
Хаяши замахнулся снова, и глаза у него были в тот миг такими, что Тай понял – убьет. Убьет, если сможет, но не позволит смеяться над собой. И так просто, спокойно и без истерик, тоже не отпустит.
Перехватив его руку в крепком захвате, как делал это множество раз в драках, Савада резко сжал предплечье лидера, дернул и прижал к себе, с такой силой, что того слегка занесло, и они покачнулись, сцепленные будто бойцовые псы, пасти которых смыкаются замком.
- Что, не позволишь мне под занавес немного поглумиться? – кое-как удерживая брыкающегося Йошики, Тайджи грубо уволок его подальше в темный угол высоких кулис. Они были одновременно на виду у всех, и в то же время полностью скрытые от чужих глаз. А Хаяши – горячий, мокрый, отчаянно злой и до нелепости убитый своим же решением, все дергался, не желал сдаваться, особенно когда уже выиграл войну.
Глаза Савады пугали, успела мелькнуть мысль, уж не закинулся ли он чем-нибудь в ближайшие минуты после окончания анкора, но что-то подсказывало, что дело в другом. Йошики чувствовал, что вот так все и будет, но память о ночном такси в новогоднюю ночь была все еще слишком сильна. Тогда Савада был другим. Он и пару минут назад был другим.
- Что на тебя нашло?! – прошипев, Йошики снова дернулся, но вырваться из крепких рук было непросто.
- Ты на меня нашел, - тихо рявкнул ему в лицо Тайджи. - Ты… Нашел, растоптал, раздавил меня, понимаешь? Понимаешь ты, что наделал?!
- Решил шантажировать меня своей в будущем сломанной карьерой?
- Какой карьерой? Ты, идиот, так и не понял ничего.
Одной рукой крепко ухватив Хаяши за длинные растрепанные волосы, сжав их в кулак на затылке, Тайджи подтащил его к себе, заставляя запрокинуть назад голову, и впился отчаянно в крепко сжатые губы, еще хранившие остатки яркой помады. Йошики в его руках походил на змею и норовил вырваться, но сейчас, когда терять было уже нечего, Тайджи впервые применил к нему силу и ярость – ту самую, которой так часто давал выход в драке.
Хаяши глухо вскрикнул, чувствуя, как трещит сустав, и рванулся всем телом назад, уходя от неожиданной боли и неожиданной грубой ласки. Ладони Тайджи немедленно его отпустили и легли тяжело и жарко на талию, опять притянули вплотную, а губы мучили его рот так жадно, что Йошики сдался. И это совсем не походило на тот странный случай в студии, теперь в поцелуе была боль и легкий привкус крови, Тай все напирал, пока не прижал его к какой-то стенке, небрежно дернул висящий сбоку кусок плотной ткани, которой было прикрыто стальное сооружение закулисья. И разомкнул губы, чтобы тут же, дернув еще раз за волосы, впиться Йошики в шею, казавшуюся отчего-то такой контрастно белой, совершенно не обращая внимания на упирающиеся ему в плечи руки.
- Так он тебя взял? Силой? – невнятно шепча, Савада водил губами по мокрой коже, глубоко вдыхая запах Хаяши, почувствовав в какой-то момент, что тот будто перестал отталкивать.
- Вот, значит, что тебе нужно было, - Йошики вжался спиной в твердую поверхность и равнодушно уставился куда-то невидящим взглядом. Внутри все спеклось, голова кружилась, перед глазами дрожала вода. - Трахнуть меня? И все?
- Нет… Нет, нет, нет…
- Пошел ты.
Резко толкнув, он остался стоять, как был, глядя в упор на Тая, и этого его взгляда – не тяжелого, но от которого хотелось снять с себя кожу, – басист не выдержал. Ослабив хватку, он медленно провел ладонями по его напряженным плечам, заметив на плече Хаяши длинную царапину и пару заметных, но уже явно сходящих синяков.
- Я тебе не нужен, - устало сказал Йошики, чувствуя себя почему-то унизительно голым и медленно прикрывшись руками крест-накрест. - Тебе просто хочется мне отомстить, да?
Медленно сев на корточки, Йошики опустил голову на вытянутые вперед руки, сжавшийся в комок, беспомощный, будто ребенок, которого забила стайка других детей.
- …Но Сакурай тут совершенно не при чем. Между вами огромная пропасть и одна существенная разница. В нем есть любовь, а в тебе – только гордыня.
Тайджи почувствовал подступивший к горлу комок, нерешительно стоя рядом, и не знал, что лучше – попытаться доказать Хаяши, что он неправ, или просто провалиться сквозь землю.
- Я люблю тебя, - тихо сказал он, сам не до конца понимая, как решился.
- Давно ли? – глухо и насмешливо бросил ему хриплый голос. Йошики так и не поднял голову.
- Наверное, я всегда тебя любил.
Присев рядом, Савада мягко провел рукой по растрепавшейся макушке сжавшегося в комочек человека, который действительно был так ему дорог. Стоило только признаться – не себе даже, вслух сказать – и яростная боль улеглась, шепнув напоследок: «Ты сам все порушил. Ты его навсегда потерял». Склонившись ниже, Тай мягко поцеловал Йошики в затылок, обняв одной рукой вздрагивающие плечи, чувствуя, что тоже не сможет сейчас сдержаться.
- Прости, - тихо шепнул он, сглатывая все чаще, просто прикрыв глаза. Так легче было терпеть жгучую соль под веками.
- Уйди.
- Йо, прости меня…
- Уйди!
Хаяши выкрикнул это так отчаянно, будто старался выпустить сразу всю свою боль, и на этот раз совсем не физическую. Дрожа, он кое-как поднялся на ноги, неуверенно покачнувшись, будто разучившись ходить, и резким движением стер ладонью мокрые дорожки с лица. Тайджи видел, что это бесполезно. Общие слезы лились независимо от них обоих.
- Это ничего не значит. Я своего решения не изменю, - твердо произнес Йошики, а Тай вдруг почувствовал какую-то дурацкую умилительную нежность к этому человеку. Хаяши – как раненый зверь будет стоять до последнего, и, конечно, от своего никогда не отступит.
- Я и не просил. Просто прости меня за… за всё, - шагнув ближе, Тайджи опустил голову, снова тронув оставленный совсем недавно укус на его шее. Поцеловал ласково, нежно прикоснулся губами, как никогда и никого не целовал прежде. - И за это тоже.
- Тай…
- Я пойду.
Отпустив его и схватив куртку, набросив и не сразу попав в рукав, Савада медленно вышел из-за кулис и пошел вперед - через всю сцену к внешним ступенькам. Взгляд Йошики жег его. Как всегда. Без этого будет трудно и непривычно.
- Тайджи!
Зал давно опустел, но огни рампы еще не погасли. Тай запрокинул голову, вглядываясь в их слепящий, обжигающий свет, и улыбнулся, легко сбежав по ступеням вниз. И пока шел, мимо стальных ограждений, мимо персонала, по самому дну Tokyo Dome, придавленный застывшими в воздухе восхищенными криками толпы, в ушах звенел этот короткий отчаянный зов, это срывающееся «Тайджи!», запечатленное навсегда поцелуем в шею. И зияющей раной, которую никогда до конца не затянет время.

 
KsinnДата: Воскресенье, 08.09.2013, 13:53 | Сообщение # 25
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Около недели назад Сакурай отдал Йошики второй комплект ключей от своей квартиры. Это было весьма кстати, но Хаяши долго отказывался их брать, словно этот последний рубеж был чем-то, что он ни в коем случае не должен был допустить. Сакурай решил по-своему, просто подкладывая связку каждый раз ему в сумку. Брал измором.
Йошики тихо открыл дверь этими самыми ключами, хотя сам не понимал точно, зачем крадется. Атсуши, наверное, все еще ждал его у служебного входа в Tokyo Dome на машине, как они и договаривались. Это было вчера, прошли всего сутки, а Йошики казалось, что пролетело полжизни.
Шея и спина предательски болели, в теле горела каждая мышца и ныла каждая кость. Но сейчас все это настолько не имело значения, будто что-то маловажное и несерьезное – пройдет. Если прилечь и немного отдохнуть – пройдет все, кроме душевной боли.
Не включая нигде свет, Йошики тихо прошел в комнату, сел на краешек смятой постели, скользнув по ней взглядом. В окно лился свет уличных фонарей, и это было лучше, чем изобличающая лампочка, открывающая все, что должно быть сокровенным.
Он так и не сказал Атсуши, что возвращается в Лос-Анджелес на следующий день после финального концерта. Завтра утром он сядет в самолет и через двенадцать часов окажется в другом мире, где не будет места прежним, родившимся здесь, чувствам. Где изначально не было места для Тайджи. И он, Йошики, так безжалостно отсек то, что не смог контролировать. Не только сложно уживающегося со всеми друга, не только талантливого, но такого нетерпимого коллегу. Но и человека, который его любил.
Хаяши медленно лег на постель, не раздеваясь, свернувшись клубком и поджав ноги. Даже сейчас ему слабо верилось в то, что Савада говорил не под действием ситуации и сгоряча. Но яркий засос на шее горел вполне ощутимо, а значит, приходилось верить.
В усталом измученном мозгу мелькали какие-то бессвязные мысли, отрывистые картинки последних месяцев, начиная с июля. Тайджи не лгал. Но что изменилось бы, скажи он раньше? Ни о какой взаимности не могло быть и речи, он ведь женат, сам этого хотел, он ведь, черт возьми, был вполне счастлив и имел все. А Йошики… А Йошики был действительно рад сейчас, что не знал ничего и даже не подозревал о истинных причинах поведения Савады. Потому что все его мысли были заняты совершенно другим человеком.
Он приоткрыл глаза и бездумно уставился в стену, невольно сильнее утыкаясь в подушку, которая хранила слабый запах духов Сакурая. Его волос. Его самого. Может быть, некоторые события в жизни действительно предопределены.
Если Тайджи делал то, что делал из-за него – значит, Йошики ошибся. И зря лишил его места в группе. «Если кого и выгонять – так только себя» - думал он, слыша, как тикают часы на стене. Атсуши должен бы уже вернуться, ему ведь наверняка сказал кто-нибудь, что ждать нет смысла. Йошики лежал и чувствовал себя отчего-то как смертник, приговоренный к казни на рассвете. А до рассвета оставались считанные минуты.
Ключ в замке заскрежетал тихо и деликатно, но Хаяши все равно вздрогнул. Не шелохнувшись, он приоткрыл глаза, но продолжал лежать, вслушиваясь в такие знакомые, и ставшие за короткий срок родными, шаги.
Сакурай всю дорогу до дома едва сдерживался, чтобы в бешенстве не влететь нарочно во что-нибудь. С одной стороны, не было ничего удивительного или нового в том, что Йошики просто взял и уехал после окончания концерта, не потрудившись найти его или хотя бы вспомнить, что его будут ждать. С другой – Атсуши искренне хотел сейчас как следует встряхнуть эту рыжую дрянь, зная, однако, что никогда этого не сделает. И открывая дверь своей квартиры, он почему-то был уверен, что Йошики сегодня поедет точно ночевать к себе.
Сев на постели, Хаяши молча смотрел на темную фигуру напротив, по-детски пожав плечами, будто за что-то безмолвно извиняясь. А Сакурай все смотрел на него и не понимал, как и почему вся злость, которую он так трепетно гонял, словно яд по телу, сейчас куда-то испарилась. В темноте он все-таки немного различал очертания сидящего перед ним Йошики, и тяжело опустился на колени рядом с кроватью, совсем как тогда, в номере отеля в Сайтаме.
- Сволочь ты, - пробормотал он, беря его руки в свои и мягко дотрагиваясь губами до ледяных запястий. - Зачем сбежал?
- Я не сбегал…
- А я ждал тебя. Ждал. Так долго.
Йошики мучительно выдохнул, высвободив одну руку и мягко проведя ладонью по гладким волосам Атсуши, собранным в хвост. Аккуратно распустив, зарылся пальцами в длинные пряди, мягко спустился прикосновениями к шее, провел рукой по плечу и сжал, потянув к себе. Ненавязчиво и как-то очень слабо. Но Сакурай тут же подался к нему, привычно перехватил под талию, легко укладывая чуть дальше, на центр постели, и улегся сверху, со вздохом уткнувшись в теплое местечко между шеей и плечом. Именно туда, где горел укус Савады.
- Теперь всё, - прошептал Йошики, обнимая его обеими руками.
- Он ушел?
- Да.
- Без скандала?
- …Почти.
Приподнявшись, Атсуши внимательно посмотрел на него, и Йошики отвел взгляд, не в силах смотреть. Электрический свет, мягкий и неяркий, сейчас кажущийся ослепляющим, брызнул в глаза, когда Сакурай включил ночник над кроватью, все еще держась на одной руке, другой медленно убирая с чужой шеи длинные пышные пряди волос.
- А я был прав, - задумчиво протянул он, глядя на темный синяк от укуса. - Он и правда любит тебя. Или лучше сказать «любил»? Теперь он будет очень долго тебя ненавидеть.
Йошики закрыл глаза, с трудом стараясь удержать судорожно срывающееся дыхание. Он был бы куда больше рад, если бы Атсуши просто рявкнул снова, что если Тайджи Савада полезет к нему еще раз, то он вышибет ему мозги. Лучше бы это сказал, чем так.
- Долго?.. – едва слышно переспросил он, сжимая и комкая майку Атсуши на плече.
- Долго. Пока не освободится от тебя. А это сложно.
Помолчав, еще какое-то время рассматривая след чужой страсти на шее Хаяши, Сакурай склонил голову, осторожно коснувшись потревоженного места, и принялся покрывать короткими поцелуями, словно это могло стереть с кожи позорный след. Йошики обнял его крепче, поцеловав в ответ в лоб и в висок, понимая, что не сможет сказать ему. Сказать, что завтра утром этот их крохотный мирок, появившийся так спонтанно, будет разрушен. И доживает сейчас последние часы.
- Постоим на краю, Аччан? – спросил он, и не узнал собственный голос. По шее снова прошлись ласковые теплые губы.
Сакурай обнял его крепче и погасил свет.
- С тобой – хоть вечность.
…Утро выдалось на редкость холодным.
Йошики дрожал всем телом, медленно одеваясь, боясь разбудить Атсуши. Тот спал так безмятежно и глубоко, и хотелось верить, что он не потревожит этот сладкий утренний сон.
Надев одну из его рубашек вместо своей, Хаяши медленно прошел по квартире, зачем-то остановившись в кухне. Подолгу задерживал взгляд то на кофейнике, то на каких-то исписанных листах на подоконнике. Взяв и пробежав глазами по одному из них, Йошики медленно сел на стул, повторяя про себя одну и ту же строчку в тексте. «Поцелуй на прощание» - это слишком банально, не нужно, но он чувствовал, что иначе не сможет.
Вернувшись в спальню, он медленно раздернул плотные шторы, впуская в комнату серый рассвет, а потом присел на кровать. Спящий Атсуши обнимал подушку и вопреки обыкновению спал очень спокойно. Невольно Йошики вспомнил ту ночь в своей квартире, когда измученный, пьяный Аччан открыл ему душу. Наверное, тогда все и началось по-настоящему. Не с ворованных поцелуев, не с противостояния кто кого, не с охоты друг на друга. Во всем этом не было настоящих чувств, чувства зародились тогда, в середине ночи, в первом откровении.
Наклонившись, Йошики мягко поцеловал расслабленно сомкнутые во сне красивые губы, стараясь запомнить, как это – целовать их. Сакурай слегка сбился с дыхания, ровно на секунду, чтобы потом задышать так же спокойно и ровно. Обнять его за плечи, снова и снова целовать в уголок губ, в скулу, в горячий висок – и никогда, никогда не отпускать. Йошики действительно сейчас хотелось только этого.
Вылет его рейса в шесть утра, завтра в это же время он будет в Лос-Анджелесе. Снова часовые пояса, снова украденные, отданные черту долгие часы между небом и землей. Вещи давно собраны, кроме тех, что останутся здесь, в квартире Атсуши. Может быть, это жестоко, но Йошики искренне считал, что лучше уж так, чем непонимание, упреки, долгое прощание, кричащий взгляд черных глаз, и общая, на сей раз, боль.
Еще раз прикоснувшись легким поцелуем к любимым губам, а после медленно натянув краешек покрывала Сакураю на плечи, Йошики нехотя отпустил его, разомкнув сонные объятия. И ушел, забрав с собой ключи и закрыв дверь, так тихо, чтобы не щелкнул замок.

Хисаши проскользнул в прихожую, стараясь не шуметь, и сразу же оглядел вещи на вешалке, не сдержавшись, и пнув ботинок Сакурая, валяющийся под ногами. В квартире царила тишина, не было слышно даже привычного гомона телевизора, и тишина эта угнетала, рождая тревогу. Имаи поспешно шагнул к ванне и распахнул дверь, с облегчением вздохнув. Меньше всего ему хотелось сейчас обнаружить там своего склонного к необдуманным импульсивным глупостям друга.
На кухне что-то тихо громыхнуло. Хисаши расстегнул куртку и медленно пошел на звук, остановившись в паре шагов за спиной сидевшего, сгорбившись, Атсуши. Из пепельницы, забитой окурками, струился, закручиваясь петельками вверх, сизый сигаретный дым. Эта пепельница, несколько пустых бутылок на столе и сам Сакурай, лица которого за завесой спутанных волос Хисаши видеть не мог, почему-то вызвали острое желание схватить этого придурка за плечи и как следует приложить башкой о стену.
- Ты совсем сдурел? – хмуро поинтересовался гитарист, ногой выдвинув свободный стул и сев напротив. - Заперся тут, телефон вырубил, опять пьешь. Не надоело?
Атсуши не ответил. Имаи вообще сомневался, что его слышат.
На столе лежала растрепанная газета, судя по дате – недельной давности. Хисаши машинально взял ее, тут же упершись взглядом в большую статью с фотографией Х полным составом, и сообщением, что группа приостанавливает концертную деятельность, отбыв в США для подготовки к своему американскому дебюту.
- Вот так вот.
От неожиданного, такого ясного голоса Атсуши, Имаи вздрогнул, отложив газету. Сакурай провел рукой по волосам, сгребая их пятерней и убирая с лица. Его неожиданно трезвый и спокойный голос пугал сильнее, чем осунувшееся лицо с обширными синяками под глазами. Пересохшие губы снова крепко сжали фильтр почти докуренной сигареты.
У Хисаши очень рвалось с языка острое «А я предупреждал», но поглядев на Аччана, он только хмыкнул едва слышно, и тоже закурил. В одной из бутылок на столе оставалось немного коньяка, но Имаи решил, что другу он нужнее.
- И не сказал. Вообще ни слова. Будто все это было так…
Атсуши протянул руку, подтащив к себе газету, и с каким-то мазохистским наслаждением раздавил окурок о бумагу. Тер и тер, так сильно, будто мог свести с сероватых листов ненавистное ему изображение.
- Ты знал, что он уедет, - слабо возразил Хисаши, хотя понимал, что не стоит спорить. Не стоит вообще что-то говорить.
- Одно дело знать, что он уедет когда-то там. Другое дело – проснуться и понять, что тебя бросили.
- Он просто уехал.
- Сбежал. Просто сбежал, трусливо поджав хвост, потому что…
Оборвав себя на полуслове, Сакурай прижался спиной к стене и слегка откинул назад голову. Он был сильно пьян – похоже, пил, не трезвея несколько дней. Хисаши смотрел и не верил. В голове не укладывалось, что этот человек вообще может настолько сильно переживать из-за любви. Любви неправильной, спонтанной, какой-то уродливой и неясно откуда взявшейся. Имаи сомневался, что Сакурая отпустит в ближайшее время. Или даже не ближайшее.
Посидев еще пару минут, он поднялся на ноги и заставил Атсуши встать. Отвел его в комнату, свалив на постель, а сам вернулся в кухню и принялся собирать пустые бутылки, мыть посуду с остатками еды, не понимая, зачем делает это. Возможно, потому что таких глаз, какие увидел у Сакурая, он не видел больше ни у кого. Отчаяние, злость, тоска и растерянность, как у брошенного на произвол судьбы ребенка.
Атсуши не спал.
Он лежал, прислушиваясь к звукам в своей квартире, отчаянно цепляясь за слабые ощущения-воспоминания сквозь сон, почти иллюзорные. Он даже не был до конца уверен, не приснились ли они ему. Не приснилось ли ему вообще все от начала до конца, включая Йошики и их непонятную страсть.
«Трус ты, Хаяши. Кто бы знал, какой ты трус», - думал Сакурай, закрыв глаза. В полудреме ему теперь все время казалось, что кто-то раздергивает в комнате шторы, мягко целует его, а потом обнимает, чтобы никогда не отпускать.
 
KsinnДата: Пятница, 11.10.2013, 20:25 | Сообщение # 26
Генералиссимус
Группа: Друзья
Сообщений: 3885
Награды: 20
Статус: Offline
Эпилог
Try to close your eyes,
See the blinding lights,
If it's blue or white,
Can you picture my love?

© VIOLET UK – Blind Dance


2008, февраль


Когда Йошики открыл глаза, в комнате все еще царил полумрак, очень знакомый, настолько, что на пару секунд перехватило дыхание. Он не помнил ни одного конкретного пробуждения в этой квартире, но четко ощущал – все это уже было. И темный матовый свет сквозь плотные бежевые шторы, и странная тишина, неповторимая, звенящая, не нарушаемая ничем. Йошики всегда казалось, что время здесь не властно, что здесь оно бежит по каким-то своим законам.
Сакурай спал, привычно обнимая его одной рукой поперек талии, прижавшись к спине. Шею под волосами приятно грело теплое дыхание, и Йошики боялся пошевелиться. Почему-то некстати он вспомнил сейчас, как когда-то точно так же проснувшись, старался выбраться незаметно из плена обнимающих рук, а потом сбежал. Пожалуй, это был один из самых трусливых его поступков в жизни, и он искренне не понимал, как после этого Атсуши с ним вообще заговорил.
Электронные часы на прикроватной тумбочке мигали цифрами «00:00». Йошики усмехнулся, устраиваясь удобнее и опять закрывая глаза. Сколько сейчас времени – совершенно не важно. Они с Сакураем попали во временную петлю, и когда придет час выбраться, определят тоже сами.
Только сейчас он сообразил, что они даже не разделись и не легли спать нормально. Атсуши не переоделся с дороги и спал в том же, в чем был, когда встречал его в аэропорту. А сам Йошики, отнюдь не привыкший спать в одежде, даже домашней, почему-то сейчас чувствовал уют, тепло сворачивающийся в груди, какой-то мягкий теплый шар, который греет, но не обжигает. Этот мерцательный пульсар на уровне сердца появился совсем недавно, несколько часов назад. Знакомое чувство-ощущение, которое Хаяши замечал, только когда рядом был Сакурай.
Должно быть, утро и большую часть дня они уже давно проспали. Не хотелось смотреть на собственные часы, вставать, вспоминать, какой вообще сейчас год, какой месяц, какой день. Здесь, в этой квартире, даже воздух казался тем, прежним, отчетливо напоминающим и отчаянно-жаркую зиму 1991-го, и пронзительную осень пятью годами позже, и потом, еще через два года – бессильную боль, сильнее которой Йошики никогда ничего не испытывал.
Атсуши тоже давно проснулся, но не шевельнулся, только обнял чуть крепче, прижимая его за пояс к себе. Знакомо и мягко уткнулся лицом в волосы на макушке, чмокнул даже, кажется, так непринужденно, будто Йошики – ребенок, которого так привычно можно целовать в затылок.
- Это лишнее, - его тихий низкий голос с оттяжкой в хрип резко разрезал тишину.
- Что? – шепнул в ответ Хаяши, накрыв его руку своей, по старой давно установившейся привычке начав водить кончиками пальцев по тонкому длинному запястью.
- Мысли эти. Я знаю, что они всегда с тобой, в твоей упрямой голове, но…
- Ты ведь сам вспоминал. Нет?
Йошики почему-то улыбнулся затянувшейся паузе и тихому вздоху за спиной. Сакурай мог врать кому угодно, но только не ему, особенно вот так, когда между ними из преград – только собственная кожа.
- Вспоминал, - выдохнул он, снова зарывшись носом в его волосы на макушке. - Мне тебя так убить тогда хотелось, ты бы знал только.
- Кишка тонка.
Улыбнувшись, Йошики повернулся к нему лицом, не давая разомкнуть объятия. Провел пальцами по знакомым чертам, несколько утратившим из-за недавнего сна былую вызывающую четкость.
Атсуши кивнул, молчаливо сдаваясь и не споря. Это Хаяши в нем всегда любил. Никто другой не умел с таким достоинством признавать правду, показывая, что подобное ни капли не обидно. Почему-то опять вспомнился Тайджи Савада, хотя думать о нем Йошики позволял себе очень редко. Точнее, почти совсем никогда, несмотря на то, что их всевозможные упреки и претензии друг к другу кончились давным-давно. Но болезненную гордость Савады, гордость, которой Йошики не встречал в людях ни до, ни после, он сейчас мог отнести к числу пороков. А Сакурай умел соглашаться, умел кивнуть, полностью признавая чужое мнение. Такая потрясающая сила в ведомости, добровольное подчинение, преисполненное достоинства.
- Не смотри на меня взглядом влюбленной женщины, - сказал вдруг Атсуши, не сводя с него темных глаз. - Ты ведь знаешь, я могу вынести многое, только не этот твой взгляд.
Йошики сел, нехотя выпустив теплую руку. Разом стало пронзительно холодно, он попытался слезть с постели, но Сакурай будто играючи поймал его и уложил обратно, устроившись сверху. Как когда-то давно. Просто накрыл собой, уткнувшись лицом в сгиб шеи, дыша медленно и очень горячо. Раньше он непременно удерживал его за запястья, подчеркнуто аккуратно – с силой, но боясь сделать больно. Это тоже сводило с ума, Йошики не мог припомнить, чтобы хоть кто-нибудь обращался с ним бережнее. Это тоже подкупало, резало без ножа.
- Я не люблю, когда ты так говоришь. Ты же знаешь, - только на такой слабый протест его и хватило. Хаяши не нравилось чувствовать себя женщиной, не нравилось, когда его на этом ловили, но Сакурай каждый раз нарочно ловил, может, просто чувствуя родственную душу. Он сам – слишком мягкий, и характер у него в чем-то очень женский.
Глядя сверху вниз в лицо только проснувшегося Хаяши, Атсуши видел каждую новую морщинку, каждую тень, появившиеся за время, что они не виделись. Почти полтора года, семнадцать месяцев не могли изменили его слишком сильно, но изменили. Запустив пальцы в не уложенные карамельные волосы, Сакурай пригладил их, поняв, что именно показалось ему другим.
- Они стали длиннее, - сказал он, на ощупь лаская прядки. Йошики приоткрыл глаза, глядя на него все еще слишком сонно. Атсуши почувствовал, как с одному ему слышным свистом сердце в груди ухнуло куда-то вниз, и обругал себя за такие эмоции. Видно, стареет, становится излишне чувствительным и сентиментальным.
- Мне больше не хочется их стричь, - невольно слегка прижавшись к его раскрытой ладони щекой, Йошики опять почти дремал. Тяжелые веки опускались, наплывал сон – мягкая послеполуденная дремота, приятная, как последний луч закатного солнца на коже.
- Станешь снова моей длинноволосой принцессой, Хаяши? – улыбнувшись, спросил Сакурай, зная, что этого не будет уже никогда. Не в этой жизни.
Йошики вместо ответа с некоторым трудом поднял руки и тепло, лениво обвил его ими за шею, притянув ближе. Сакурай поддался, расслабившись, чувствуя, что и на него так легко наплывает сон, будто яд, и яд этот принадлежит Йошики. Но отравиться еще на час-другой несомненно приятно. И Атсуши не стал сопротивляться, засыпая, успев только поймать одну старую абсурдную мысль. Если бы тогда, почти двадцать лет назад, его влечение к Хаяши строилось только на зрительном образе – они никогда бы не зашли так далеко. Так далеко, что проще теперь уже идти вперед, чем пытаться куда-то свернуть или остановиться.
Уткнувшись в родную теплую шею, Сакурай, как ни старался, не мог понять, что у Йошики за духи. Тот пах сладковатой еле ощутимой смесью мужского и женского, чуточку свежим шампунем и совсем немного – изнеможением. И коньяком.

- Ты надолго в этот раз в Токио?
Подняв глаза, Йошики неопределенно пожал плечами и завозился, устраиваясь удобнее. Полулежать в объятиях Сакурая было на удивление удобно, хотя и тесно. Все-таки спать вдвоем проще, чем смотреть телевизор.
Атсуши сам не помнил, когда в последний раз его включал. Иногда, играя с дочерью, он смотрел что-то, какие-то мультфильмы, но даже содержание ускользало от сознания. Сейчас, в освещенной лишь слабым холодноватым светом экрана комнате, не было нужды действительно следить за сюжетом много раз виденного фильма, но он следил. Следил так, будто все прошлые разы неизменно упускал что-то очень важное.
- Так надолго? – снова спросил он, слегка прижавшись щекой к волосам Йошики.
- Может быть, на неделю. Может быть, через три дня вернусь в Лос-Анджелес, - спокойно ответил тот в своей излюбленной манере. - А может, останусь на месяц. Я не знаю, что будет со мной завтра, Аччан, а ты спрашиваешь, надолго ли я в Токио.
Аччан. Йошики не часто звал его так. Этим мягким именем, совсем не интимным, а ставшим уже чем-то вроде сценической составляющей образа, Сакурая называли очень многие, и родные люди, и друзья, и даже совершенно не знакомые. Фанаты, например. Почему-то они считали себя вправе обсуждать его, называя при этом «Аччан», и было в этом что-то неправильное. Поэтому Хаяши очень редко звал его так, чаще всего вообще обходясь без какой-либо формы. И слава богу.
За окном колыхалась синяя мгла. Забавно это, наблюдать из одной точки смену цветового спектра: непроглядно-черный на серый, серый на темно-сизый, грязно-голубой, охровый, красно-кирпичный, снова серый и, наконец, аметистовый. Один день, от заката до рассвета, один цикл, непременно заканчивающийся пронзительной сиреневой синью. Может быть, Йошики прав, считая фиолетовый цвет самым неземным и невероятным, симбиозом всего.
На экране убили Бонни Паркер. Сакурай не любил этот момент больше всего, всегда отворачивался, будто происходило что-то постыдное.
Йошики лежал в его руках, поджав ноги. Взглянув на него сверху, Атсуши увидел, как влажно поблескивают его глаза сквозь ресницы, и почему-то улыбнулся. Клайд Бэрроу произнес свою судьбоносную фразу, задыхаясь в пыли, и пыль эта была такой осязаемой, такой реальной, что хотелось кашлять. Для них и в самом деле уже не существовало завтра.
- Можно было посмотреть что-нибудь не такое печальное, - тихо сказал Йошики, завозившись. Спать не хотелось, но стряхивать странное сонное оцепенение – тоже. В конце концов, ему давно не было так тепло. Даже с этой непонятной ноющей болью где-то в районе третьего ребра, даже на фоне истории уродливой гангстерской любви. Хотя он искренне был уверен, что Атсуши считает такую любовь идеальной.
- Для нас не существует завтра, - медленно, будто говоря это сам себе, произнес Сакурай. На экране шли американские титры, их обычно не дублировали. - Вдумайся, сколько настоящего в этих словах.
- А ты еще спрашивал, надолго ли я в этот раз в Токио.
Единственный источник света – холодный отсвет телевизора. Единственный источник тепла – свернувшиеся в теплый клубок двое. Один плюс один равно один. Странная арифметика, но единственная по-настоящему правильная. Когда двое по-настоящему вместе, они уже не двое, а одно.
Сакурай щелкнул пультом телевизора, выключая его. Йошики, пару секунд подумав, решительно повернулся к нему лицом, уткнулся в плечо и сполз ниже, прибиваясь под бок, как ребенок, который хочет спастись от чего-то очень страшного, например, от темноты. Или мистического ужаса перед несуществующим завтра.
Атсуши медленно натянул ему до плеч смятый плед.
- А завтра? Снова сбежишь?
- Завтра будет завтра.
До рассвета миллионы микросекунд. Целая вечность в сгущающемся аметисте. Сакурай взглянул на часы, улыбнувшись, и тоже сполз ниже, свиваясь в клубок с пригревшимся возле него Йошики. В позе эмбриона есть что-то удивительное, стоит только лечь так, и кажется, что дальше непременно все будет хорошо. По крайней мере, появится иллюзия, а из иллюзий, как известно, состоит жизнь.
- Я вспомнил сейчас, как ты чуть не умер, - в полной тишине голос Йошики был слишком четким, слишком живым, чтобы говорить о смерти. Пускай даже у Хаяши с ней вечный менуэт.
- А я вспомнил, как ты.
До рассвета не больше мгновения. Одно короткое смыкание ресниц. Гладя одной рукой темные волосы Сакурая, Йошики понял, что не может думать о том, что будет завтра, потому что завтра пока еще действительно не существует. Он думает только о том «завтра», которое случилось, вернее, не случилось у них в девяносто шестом.
- Помнишь…
Где-то под окнами горел уличный фонарь, бросая отсвет на приоткрытую оконную раму, тень от которой лежала на стене крестом.


To be continued
 
Форум - J-rock, Visual kei - J-rock группы - J-rock фанфики » Фанфикшн. Фанфики j-rock, j-pop » R (Restricted), NC (No Children) » Разомкнутые объятия (NC-17 - Sakurai/Yoshiki [X-Japan, BUCK-TICK])
Страница 2 из 2«12
Поиск:

Хостинг от uCoz